Мы дети со станции Детдом

две страницы вставлены. «Оранжевый №5»

Ах, очередной рассвет. Воодушевляющая картинка из тамблера и саундтрек из птичьих трелей будят меня прежде, чем я услышу ужасный рык голодного желудка, гудящего, как старый мотоцикл на ночной дороге. Улыбнувшись краем губ своей маленькой удаче, я охотно поднимаюсь с постели. Двигаюсь чуть ли не на носках по комнате, где кроме меня не могло быть ни единой спящей души: так тихо, что слушаешь лишь звуки отлипающей от линолеума грубой кожи подошв. Встал, видимо с той ноги. Никакой тебе очереди в душевой, никакой суматохи и пинков в спину; к чёрту спешку и то, что горячую воду в такую рань застать я и не надеялся. От крема кожа набралась немного персикового оттенка. Почистив зубы, вставляю между ними сигарету – всегда забочусь о своём здоровье. Это ничего, что курю, прохаживая по ковру утреннего коридора босиком, в одних боксёрах, с разноцветным полотенцем на плечах – жаворонки на нашем этаже уже давно вымерли или улетели из своих гнезд во взрослую жизнь... а если и выползет кто, то в любом случае, я не удивлю его ничем новым. Пойзон в труханах – ебать, событие. Миную свою хижину и подхожу к широкому окну, слегка покусывая зубами фильтр неизменной мальборо. Настолько потрясающий вид открылся передо мной, что я был не прочь чего-нибудь наследить на бумаге, но вместо этого, взял в руки телефон, который был плотно прижат к телу резинкой боксёров, и просто сделал снимок. Пьяное светло-сизое небо местами порозовело, как щёки малолетки, балующейся вином; оставшиеся звёзды с ночи символизировали задурманенный блеск в глазах и раскрепощённость. Прекрасно. Невысокие «дачные» домики тянутся макушками к пастельно-розовым облакам, просятся вверх: они безумно устали от людей, но никто не даёт отпуск бетонным корпусам. Стоило мне открыть форточку, чтобы пульнуть в неё окурок, как протяжный звук скорости белоснежного Харлея ментально прокатил меня на себе вместе с беспечным ангелом-байкером. Эта мысль и правда прогрела мне внутренности, как греют мощные шины холодный утренний асфальт. Стоял и улыбался, как умалишённый, ну просто кретин, пока вибрация холода не овладела телом, а глупая улыбка не затанцевала задающими ритм зубами. Этот день обещает быть хорошим, ну или нормальным, как никогда. Со второй сигаретой во рту, я натягивал на себя девятые по счёту, купленные в секонд-хенде из-за изменений тела, джинсы. Пепел падал на пол светло-серым пухом, а я чертыхнулся, когда понял, что снова придётся искать ремень. Я вовсю старался не вспоминать вещи, которые происходили со мной около пятнадцати часов назад. Вчера я ничего не писал в оранжевый дневник, и, думаю, нелепые мемуары не смогут простить мне этого пропуска. О'кей. Фрэнк, наверное, меня на дух не переносит. Стоило мне только наладить контакт с ним – так нет, я опять вламываюсь в ссору. Но я не мог иначе. Помогите, я слишком истязал себя хромым пониманием, информация глумилась надо мною, а я привык вываливать из себя то, что не в силах удержать. В конце концов, кто я такой, что бы мне открывались, к тому же для него? Парень, с которым я, обкурившись, славно проводил время? Да он об этом даже ни сном, ни духом, потому что, в отличие от меня, алкоголь крепко сидел в его мозгу. Я тот, кто обычно не пьёт и всё помнит. Опять не то, что нужно. Кажется, я написал новую песню, но станет ли она хитом среди моего творчества, если в состав её входит моя бесконечная пучина самобичевания и привязанность к тому, чего быть не должно? Привязанность к человеку. Через меня что-то перешагнуло, что-то новое и необузданное, на вкус как мёд из бочки с ложкой дёгтя. Сон приходит, когда влажные раскрасневшиеся глаза устают больше, чем всё остальное... пустые пластинки из-под таблеток, оставленных друзьями, они ни чуть не помогают, знаешь, бумага, я будто таблетконепробиваемый... Хорошее утро можно отметить завтраком, так я подумал, запуская руку в небольшую плетёную корзинку с фруктами — я ещё никогда так не делал, она просто стояла для красоты и нечастых гостей. Всё было особенным, всё что-то значило. Это что, новая жизнь, озарение? Я не помнил, когда мне ещё было так хорошо. Глупый, всё только начинается... сказал бы я прошлому себе. А тем временем оставалось только довольствоваться малым — например, яблоком из декоративной корзинки. От съеденной половины фрукта меня немного затошнило, поэтому пришлось его выбросить. Чувство полной готовности тащило меня к двери, а я стоял, не двигаясь с места, и пытался подкурить сигарету, отчаянно клацая колёсиком зажигалки. Мда, это я на публике такой ловкий, на самом деле, когда я остаюсь наедине с собой, становлюсь чаще неуклюжим, задумчивым, человеком, словно не знающим своего предназначения. «Может разбудить кого-то и попросить огонька?» – озорная мысль взобралась на вооружение. Пойти к Хоуп? Тогда придётся пить таблетки. Начало шестого. Майки и Рэй не курят, Боб метко бросается первым, что попадётся под руку. Ну а Фрэнки.. я даже не знаю. Максимально тихо закрыв входную дверь, я направился в сторону комнаты Айеро. Бурундук, как его там, я слышал, болен ветрянкой, так что... он один в выделенном ему помещении. Хах, я каждый раз порчу отношения с Фрэнком и каждый раз жалею об этом как впервые. Мы заставим их поплатиться за всё то, что они натворили. Блять, нет, не так.. Он не спит! Стоп, что? Моя песня? До меня доносилось негромкое бренчание и такое же по громкости ворчание начинающего музыканта. Я поднял руку, чтобы постучать, но остановил её. Ты никогда не привыкнешь, малыш. Как же сильно я хотел войти и помочь ему. И плевать, что я не так уж силён в игре на гитаре. Просто быть рядом. Но вместо этого, развернулся и пошёл в свою комнату, в надежде, что у меня получится уговорить мою зажигалку. Привычка вечно отказывать себе в самом сокровенном делает мою жизнь гораздо серее и короче.

POV FRANK

62

Находясь в остатках от этой ночи, я даже не думал расстилать постель: всё пытался отработать несколько ебучих аккордов. «Через полчаса вообще-то звонок», – подумал я, когда у меня наконец-то вышло что-то более или менее приемлемое для слуха, и взглянул на часы. Алгебра? С ней то и дело возникают всякие неполадки. Быстро надев на себя всё то, что попалось под руку и было чистым, я, на ходу зажигая последнюю сигарету и брызгаясь одеколоном, вышел из комнаты. Ноги назойливо напоминали о неудобной позе, в которой мы сидели вместе с Пэнси. В туалете можно по-быстрому умыться на скорую руку и привести себя в порядок, только вот волосы вечно растрёпаны. Ах да, домашнее задание не выполнено, притворюсь, что забыл тетрадь. В Доме невысока требовательность учителей, они могут позволить себе отодрать оценку для ученика, как жвачку от внутренней стороны парты, в моих интересах – быть с ними в ладах и кивать на уроках. Чёрт, Велме бы не понравилось такое отношение к учёбе, но какое это теперь имеет значение... Ещё двадцать минут. Встретил Пойзона на лестничной площадке: мимолётно взглянув друг на друга, мы как-то смущенно выпалили синхронный «привет» и разбежались в разные стороны. Если честно, не умею красиво описывать повседневную, оживлённую, но омертвляющую к концу долгой недели жизнь школьников, да и в целом, я – далеко не мастер слова. — Фрэнк! — Нэнси вместила слишком много нежности в приветственные объятия и поцелуй. — Как дела? Ты выглядишь... — Немного измотан. Мы целую ночь репетировали с ребятами... Завтра же концерт. — моя улыбка, всего вернее, была равносильна тому, что получилось, если бы я поднял уголки губ двумя пальцами. — А ты не замечал ничего...м-м необычного? Весьма неприятного? Отрицательно покачав головой, мне оставалось только догадываться о том, что же ещё идиотского могло произойти, пока я совершенно отвлечён от рутинного строя и загружен предстоящим выступлением. Нэнси пошутила о том, что Педикон уже приспособился к жизни с той девушкой и ради проживания в Доме готов исполнять любые её капризы. Однако меня этот факт только удручал – я пожал плечами и направил болезненный взгляд на кулер с водой, у которого не так давно крутился рыжий: после того, как наши взгляды встретились, — а он стоял и глазел на меня, прикусив зубами ободок пластикового одноразового стакана, — я перевёл взор на свою девушку, и невольно улыбнулся. Это было как нельзя кстати. Мне всё казалось, что Нэнси постепенно разочаровывается во мне: за последнее время моё поведение оставляло желать лучшего. Да, и вовсе не так давно я жаждал каких-то чувств и отношений, но потом... всё слишком круто изменилось. Теплота в её глазах, как и некоторым временем раннее, грела мои надежды на то, что наша жизнь станет лучше. Она будет просто замечательной. Парень всё так же не сводил с меня глаз. Может, завтыкал непроизвольно. О чём-то думает. Его фигура говорит о легкой раскованности: небольшой для его роста вес тела перенесён на левую ногу, а пальцы свободной руки зацепились за чёрный кожаный ремень. Ничего не оставалось делать, как уделить утреннее должное внимание своей второй половинке, мы ведь так долго не могли найти общий язык, и вот, наконец-то, в уединении, среди кишащего шумными подростками мира, мы нашли время для отвлечённой болтовни. Так да сяк, предметы, общие знакомые, до которых мне, в принципе, не было дела. Девушка накручивала выровненные волосы на палец и мило сетовала на какие-то бытовые вопросы. Как и всегда.

Звонок. Алгебра.

— У меня сейчас страноведение. Могу позволить себе задержаться. — блондинка улыбнулась, поправляя шлейку бюстгальтера. — Но только немного. Эх, а вот мне опоздание не сулило ничего хорошего. Но я лишь притянул её к себе и пробормотал, что мы могли бы присесть на скамью рядом с кулером, буквально минут на пять. От Уэя уже и след простыл: кто знает, что там за урок у нашей параллели. Ещё несколько рассказов и раздражающих нервные ниточки упоминаний о Педиконе, вода, разливающаяся по стаканам, улыбки, натянутые и естественные, от которых у меня внутри всё наполнялось неловкостью. Чёрт, какое ужасное начало дня — чаша моего настроения раскалывалась с каждой минутой, проливая на линолеум горячую жидкость — энергию. В итоге я не выдержал и, стараясь как можно непринуждённее распрощаться с Нэнси, оставил на её губах протяжный поцелуй, извиняющимся тоном сказав, что встречу её через полчаса, встал и побрёл на занятие. В очередной раз мне подумалось, что я не должен быть здесь. Что моё место и предназначение совершенно не в этих стенах, не в этих границах. Свободы не хватает, как глотка свежего воздуха, ничего не придаёт мне сил и желания жить. Я впал во фрустрацию, что стало совершенно не к месту: следовало быть сильным, активным, контролирующим эмоции. Когда в целом мире тебя колышит только одна проблема, решение которой утопало во мгле сомнений, ты хочешь просто опустить руки и сдаться. Пропасть. Скрип двери и расслоившееся чувство: удивление и абсолютный пофигизм. Большая часть из двадцати восьми учащихся подняли на меня скучающие глаза. Несколько физиономий я признал «чужими», так что стало не трудно осознать, что у нас снова соединение с параллелью. — ...необычный урок, потому что мисс Стоунблу заболела... Фрэнк? Попытайся сейчас как можно незаметнее усесться куда-нибудь по-дальше и не мешать мне проводить занятие!... и не смогла прийти сегодня по семейным обстоятельствам. Класс, у кого-то семейные обстоятельства. На месте молодой учительницы математики, за большим столом, восседала фигура женщины бальзаковского возраста. Кто она? Я задался вопросом, не могли ли мы где-то встретиться раннее... Если да, то как давно? Откуда она знает моё имя? Твёрдая поступь, строгий костюм, прилизанный пучок на голове и чёрные очки необычной оправы, защищающие строгий взгляд. Всё в ней указывало на её беспощадность к пренебрежению. Эта женщина мне явно кого-то напоминала. Мои глаза пробежались по занятым вплотную рядам, как по строкам на книжных листах. Только одно свободное место: ну же, догадайся, кто мой сосед! Ещё один ненастный аспект этого дня. Несмотря на все мои опасения, рыжий встретил меня довольно любезно, оторвав ненадолго глаза от своей работы и улыбнувшись краем губ. Пойзон был занят сырым эскизом – какой-то не до конца оживший городской пейзаж, выполнявшийся грифелем простого карандаша. На полке, под партой, у него прятались тот самый одноразовый стаканчик с водой, взятый возле кулера, и небольшая картонная коробка с четырьмя баночками густой свежей гуаши – синей, жёлтой, белой и красной. Я достал из рюкзака тонкую тетрадь и вырвал из неё лист. Уэй не повёл и ухом: меня чертовски завораживали эти наглухо сосредоточенные черты лица. Чернющие ресницы на неподвижных веках доставали едва ли не до бровей. Хах, бледная левая щека запачкалась в голубом цвете. Где он взял этот оттенок? Парень задумчиво прикусил губу и нанёс парочку голубых мазков на белый лист – похоже, с карандашом покончено. Местный «интернет», существовавший сугубо на бумажных носителях, работал как настоящий мессенджер. Что бы это ни было, мне нравится :) — вписал я в первые несколько клеток и подсунул ему лист. Стоило только облокотиться о спинку стула и на несколько миллиметров приблизиться к нему, я стал задыхаться от приятного запаха, смешанного с фенолом. Пойзон взглянул мельком на бумагу и, вытерев появившейся из ниоткуда влажной салфеткой пальцы, пододвинул её к себе. Спасибо. Знаешь, даже завершённая, эта картинка не сравнится с оригиналом. «Так же как и ты.» — я подумал, — «То, что ты из себя сотворил, не сравнится с оригиналом.» Ты рисуешь в одном направлении? — из моей головы тогда вылетело слово «пейзажист». Не совсем... вообще, меня больше тянет к комиксам и портретам, а это так, просто утреннее вдохновение. «Комиксы..» — искренняя улыбка озарила моё лицо. Пойзон тоже разгладил свою серьёзность и, заправив прядь мешающих волос за ухо, накапал на лист несколько капель воды. Когда его кисточка потанцевала медляк на бумаге, все яркие цвета превратились в нежные, обволакивающие душу мягким спокойствием, оттенки. У меня есть к тебе предложение, Пойзон. Даже два. Рыжий заглянул мне в глаза — его зрачки надулись, как воздушные шары чёрного цвета, блестящие и полные почти детского предвкушения чего-то особенного. А на щеке всё так же виднелось бледное голубое пятнышко. — Но сперва... — произнёс шёпотом я, вплотную придвинувшись к нему. — Сперва я хочу знать твоё имя. Парень заёрзал на стуле. Он пододвинул к себе листок, нервно прокручивая между пальцами ручку, а дальше... просто смял его. — Извини, Фрэнк, я... Волнение Пойзона сразу же дало о себе знать. Я не понимал, почему для него это такая проблема — представиться. Даже сомнения закрались, не забыл ли Светлый Лорд своего настоящего имени. Какой-же он всё-таки... Непредсказуемый. Уэй быстрым движением рук перелил немного воды из стакана в банку с красной краской, и в течение мига взболтнув всё это, тихо скомандовал: «опусти голову». Теряться в догадках и перебирать все возможные затеи было некогда. Я молча повиновался, и в сию же секунду почувствовал его руки на южной части своего лица. Мокро. Пиздец, Уэй! По белой рубашке и галстуку стекает красная гуашь, разбавленная водой. Я сцепил зубы и одарил его пылким сконфуженным взглядом, после чего парень, с лёгкой улыбкой на губах, плеснул мне ещё немного краски на одежду и тетрадь в развернутом виде, которую я успел достать. — Господи, Фрэнк, аху-... какой ужас! — он возбуждённо поднялся и дрожащей рукой начал тыкать мне в лицо влажной салфеткой. — Ты вообще чувствуешь, что ты весь в крови?! Недавно к мелким приезжал бродячий театр, скорее всего, это они забыли здесь свою молодую одарённость. Надо было немедленно спасать ситуацию, доводить шалость до конца, иначе бы всё это не закончилось гладко. Я задрал голову и схватился быстро краснеющей салфеткой за нос. По классу прошла волна удивления, в которой бесцеремонно путались зелёные водоросли отвращения. Ну никакого сочувствия. — Чёрт, это.. это давление опять поднялось.. голова кружится... — сбивчиво, но достаточно громко, я, грубо говоря, мусолил свой грим из стороны в сторону по лицу. — В медпункт, немедленно! — кажется, мы услышали то, для чего разводили всю комедию. Неизвестная учительница обеспокоенно указала на дверь. — Пойзон, пожалуйста, проведёшь меня? — Без вопросов! Только не наклоняй голову вниз, а то.. ещё откинешься от потери крови... — насмешливый тон, который со стороны мог показаться нелепой шуткой-попыткой разрядить ситуацию, лишь мне одному врезался в уши. Да, и в добавку ко всему, он ещё и превосходный актёр. — Бля, а наши рюкзаки? — возмущённым шёпотом заметил я, когда мы были на полпути до выхода из аудитории. Рыжий отмахнулся — жизнь легка, когда есть кому не просто помочь донести твои вещи в класс, пока ты занят, но ещё и разыскивать тебя по всему Дому, заглядывать в рот и, с блестящими глазами, подавать этот порванный в нескольких местах, выпачканный в краску и пыль, рюкзак. — Потом заберём...

***

Наш смех затопил весь пятый этаж и, конечно же, стекал по потолку четвёртого. Тёк по лестнице к третьему, заставляя нас поскальзываться... «Я правильно понял твоё первое предложение?» — спросил меня рыжий мальчик с, пожалуй, самой красивой улыбкой. Я ухмыльнулся в ответ, подмигнув, а внутри себя отметил, как Уэй кусает нижнюю губу и трётся с места на место: хочет услышать до конца мою оферту. — Мне не мешало бы принять душ... — отстранённо выдохнул я, когда случайно заглянул в зеркало. Взгляд, словно луч, отскочил на стоящего сзади меня человечка с приоткрытым ртом. Душ? Это ещё зачем? Велма нервно вырвала у себя пару седых волосинок. — Или хотя бы переодеться. — Пойдём в сортир, — Пойзон язвительно сощурил глаза. По пути краска высохла, и появилось ощущение, будто нижняя часть моего лица онемела. В уборной, рядом с умывальником, закончилось жидкое мыло – изменившая свой окрас вода ляпала на пол, пока я с силой оттирал от себя инвентарь художника. Тело непроизвольно тряслось от холода, ибо горячей воды здесь быть не могло. В это время рыжеволосый прекрасно себя чувствовал, сидя на подоконнике и высасывая из отобранной электронной сигареты жидкость. Белёсый пар ласкал его губы, на лице царило полнейшее умиротворение. — Позволь мне прервать эту неловкую тишину, — рыжий поднял на меня глаза. Очевидно, его и так всё устраивало, но он, улыбнувшись краем губ, кивнул. Мы говорили об искусстве, о том, что именно его вдохновляет и подбивает творить. Парень поделился со мной, почему он таскает за собой такую скудную палитру. Оказывается, «...Настоящего художника не интересует разнообразие, намешанное на фабрике. Он должен получать удовольствие от того, что он сам создаёт новые цвета. Я пользуюсь только базовыми.» Ну или потому, что гуашь нынче стоит недёшево. Художник слез с подоконника и посмотрел на себя в зеркало. Наконец-то заметил грязь на щеке. — Вот посмотри, этот голубой, – начал он, показывая на себя, в смысле, свою щеку, а я тихо прыснул. – Бля, Фрэнки... Ты забыл в какой стране мы живём? Этот цвет я получил, когда хорошенько развёл тёмно-синий с водой. «Вот так и в жизни: был тёмно-синий, стал голубой.» – эта фраза проскочила в моей голове на коне тупости. Уэй покрутился и обнаружил, что на его остреньком локте красуется такая же клякса, только жёлтого цвета. Он смочил слюной палец, подлавливая моё внимание и, старательно растирая краску дальше по своему телу, перенёс жёлтый цвет к голубому, на щеку. Получилось что-то на подобии зелёного. — Понимаешь, о чём я? Красный плюс синий дают фиолетовый. Желтый и красный – оранжевый. Если смешать всё вместе, выйдет коричневый. Краем мозга понимал я, что примесь всех чувств, что я не так давно откопал внутри себя и практически принял – полное говно. Я не собирался менять ориентацию... думал, это просто зов анархии внутри меня, желание пойти против социума, испытать что-то новое, не знаю, это всё, казалось, — всего-то вымученная свобода. Краска с моего лица более или менее отмылась, хотя бы перестала напоминать самую страшную в мире аллергию. — Ну а чёрный? Ты же никак его не получишь. — А у меня и нет желания рисовать чёрным. Разве что гелиевой ручкой или так, силуэты. Слишком много чёрного... — Уэй так запнулся, будто сказал лишнее. С лёгкой ухмылкой, я подошёл вплотную к нему, буквально вдавив его в бортик подоконника, за который я придерживался руками. Пойзон сжался так, что я почувствовал себя январским морозом. От человека напротив меня, напротив, веяло теплом, как от маленького камина, горящего так ярко из-за большого количества озорных огоньков. Да уж, далеко не единожды некоторые из них пускали запредельно горячие искры – они отлетали в мою сторону, прожигая руки, глаза, голову... и на этот раз, одна самая крупная угодила в сердце. Да ради всего святого, неужели он брызгается чем-то, что нравится мужскому полу?! Типа афродизиак? — я слабо улыбнулся собственным мыслям. Мать его, да этот чёртов солист сам по себе пах именно так, как нравилось мне. — Холодная вода хуже кипятка, — хрипотца вмешалась в мой тихий голос, словно я за раз выкурил две пачки, а рука без моего ведома, поползла вверх по его щеке, автоматически хватая пальцами оранжевую прядь, и заправляя её за аккуратное ухо. Никогда не уставал это делать. Он такой красивый. Смотрит в глаза и нервно кусает раскрасневшиеся от стимуляции зубов губы. Куда же подевалась прежняя дерзость и выносливость, мистер Уэй? Нет, холод определённо не мог стать причиной моего застопоренного состояния. Так же как и причиной тряски солнечного сплетения, извержения лавы в районе груди, спровоцировавшей глобальное душевное потепление. Хах, сердце завибрировало так, как будто в него воткнули массажер-антистресс. И всё это из-за парня. Этого парня. Я в первый раз не верил самому себе, и гораздо мучительнее желания остановиться, у меня была жажда продолжить. — Простынешь ещё так... — его чуть влажные глаза были в моей власти, я бы простоял с ним вечно, если бы не.. — Могу помочь тебе избавиться от мокрой рубашки. Длинные бледные пальцы с коротко подстриженными ногтями вдавили белые пуговицы в прорези. Две минуты, и я уже стою рядом с ним напротив зеркала. В кедах, джинсах... и в одном галстуке. — У меня в комнате всё же осталось ещё одно предложение.