Мы дети со станции Детдом

страница вставлена. «оранжевый №5»

— Ты слишком много ешь! Посмотри на себя. Скоро тебя пригласят сниматься в кулинарной передаче "Тетушка Салли и стол"! В качестве толстого мальчика-дегустатора! — Ха-ха-ха! Са-а-алли! Что у нас сегодня на обед?! — Толстозадик! Хочешь сыграть в футбол? Ты вратарь, или ищи себе команду таких же слонов, как и ты! — Са-а-алли!!! Поднимаюсь с кафеля и тру глаза кулаками. Спазмы уже давно отпустили и теперь все гладко. Ничто не поможет сдвинуть тяжёлые мешки под глазами, никто не сможет вернуть мой сон. Кроме внезапного обморока, который в праве буквально застать врасплох на пешеходном переходе. Утрирую. Зебру я навещал года полтора назад, когда старшим решили показать более-менее престижный колледж в городе, в день открытых дверей. Пленка моей памяти зажёвана и скомкана изнутри, максимум на что она способна раскошелиться — пару паршивых воспоминаний из детства, столь же скользких, как и этот пол в туалете приюта для брошенных детей. В уборной запахло сигаретным дымом, и я пожалел, что ночью поленился выйти за новой пачкой. Подхожу к зеркалу и зарываюсь пальцами в собственных волосах. Это единственное, что помогает мне сконцентрировать внимание хоть на чем-нибудь. Глаза по прежнему мокрые и серые, хотя это их фальшивый окрас. Залитая вокруг зрачков броня оберегает от сумрака повседневности, и вообще я забыл, какого они цвета. «Ты все ещё не крут.» — я прошептал одними губами, потому что так кричал мой внутренний голос. Ладонь ко рту, в ней — горсть таблеток. Даю себе слово в течение двадцати минут расправиться со слабостью внутри. Ведь всё просто чудесно. Я шмыгнул к умывальнику, дабы взъерошить волосы в правильном направлении и, забросив в рот два белоснежных прямоугольника жвачки, как в рекламе, стал протирать влажные глаза. Ох, я даже не представлял, что меня ожидает впереди. Оглядываясь назад, я с облегчением понимаю, что мог бы не добиться того, что имею сейчас: Детдом оставался неизбежен в любом случае, но уровень выживаемости я поднял себе сам. Вместо того, чтобы спрятаться в самом себе, во всех смыслах этого выражения, вместо того, чтобы испытывать ненависть к окружающим, всякий раз насаживаясь на колючий шип зависти, я слепил самого себя из того, что было. Поверь, материала было предостаточно. Я подогнул мир под себя, вместо того, чтобы подгибаться под него. Но теперь, при встрече с новеньким, меня будто обливают дерьмом из ведра: мне хватает лишь одного его взгляда, чтобы чувствовать себя полным мудаком, а я не привык к этому. Люди в доме уважают меня. Некоторые даже боятся, потому что я не позволяю ни звука дисгармонии. И если этот Фрэнк думает, что он святой, я заставлю его излучать восхищение в мою сторону.

POVFRANK

18

Люблю времена, когда утро тебя вдохновляет, натаскивает на новые дороги жизни и воодушевляет мысли. Однако, стоит ли ждать его, такое утро, если в мозгах и на губах легкое похмелье, а душа словно выпила полбара? Ты вял, какой-то хрен завернул карусель Земли в другую сторону, и всё давление сверху вселилось в твою голову. В качестве поддержки, у меня было только несколько таблеток активированного угля. Я чувствовал острую потребность выговориться. Сесть рядом с ней, и, приобняв, сказать, что этого больше не повторится — я ни за что не отдам её рыжему самовлюблённому гаденышу. Хороший напор ледяной воды бил по глазам и сбегал быстрыми горными ручейками с подбородка: утренний душ для моего состояния был просто спасением и стоил даже той огромной утренней очереди. Я почистил зубы, но во рту всё равно оставался привкус вчерашнего, столь мерзкого разговора. Мои мысли постоянно стыковались с воспоминаниями о Нэнси, и, конечно же, с её выражающим блаженство лицом, в то время, как её тело находится во владении другого тела — такого худощавого и востребованного у всех девушек самого странного здания в этом районе. Я встряхнулся, пытаясь побороть в себе демонов, что подкладывают мне каждый раз свинью в виде неприемлемых образов и очертаний проблем, которыми задурен мой мозг. Закончив со всеми процедурами, я пошёл разыскивать место для важного утреннего ритуала — мне нужно было срочно покурить, ибо лёгкие, казалось, иссохлись без никотина. Я ввалился в первый попавшийся сортир и запрыгнул на подоконник. Местами он был чист, и эти куски чистоты напоминали о том, что когда-то он всё же был белого цвета, хоть и жители Дома решили добавить немного матерной отсебятины, что выполнялась простыми карандашами, маркерами и корректором. Я поморщил нос. «Вашу мать, да сколько можно вообще ментально делить со мной своё состояние после пьянства?!» Вдохнув и выдохнув, я старался не обращать внимания на звук, исходящий со стороны кабинок — кому-то плохо и кто-то блюет. Закатив глаза, я нетерпеливо обхватил губами фильтр своей любимой красной мальборо и выкурил её за несколько затяжек. Почему так мало? В этом месте должно быть, наверное, стандартное описание того, как белоснежные струйки дыма сочились из моих уст, как они кружились над моей головой, впитываясь в волосы и в кожу. Но я слишком долго мечтал о том, чтобы лёгкие снова начали дышать. Так что оставлю все эти эпитеты при себе, они мне ещё пригодятся. Я понятия не имел, когда выдастся возможность купить ещё табака, поэтому решил как можно дольше растягивать пачку. От тоски у меня было желание петь, раздирать кожу ногтями и играть на гитаре, до которой добраться мне получится не скоро. Так печально от того, что мозг сводил все мои старания поднять себе настроение на нет: я хмыкнул и спрыгнул с подоконника. До первого урока оставалось несколько минут, а человек из кабинки всё не выходил — стесняется что ли? Со всеми бывает, даже хуже, что уж. Движение от него я услышал только в тот момент, когда моя нога переступила порог туалета. Я затаился за дверью, чтобы выяснить кто это: мда, до такой степени мне нечем заняться... может получилось бы прогулять половину занятия, прикрываясь тем, что я сопровождал неизвестного мне человека в медпункт. И каково было моё удивление, когда я подкараулил того же самого Пойзона! Измученного, отличающегося от повседневности весьма угрюмым видом и... слезами на щеках. У меня замерло сердце, просто потому что оно не имело привычки биться во время моей слежки за кем-то и попыток вести себя тихо. Или, быть может, совсем не поэтому? Блять, да я был минутами ранее готов утопить его голову в унитазе, а сейчас я даже не могу подойти к нему? Мои мысли не переставали вводить меня в запутанный лабиринт заблуждений. Парень подошёл к зеркалу, и начал вытирать краями своей футболки зарыданное лицо. Мой взгляд приковался ко впалому животу и выпирающим со всех сторон костям. Худой? Не то слово! Мой покойный, зато биологический дедушка, когда смотрел военные фильмы, называл таких «стройняшек» детьми Бухенвальда, ну а я мелким был, не понимал. Внезапно рыжий влепил себе со всей силы пощечину, и я почувствовал, как волосы на руках стали дыбом, а глаза распахнулись. — Какого хрена ты делаешь? — несколько моих быстрых шагов сократили расстояние между нами на уровне вытянутой руки. Проглотил язык. Копается в волосах, пытаясь привести их в порядок, а заодно и меня приструнить молчанием. Цвет кожи — багряно-тальковый, за исключением серых кругов под глазами. — Что, плохо? Случайно услышал, как тебя выворачивало, может... — Отлизал у твоей подружки! — чертов недомерок ухмыльнулся, и у меня следом кровь вскипела в жилах. Он смотрел на меня, а его глаза горели алым пламенем при мысли о том, что сейчас должно произойти. Я и не изменил своим чувствам — в приступе адреналина, поразившего тогда моё нутро, я изо всей дури одним кулаком нанёс дефект на это слащавое фарфоровое личико, не разбирая ни мишени, ни силы удара. Рыжий покачнулся: и даже тогда на его лице сияла жуткая улыбка, улыбка-гримаса, которая появляется на губах человека, когда он обжигается и с превеликой скоростью стремится отпрянуть от жгучего пламени. Я словно прочувствовал треск. Это был треск капилляров в районе глазниц. Ощутил, как внутри вытекает кровь и растекается в окружающих мягких тканях под кожей. Но я не гримёр, и не могу долго рассматривать результат своего вмешательства на морде этого дьявольского щенка, времени тоже было в обрез — ответный удар с разгону летел в мой живот, и я было увернулся, но схватил удар в бок. Первые две мысли, которые орудовали моим мозгом, гласили: «Хорошо, что справа, ведь слева я ещё не успел полностью зализать рану» и «Я сейчас продырявлю ему спину, вытащу его позвоночник и буду ломать его до тех пор, пока не оглохнет.» Мы махались кулаками, приблизительно намечая цель, оставляя друг на друге различные вмятины и царапины. Всё-таки, мне удалось подвести его к нужной точке: я схватил рыжего за плечи и жахнул затылком об стену. Моё сердце рвалось наружу, напряжение захватывало дыхание. Он смотрел мне в глаза, пытаясь перебороть одышку и выдавить новую каплю язвы из потрепавшегося тюбика. Не иначе как в форме улыбки. Татуированные пальцы крепко сжали подбородок парня и я, притянув его к своему лицу и стукнув физиономию противника о свой лоб, задержал его взгляд слишком близко со своим. — Если я увижу тебя возле неё на расстоянии вытянутой руки – стяну с тебя кожу и скормлю её бездомным собакам. — прорычал я, вникая в глаза напротив. Он и понятия не имел, насколько я был серьёзен. Зрачки в его глазницах напоминали капли дёгтя в весенней луже, ежесекундно меняющиеся в размерах. На мгновение мне показалось, что Пойзон совершенно не здесь, а витает мыслями хрен знает где, в то время как человек, прижавший его лоб к своему и порочащий угрозы, желает растерзать его тельце на куски вонючего человеческого мяса. — С кем хочу, с тем и торчу! — возбужденно прошептал он, и пользуясь вызванной заторможенностью, нанёс мне отличное комбо: Пойзон укусил меня за нижнюю губу так, что я уже начал сомневаться в том, что у меня от неё осталось ещё что-то, кроме куска, напоминающий тряпку для протирания очков, и пока я мысленно возмущался, какой больной кретин пользуется таким нетрадиционным закидоном в драке, заехал острым от недостатка подкожного жира коленом между ног. Единственное, что мне удалось заметить — поблескивающие кусочки моей кожи и бледно-алые капли крови на ровных, мелких и остреньких зубах. На войне все средства хороши, да-а уж. Я было схватил его за патлы, и от боли мои пальцы в его волосах не расслабились, напротив, вцепились двойной хваткой. Перед тем как самому пасть на колени и переживать вселенский дискомфорт, я впечатал рыжую голову в электрическую сушилку для рук. Парень не слишком-то удачно приземлился на кафель, обессилив. Он стрелял в меня молниями презрения из опухшего глаза, то и дело потирая кишащую гематомами башню. Руно взъерошенных волос под лучами солнца отдавало золотом, и я засмотрелся на такой неземной объект: признаться, мне ещё не приходилось бить настолько смазливых обидчиков. Застающая врасплох входная открылась: на пороге стояла девушка в юбке, похожей на те, что обычно носят школьницы в аниме. Она наклонила голову, тем самым заставляя пучки из её волос забавно качаться. Жаль, мне было не до забавы. — Пойзон, ты спятил! — Привет, Рина! — тот попытался встать, но не смог и шлепнулся назад. На зад. — Твигл тебя убьёт! По истории тест, слышишь? Тебе лучше явиться, иначе сам знаешь... — Сука. Увлеклись мы с тобой, Фрэнки. История ждёт. Просидеть бы и дальше вот так, без участия, в уборной, на грязном кафеле, молча завывая от боли, что атаковала мою губу и потихоньку освобождающуюся от несладких ощущений промежность. Я пропустил мимо ушей то, что этот выродок назвал меня как-то слюняво, пропустил и замечание одноклассницы. На самом деле, она вовсе не была моей одноклассницей, она училась в параллели, так же как и Пойзон, хоть я этого и не знал. А свела наши классы замечательная, мать её, история, великий предмет, который я в душе не ебу. Не то, чтобы она давалась плохо — с занудной строгостью седовласой дамы, учителя не жаловались на мою успеваемость. Но как же лень запоминать все эти даты, события, имена и изображения статных дядек с двойными подбородками, расположенных по углам страниц учебников. С каждым годом они становились всё скучнее и скучнее.

***

В дверь кабинета я постучал довольно громко, но всё так же надеялся, что этого никто не услышит. — Войдите. — Здравствуйте, я новенький, немного потерялся... Смешно, ему, засранцу в пиджаке. Вот анекдот: заходит, значит, ученик на тематическую по истории, весь перепачканный, помятый, рубашка как из жопы да с каплями крови на воротнике — источник ведь прямо сверху, вон, как сочится из губы. Заявляет, что потерялся, при том, что уже неделю ходит на занятия. А учитель ещё возьми, да и спроси, где находится ближайший гетто. Все хихикают, один Пойзон усердно пишет что-то на листе. — Господин Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть, судя по вашим дьявольским стигматам на лице, смею предположить, что это ваших рук дело? — Мистер Твигл показал рукой на меня. Рыжий резко поднял голову и усмехнулся. Похоже, нам обоим нравится этот учитель. Человек на приколе, значит, всё хорошо, есть ученики-дебилы, есть смысл жизни. — Возьмите распечатку с моего стола и приступайте к работе, господин новенький. Всё оставшееся время я тщательно расставлял на фонарь буквы, цифры, даты и события. Почему-то все мысли заняло представление о том, как у Пойзона сейчас всё плывёт и двоится перед глазами. — Почему рыжего так назвали? — спросил я шепотом сидящую рядом девушку, заранее уверенный в том, что она одна из тех, кто не ломаясь пойдёт с ним "на чердак". — Как? Пойзон? — шатенка поморщилась от запаха крови. — Нет. Как Волан-де-Морта. — А, ну это потому что практически никто не зовёт его настоящим именем, и он никогда не подписывает свои работы. После звонка Твигл сказал мне собрать тесты всех учеников, якобы из-за моего опоздания. Работу покалеченного на голову я забрал последней: просматривая обведенные тонкой ручкой с голубыми чернилами a, b и с, я с чего-то решил, что в его контрольной нет ошибок. А почему бы не оставить на ней свои инициалы? Улыбка, предвкушающая маленькую шалость растянулась на моих губах.