Наложница Судьбы

Сильны любовь и слава смертных дней, И красота сильна. Но смерть сильней. Джон Китс

PovЭнни       Дикий холод в смеси с каплями дождя привели меня в сознание и вырвали из длинной очереди к Всевышнему. Все тело, словно онемело, будто не мое вовсе. Высокая тень неподвижно и безмолвно возвышается надо мной во всем своем величии. Я знала, что это ты. Я всегда буду чувствовать тебя всем телом, всей моей сущностью.       Слезные брызги соленых вод падают каплями на мое лицо, приводя в чувство. Превозмогая всю слабость, которой накопилось во мне слишком много, я встала и осмотрелась вокруг. Острый пепельный обрыв уходил далеко в океан и резко кончался, словно надломился под тяжестью аспидно-серых туч. Слышался рев ледяных валов, разбивающих маленькие разбросанные скалы-островки, возвышающиеся на несколько метров над гладью зеркальной воды. — У тебя бывает такое ощущение, что ты сделала что-то не так? И мучительно хочется вернуться «в ту жизнь» и все исправить? — послышался голос Шу где-то вверху и как-то слишком далеко от меня. — Надо менять только настоящее, но никак не прошлое. Прошлое — это ты. Скажи ему спасибо и иди дальше. Я лично так считаю. — Я ответила ему немыслимо спокойно, будто все что было вчера — это всего лишь несуществующий сон, — Где мы? — На краю света. Именно такой смерти ты достойна, — произносишь этот смертельный приговор с присущими только тебе легкостью и бездушием, — Иного пути для тебя нет. — Но ты же мог меня спасти от этой участи, — сокращаю расстояние между нами на несколько метров и заглядываю в твои глаза, пытаясь найти там, что-то еще, кроме холода, — Но почему не спас? — Ты еще не поняла, глупая, — произносишь слова с насмешкой и улыбкой на мраморном лице, которую до безумия хочется сорвать, заглянуть по маску, но я боюсь там увидеть пустоту, — Я никогда бы не стал просить за твою никчемную жизнь, отдавать свою в обмен. Молить отца о пощаде такой девчонки, как ты Энние, — впервые произносишь мое имя полностью, что не предвещает ничего хорошего. — Наше временное увлечение друг другом закончилось, путешествие по душам подходит к концу и пора платить за проезд. Все что было между нами — это иллюзия, придуманная самими нами. Понимаешь?       Да, теперь я все понимаю. И это понятие — «похудение сердца» стало мне тоже ясным. Ты разложил все понятия и теоремы по полочкам, чтобы забыть и только изредка смахивать с них пылинки. Когда-то в мире может быть разработают лекарство от анорексии сердца нового типа. Об этом напишут в газетах, расскажут по телевидению и по радио. Ну, а я стану очередной жертвой этого непобедимого заболевания. Раньше было не так: человек был более уверен в себе, он имел какую-то опору в жизни, он во что-то верил, чего-то добивался. И если на него обрушивалась любовь, это помогало ему выжить. Если сегодня любовь приходит к человеку, она пожирает его, как огонь стог сухого сена. Нет ничего, кроме неё, и она становится необычайно значительной, необузданной, разрушительной, испепеляющей. Сегодня же у нас нет ничего, кроме отчаяния, жалких остатков мужества и ощущения внутренней и внешней отчуждённости от всего. И когда ты меня предал, во мне что-то сломалось — мой мир, из которого ты вытаскивал по кирпичику. Сначала это не ощущалось так остро, как сейчас — ведь остался один зыбкий фундамент из песка. — Ты правда спал с ней? — Эти слова сами по себе выскочили из мыслей, как стрелы, и слетели с языка. — Нет. — Чувствую, мне пытаются подсунуть протухшее мясо — неправду. Только одно мне противно, и только одного я не переношу — отговорок, пустых слов, вранья — меня от них тошнит! Это были те вещи, которые я хотела сказать ему. Но я знала, что они ранят его, может даже, заставят измениться, а я не хочу этого. Поэтому я похоронила их, и позволила им ранить себя.       Сейчас больше всего хочется заплакать, как в старых добрых фильмах. Подходишь ко мне ближе, я пячусь назад, но скоро останавливаюсь, чувствуя, что до пропасти остается лишь несколько метров. Наклоняешь голову вниз, хочешь поцеловать в губы на прощание, но не даю. Краткий поцелуй в волосы — на этом ты решил закончить нашу драму. Позволяю тебе достать пистолет и направить черное зияющее дуло на меня: — Я не приду на твои похороны. — И не нужно…       Стало страшно. Наконец-то… Хочется растянуть этот момент, как можно дольше. Затянуться любимой сигаретой: до фильтра, до конца. Подольше посмотреть на твое прекрасное лицо. Да, красивым ты был, как бог, но оказался гнилой внутри. В ту секунду, когда мы встретились, я поняла: в тебе есть нечто такое, что необходимо мне. Как оказалось, это вовсе не «нечто»… это ты целиком. Плохо мое дело! По-видимому, у меня образовалась душа. Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда «душа в душу», «равнодушно», «душегуб», но душа… Это… очень опасно. Неизлечимо. Есть два пути избавить меня от страданий: продолжительная любовь или быстрая смерть. Первое ты мне дать не можешь, а второе — пожалуйста! Я не боюсь умереть. Сейчас я не вспоминаю ни сестру, ни мать или отца. Просто ко всем разная любовь. Семья — это четкая арифметика, а Шу — точная физика. Смерть одного человека — это лишь смерть; смерть двух миллионов — уже катастрофа. Поэтому ничего важного не произойдет, если все радары Земли больше не найдут меня на ней. Такова Судьба — и я ее Наложница.       Свист пули прервал мои мысли, разорвав тонкую мембрану тишины и спокойствия. Кровь застыла в жилах на мгновение, хотя нет — навсегда. Осталось прощаться с тобой — мысленно. Надеюсь встретится с тобой: в следующей жизни, в будущем посте, в чужой постели… Раз — тук, два — тук, три — тук — внутри отстукивало сердце, считая время до конца своей работы, как заводные часы. Осталось только пружинке полностью размотаться… А завести сзаново не получится… ключ был выброшен вместе со мной в океан… — Энни! — Шу! — твои глаза, словно окна и я смотрю в них, а имя, на вкус, как смесь аммиака с ацетоном, залпом выпитая. Наверное, потому что я умерла…