Мы дети со станции Детдом

25

Что останется от человека, если обрушить на него рой смертоносных пуль? Что если окунуть несколько из них в яд и отправить недрогнувшей рукой в самое сердце? Игнорировать ли все те дыры, оставленные на моем теле тонной слетавшего с их уст ментального свинца или замуроваться в убежище, где насмешки Теодора не воспринимаются всерьёз? Не высовываться из прикрытия до восемнадцати. Как трус. Я уже устал раздавать каждому своё мнение на этот счёт — болят костяшки на руках. Голос Нэнси пытался вымести из моей головы злость, отвращение и ужас, которые охватывали меня с каждым упоминанием о людях, находящихся в каждой комнате, в каждом углу этого помещения. Им абсолютно побоку какого я цвета, пола, нации и возраста — они хотели вытрясти из меня дух. С превеликим спокойствием я думал лишь о Рэе, который, не взирая на окружение, сохранил свой островок души нравственно чистым. Быть может, он в какой-то степени вдохновлял меня: кучерявый не изменил отношения к людям, находясь в центре отбросов. Моя заботливая девушка в который раз по моему зову приносила мне выпивку, и до поры до времени, я был спокоен. — Айеро, что с тобой не так? Ты можешь хотя бы перестать курить в нашей комнате?! — Отвянь, Тео. Позже проветрю. — подушечки пальцев болезненно вдавливались в струны, оставляя за собой мелодичный оттенок душевных переживаний. — Да ты уже неделю обещаешь! — Обещаю, значит проветрю! — выплюнул я, резко кладя ладонь на затихающий металл, тем самым оглушая его. Теодор заглянул в мои глаза, но я не смог сделать встречного жеста, поэтому просто струсил пепел в стеклянную пепельницу, что стояла под боком. В глаз попал исходящий от доживающей своё сигареты дым, заставляя слизистую краснеть и выделять жидкость. Голос прорвался, как пробка из бутылки разыгравшегося шампанского, вот, что я выдал, вместо ругани: — «Дым заставит твои глаза кровоточить — ты не знаешь, где раньше я был...» — Ой, ну ясно, снова пьяный. — «...Дым заставит твои глаза кровоточить — тебе не нужно то, что я нажил.»* Дай-ка ручку, я запишу! Гитара отлетела в сторону в сопровождении глухого стука, вроде внутри неё что-то откололось. И я, покачиваясь из-за количества «сатанинского зелья», перемешенного вместе с кровью во мне, потянулся к небрежно брошенному музыкальному инструменту, извиняясь взглядом перед милой Пэнси. До сих пор не могу поверить, что моя акустическая гитара теряла ценность с каждым днём. В тот несносный период всё, что попадалось мне на глаза и на какое-то время задерживалось в руках, теряло ценность и смысл. И всё же, Пэнси имела преимущество — она всегда была для меня холодной музой под настроение: я писал текст, и мы вместе придумывали мелодию. Когда я поднял свою наставницу из чёрного дерева корпусом вверх, внезапно для наших с Теодором ушей раздался ещё один хлопок — удар железной бабочки об матрас, закутанной в иссохший скотч. Я тихо засмеялся, а вот мышцы лица моего соседа напряглись в недоумении. — Пьяный Фрэнк пьяного Фрэнка поймёт! — воскликнув с энтузиазмом, я подобрал заначку, которую сделал в разгар своего хоть и криминального, зато очень прибыльного прошлого, и, судя по всему, запамятовал о ней. «Должно же быть ещё что-то, что помогло бы бывшему наркоторговцу пережить трудные времена!» — с этими мыслями я запустил руку в лишенное жизни тело гитары, обогнув кистью холодные струны. Шов хмурости разошёлся на лице — к стенке моей спутницы изнутри были прикреплены несколько толстых зелёных свёртков и пакетик кокаина, факт существования которого я решил утаить от своего соседа. Восторженный вздох слетел с моих губ. — Только пожалуйста, не пропей их, — аккуратно посоветовал сожитель, в надежде, что я не стану делать попытки покалечить его из-за пустяков. — Не-е-ет, Тео, всё будет по-другому. Настал час сладкой расплаты. Я ухмыльнулся и сунул бабочку за пояс.

***

Пьяный блеск в глазах пропал. Теряясь в соображениях, что же делать дальше, мозг проворачивал разные комбинации. Как ни крути, их нельзя было назвать целиком «нормальными». Распотрошить его хрупкое тельце. Или подстроить самоубийство. Ножом пригрозить, чтоб отстал от меня со своей сворой, оставив кровавый крест на шее. Собрать вещи и сдыхаться отсюда, отпугнув охранника оружием и свирепостью на лице или дав ему денег. В конечном счёте, я не придумал ничего путного. «Будь что будет» совершенно не соответствовало моей тактике: меня научили всегда просчитывать свои действия от нуля до плюс бесконечности. Но я понимал, что Уэй — вообще не мой формат, ведь меня ещё никогда не кормили возбудителем, никогда под видом помощи не приставляли дуло к затылку. Какое ребячество! В моём воображении рыжий всё ещё расклеивал постеры на внутреннюю сторону двери шкафчика и затейливо улыбался; массировал мне плечи, разгуливая губами по мочке уха, как бы противоестественно для нормального человека это не звучало... меня передёрнуло. «Бред. Ты б его ещё в короткой юбчонке представил!» — раздраженно подумалось мне. Он, чёрт возьми, подставил меня! Перебросил свою ориентацию, и оставил гнить на месте, что по праву принадлежало ему. Он боится. Боится больно сесть на дырявую задницу, после возведения себя до небес. Я должен был найти его и пустить сложившиеся обстоятельства на самотёк. Интуиция подсказывала мне, что в эту ночь все ненужные происшествия обойдут меня стороной, значит, можно всё же раз придержаться метода «далее, далее и готово.» Жажда заглянуть в его ушлые глаза закипала в жилах. Пойзон был отравой для моей человечности, он являлся приманкой для сосредоточения всех отрицательных ощущений внутри меня. Однако, везде можно откопать какой-нибудь всеебущий закон физики, который, как мне показалось, сработал бы обязательно и в моём случае... Закон противоположностей. В прочем, не буду встревать в это, ибо сам на тот момент не был до конца верен своим убеждениям. Иду по длинному коридору. Некоторые половицы вопят своей старостью — хотя не только мой вес виновник в нарушении тишины — эта ночь полна громких звуков и без моего участия. На тёмный ковёр падает шлейф голубого света с окна. Он с легкостью ложится на мои старые, но старательно вычищенные кеды. Показывает все недостатки. Я чувствовал, что парень, который мне был нужен, где-то рядом. Быть может за дверью, расположенной по правую сторону моей руки, именно он под владением ночи кутает в своё одеяло ещё кого-то. — Фрэнкс? — я вздрогнул от неожиданности. Последний раз так называл меня отец шесть лет назад. — Ты чего здесь? — Да я... гуляю. В темноте я разглядел ту самую объемную причёску. Рэй двигался по направлению ко мне, а я не знал, что говорить дальше. — Послушай, если тебе не спится, не хочешь составить компанию? — Кому? Лунный свет пал на лицо подростка, и было несложно разглядеть негодование, меняющееся усмешкой. — Мне, вот дурак. У меня, к слову, есть заманчивое предложение для двоих... — Ох блять, и ты туда же! — я думал было соскочить с разговора и послать его куда по-дальше, но Торо обломал меня. — Ну и загнали же тебя! Есть предложение взять по пиву и посидеть-поболтать в свободной комнате. Правая бровь как-то сама по себе взмыла вверх. Облегчение. Я знал, что Рэй не такой, как все. Он самый нормальный, и за таких как он нужно держаться. — Хорошо, пошли. Мы быстро добрались до комнаты, она была недалеко от моей. Такая светлая, в ней чувствовался уют, чистота и порядок, чего я давно не встречал в местах, где обитают люди категории «до восемнадцати». Чистота, от которой обычно меня тошнит, больше не щекочет мои нервишки. По крайней мере, в этой комнате. Запах показался чересчур знакомый, да я сразу же решил откинуть свои навыки ищейки и просто насладиться новым общением. Кучерявый тыкнул банкой пива мне в плечо, и я был не против, не смотря на то, что сам едва протрезвел. Как бы не отсыреть, если не отсыхаешь уже около двух недель. — Расскажи мне о себе. — попросил Рэй, внимательно рассматривая мои татуировки. Он изредка поднимал глаза на лицо, ради приличия. — Я всегда жил в Нью-Джерси. Всё изменилось, когда папка решил сменить статус отца-одиночки на статус «активного поиска с недурным кошельком». Мать ушла, как только её выписали из роддома, потому, что я якобы нужен был старшему Айеро, и это он настоял на моём рождении. Или у них просто не было денег на аборт. Мы жили втроём, с нами за компанию — слегка полоумный дедушка, сейчас он мёртв. Отец сбагрил меня бабушке по маминой линии, а сам... уехал на заработки. Потом старушка ушла в мир иной, а я вот, стал шляться по улицам... Я исполосовал свою историю вдоль и поперек, потому что даже моему сознанию не поддаётся её анализ, а ведь я пережил всё это. — ...Затем меня подобрали члены так называемой «шайки». Они занимались... продажей наркотических средств и, в принципе, нормально себя чувствовали. До того, как нас повязали. — Вот как,— задумчиво протянул Торо, почесывая затылок. Голос Тодда раздавался изнутри, словно приглашая перейти к нему в комнату, и там продолжить дружескую беседу. Меня довольно быстро вытянули из моих воспоминаний одним щелчком пальцев. Запах опять напоминал о чем-то. Мой взгляд остановился на ярко-оранжевом блокноте, который, как мне показалось, тоже был где-то подмечен мной. Дежавю? — Рэй, э-эм, ну а ты? Какова твоя история? — Чёрт, у меня вообще история умом не блещет. Короче... познакомишься с пареньком, он живёт в одной комнате со мной. Кот по имени Боб. Так вот он мне в каком-то смысле брат. Обычно, ну, знаешь, мы не распространяем эту историю, о ней знают только Уэи и эти, — парень ткнул указательным пальцем вверх. — Дирекция Дома. Наши матери были очень дружны. Кхм, настолько, что решили завести ребёнка. Сначала одна забеременела, но не сказала второй, а потом вторая тоже брюхо притащила и поделилась, дескать, радостью. Денег на воспитание двух животов у этих женщин не было, а через несколько месяцев они ещё и узнали, что моя биологическая мать вынашивает двойню, ну, понимаешь... в конечном итоге они забрали мою сестру-двойняшку себе. А мы с Бобом остались. Непонятно откуда нагулянные двумя лесбиянками, благодарные лишь за то, что вообще живём на белом свете. Бо-бо ненавидит эту историю. Мне тут же стало неловко, что я так мало о себе рассказал. Нажил себе такие нравы, не могу ничего с ними поделать. И тем не менее, Торо открылся мне полностью, что затронуло меня за оставшееся живое. Я решил, что обязательно всё расскажу ему. Просто позже. Мы с Рэем долго обсуждали общие интересы — он оказался прекрасным собеседником с отменным чувством юмора. Я сразу обратил внимание на его хорошо поставленную, эрудированную речь и сам пытался отвечать связно, не используя подросткового словесного паразитизма. А я ещё ничего! Дверь неожиданно распахнулась, её кто-то пнул с ноги. В комнату ворвался Майки, запыхавшийся и мокрый, как с урока физкультуры. Видок у него был слегка взбешённый. — Рэй?! Ты чего здесь? А где этот? — Боб попросил меня погулять пока они с Кэтлин делом займутся. — кудрявый усмехнулся. — Пойзон тоже пошёл на вечеринку без пижам. — Вот чучело! — с каким-то британским придыханием выпалил он, опираясь о дверной проём. — Ты знаешь, что вообще происходит? Вечером меня остановила заведующая и попросила, чтоб я напомнил ему о том, что через две недели концерт! Понимаешь ли, конкурс талантов! Понимаешь ли, мы выступаем! «Только пожалуйста, сообщи брату, чтобы на этот раз всё прошло без глупостей!» — последнюю фразу малец эмоционально искривил, как мог. — Думаешь, он вообще помнит об этом? Почему он ничего мне не сказал?! И что мы будем играть? — Не знаю! Больной ублюдок! — Заткнись, Майкл, мы всё уладим. Только... мы же без ритма теперь. — Ебать! — выругался Уэй-младший. — Всё просто потрясно! Детдомовская рок-группа, а я вот не знал, к чему стремиться всю жизнь! Не знаю толком зачем, но я спросил на всякий случай у Торо, могу ли я быть чем-то полезен в их «номере», я ведь тоже что-то умею. Любой гитарист может играть на ритм-гитаре. Парни тотчас навострили на меня свои заинтересованные, блестящие надеждой взгляды. И пусть даже я какое-то время буду ошиваться возле этого уёбка Пойзона, во всяком случае, какая мне разница? Я наконец-то нашёл опору, человека, который поверил в меня, толком не зная. И могу помочь ему. — Кстати, Майки, о каких глупостях упоминала заведующая? — решил я уточнить у мелкого. — О, Фрэнк. — в его улыбке прошмыгнула издёвка. — Дело в том, что мой брат — гнусный педик! — Майкс! — Нет, Рэй, а что, не правда?! То, что он творит на сцене, это уму не постижимо! И как он ещё пользуется спросом у цыпочек... — Блять, Майки, успокойся, Пойзон – точно гетеро! Он просто входит в образ, и это нормально, когда внутри происходят фейерверки и выделяется адреналин. Ему крышу срывает порой. — Дак а что такого-то? — мне сделалось любопытно. Не освещаю почему, и так понятно. — Во-первых, он часто напивается на концертах и становится неуправляемым. Танцует, ведёт себя как шлюха! Однажды он заставил всех парней снять футболки. Его счастье, что наша музыка нравится всем... Во-вторых, ему может приспичить поменять слова песни на абсолютную несуразицу. Представь себе, вместо «я поцелую твои губы вновь» — «я отсосу твой хер опять». И главное, что бы он не делал, зрителям это в кайф! Если, конечно, никто из заведующих не придёт. Боже, как мне стыдно за этого... — младший Уэй снял очки и стал протирать глаза кулачками. Меня пробрал тихий смех — я бывал на концертах Green Day и The Used, представляю, что такое адреналин в крови. Они ведь, насколько мне известно, не скрывают своей бисексуальности. Но вот чтобы в приюте для брошенных детей юные отбросы представляли себя опытными рок-звёздами... И все же, судя по поведению Уэя старшего в трезвом состоянии, несложно догадаться, какой он будет бухой. Рэй отметил, что Майкл уже давно не был таким взвинченным, как сейчас, и предложил ему взобраться на крышу. Мол, всякий раз, когда мальчишка появляется под открытым небом, он получает умиротворение и становится спокойным. Кудрявый сказал, что поможет ему открыть дверь, ведущую на верхушку здания, но сперва проверил его карманы и пригрозил, что тот получит пизды, если придет, пропахший сигаретным дымом. — Одна нога там, другая тут. — человек-облачко улыбнулся мне, и эти двое вышли. Как только я остался один в комнате, ультразвук тишины въелся в мои уши. «Так значит... — до меня не слишком быстро стало доходить то, что я пропустил мимо ушей. — Если Рэй живёт не в этой комнате, а Майки пришёл растормошить брата, тогда я сейчас сижу на кровати... Пойзона? Господи!» — мои локти уперлись в колени, и я сплёл татуированные пальцы на затылке. Знакомый запах, порядок, теперь уже и постер Дэвида Боуи показался мне не чужим: копия его недавно смотрела на меня из шкафчика в раздевалке. Оранжевый блокнот на стопке книг. Под ним чёрный. Я могу, кладя руку на сердце, с уверенностью сказать, что никогда не трогал чужие вещи. Быть может, тому поспособствовало воспитание бабушки Велмы. Но клянусь чем угодно, я не смог себе отказать. Отговорка проста была: «а что, он опозорил меня перед всей мужской половиной класса, и я не имею права одним глазком проскользнуть в его блокнот, чтобы скоротать время? Может там вообще, расписание или список тех, с кем он рисковал получить венерическое заболевание! Моральные принципы сводились на нет: я хотел посмотреть, что на уме у человека, к которому я испытываю самую большую антипатию. Оранжевый. «Дневник №5. Поддержание. Итоги.» «Наверное, ты мой самый последний. Больше я не намерен заниматься подобной хуйнёй, с меня предостаточно. Я добился того, что я хотел — я не крут и доволен собой. Я просто... сравниваю себя с Чёрным №1.» Не допуская в мыслях ни единого комментария, я бесцеремонно схватил вторую такую же по толщине записную книжку. Чёрного цвета, ту самую, что была нумерована единицей. «Привет, бумага, которая всё терпит. Я не люблю своё имя, я вообще ничего в себе не люблю...— похоже на записки семиклассницы! И почерк слишком аккуратный. — ...потому что мой вес составляет почти сто килограммов при росте метр шестьдесят четыре.» Мои веки широко распахнулись, ну и челюсть буквально обвисла. Я не мог поверить своим глазам, которые, в свою очередь, не хотели отрываться от находки. Я двинулся на несколько страниц вперёд и обнаружил на них фотографии человека, которого бы ни при каких обстоятельствах не узнал, не попав я в такую ситуацию. Тринадцатилетний Пойзон XXL размера смотрел на меня сквозь время. Под каждым снимком аккуратным почерком написана дата. «Ненавижу.

Им не нравятся такие, как я.

Я хочу измениться.

Ничего не выходит.

Лучше умереть, чем снова слышать это.» Рисунки. Рисунки. Помятые листы, некоторые из них изрезаны остриём ручки и канцелярским ножом. Понятные только самому изобретателю графики. Числа, медленно плывущие в порядке убывания. Рисунки. До меня стали доноситься шаги за дверью, и я сунул блокнот за пояс, в противоположной стороне от холодной бабочки. Это действительно был Рэй.