Мы дети со станции Детдом

POV AUTOR

Я — тихая тень, млеющая под тусклым светом ночников, маленький спутник, я — лучший друг моих героев, и их злейший враг. Я — забитые пылью поры лица Фрэнка, и его кровь на руках зависимого, одержимого. Я — страсть. Я — прожигающий холод и закостенелая жара, оксюморон, я — голод и нескончаемые амбиции. Я — alter ego самого себя и их обоих. То, что они оба хранят в забетонированных сейфах своих, лишь только своих воспоминаний. Я — их самое сокровенное. Вовсе не кретин и не шизофреник, хотя, уж точно не на все сто процентов. Всего-на-всего делю с ними одно пространство. А Ты знал, что Айеро не идеален? Справедливый, смелый, решительный Фрэнки, был ли он искренен целиком? Должен ли был? И я — не крыса, а серый клубок, катящийся только вперёд, безошибочно показывая Тебе путь из лабиринта его сознания, по виду, сравнимого с каракулями трёхгодовалого ребёнка. Твои глаза широко открываются, когда Ты впитываешь в себя то, что он рассказывает? Готовься распахнуть их ещё шире, я расскажу больше. Слишком долго сидел в подполье голос правды. Всё верно, ты также можешь игнорировать мои слова, но… Ты уверен, что Айеро тот, за кого себя выдаёт? Я помогу тебе разобраться в моих маленьких идиотах, порой таких серьёзных и сильных, что мне приходится ощущать себя за высокими стенами детского манежа. Поделюсь тем, чем они бы никогда не разбавили тишину самой пустой комнаты, не написали бы на бумаге. Потому что эта информация выбита мелким шрифтом на юношеских душах, а ведь я их время от времени стираю. Меня больше интересует Фрэнк Энтони Томас Айеро младший, а Тебя? Отнюдь, этот парень не лжец, иначе я бы просто выставил его наружу. Детдом и без него тяжело дышит от человеческих историй, каждое слово из которых пробежалось бы мурашкой по Твоей коже. Трагичные и абсолютно типичные. Но Фрэнк — он по большей части не лжец, иногда барон Мюнхгаузен: сам свято верит в то, чего не было или просто не договаривает. Ему простительно. Выдохни, пока что всё, что Ты прочёл — Правда. Велма была сумасшедшей, отец продал мальчугана, который в конце концов спелся с наркоманами. Ну, а жизнь с ними? Тоже без самообмана. Убийства? Ох, он бывает таким жестоким. «Я болезненно переживал смерть своих первых жертв.» Upgrade. «Я боялся, что не смогу остановиться.» Хруст костей, как гроул милой сердцу группы SlipKnot в наушниках. Ненависть к тем, кто хочет спустить его дух по лестнице в ад. Ненавистен ему так же и холодный страх остановленного сердца. Страх нового предательства, такого же фатального, как и первое. Одиннадцать — число, обвитое хвостом змея-искусителя и застрявший в горле Адама кусок яблока. Ему не жаль этих людей, ведь все они хотели обеспечить Фрэнку летальный исход. Сладкая соль, приятная боль, аномальный экстаз… снова оксюморон. Он — тот, кто выжил раз, и будет бороться за жизнь до конца своих... сознательных дней. Откровение для него является подсознательной ошибкой. Именно из-за этого я здесь, перед Тобой, а не на галёрке. — Как ты чувствуешь себя, малый? — спросил пятнадцатилетнего в меру упитанный дядя Ваксман. — Всё супер, продолжай. — игла жужжала и прыгала, постепенно покрывая шрам тёмными чернилами. Шрам, который в общем-то находится не совсем на лопатке, а между ними, и тянется к шее. Фрэнк затягивался дурью и параллельно потягивал ром, разбавленный газированной водой. Напиток для мелюзги. В прочем, он всегда был Младшим, но это не мешало ему быть одним из самых крепких. — Фан Гоул, вижу, ты входишь во вкус? — с тихим хохотом прохрипел кто-то входящий в комнату. — О, да, Тодд, — произнёс мальчуган, вставляя косяк между губ и дотрагиваясь до растянутых за пару часов с самого нуля до десяти миллиметров мочек. — Я хочу себе красивые плаги. — Скоро ты будешь иметь всё, что пожелаешь, малыш. Широкоплечий мужчина около пятидесяти лет с густой бородой и сплетёнными в длинный хвост дредами приблизился к подростку и высмыкнул «сигарету» изо рта, вставляя взамен мятный леденец. Фрэнк выплюнул конфету с недовольным видом. — Не смыкайся, скорпион! Я почти закончил. — татуировщик подумал и добавил, — Теперь будешь искать кого-то, кто полюбит на тебе эту красоту. Полюбит на тебе эту красоту. Примет таким, какой есть. Эту фразу Айеро запомнил на всю жизнь.

POV FRANK

69

Он ступал слишком тихо, чтобы я мог полноценно ощущать его присутствие в этих стенах. Наше общение — чёртова бомба замедленного действия: шарообразная, она вращается по кругу, как юла, и жалостливо пищит, напоминая о том, что её деятельность «камикадзе» может начаться в любую секунду. Я не поворачивал голову — для моего воображения собрать по частям влитые в память черты — проще пареной тыквы. Лихорадочно блестящие от волнения глаза, геометрические скулы и чуть ссутулившиеся плечи будто располагались передо мной, а не передвигались на тонких ножках сзади. Полностью озябший, с мыслью лишь о том, как бы скорее захлопнуть дверь своей комнаты. И пугающая неизвестность, покушающаяся на здравие рассудка. Что случится, когда он войдёт в моё личное пространство? Смогу ли я сдержаться? Тем временем, длинный красный галстук щекотал живот, задевая недавно зажившие порезы и шрам от аппендицита. Моё тело очень сложно назвать красивым. Моя спина… спине холодно не было. Помнишь тот невозмутимый сквозняк, разгуливающий по моей коже, как отвратительная резиновая рука врача на рентгене? Сейчас же его взгляд — луч солнца на надгробии — блуждает, я чувствую это и словно ловлю сопровождающие его мысли. Рыжий нарушил «правила», ускорив шаг. Когда мы остановились у нужной двери, я почувствовал, как его тёплые пальцы коснулись противного на ощупь, покрытого татуировкой в виде хеллоунской тыквы, эпидермиса, и резко развернулся, больно ударяясь взглядом о его затуманенные зрачки. — Будь добр! — я прорычал, но вслед понял, что парень мог дотронуться до самой татуировки из интереса, как малолетка, мечтающий набить себе первый партак. — Лучше не трогай. — Айеро, что это? — В его выражении лица озабоченность не скрывалась. Вышла в чистом виде. Шрам. Пойзон — теперь один из тех немногих, включая моего татуировщика, кто знает о его существовании. Однако, в коридоре стояло плохое освещение из-за плотных штор, и приобретённое увечье увидеть было практически нереально. — Это почему? — парень не унимался, толика возмущения в его голосе сражала меня наповал. — Потому что! Мне не нравится. Даже Нэнс не прикасается к этому дерьму. Я решил пройти мимо того факта, что моя девушка даже не замечала зататуированный покрывшийся розовыми рубцами участок кожи. Не представлялось случая, может… — Может она просто брезгует. Хотелось бы показать своё притворное безразличие, однако вряд ли бы у меня получилось скрыть от него то, как метко он попал ни в бровь, ни в глаз, а в чувства. Молча открыв дверь, мы очутились в более тёплой среде. Всё, что попалось сразу на глаза — как попало сложенная постель и Пэнси. Рыжий уселся на пол в позу лотоса. — Не уверен, что получится что-то нормальное, но я попытаюсь. Так, чтоб ты знал… — я сел на кровать, хватая наспех музыкальный инструмент. Все мысли сбивались, потому что, наверное, рядом сидел он. — Может, сперва оденешься? — Пойзон усмехнулся. Одолжишь мне немного своего тепла? — Так сойдёт. И я заиграл. Сначала, нервничая, перебирал струны дрожащей рукой, от волнения даже изредка задевая не ту струну, путал бой, но в итоге, музыка стала сама набирать обороты, как бы без моего участия, чему я был рад до невозможности. На припеве, достигая самой кульминации, показалось, что я совсем согрелся, но затем я снова взглянул на Уэя. Сосредоточился на его глазах и остыл. Таких невинных и шальных глазах: зелёный — цвет резвости, правильности и разрешения. Вокалист смотрел в одну точку на мне и прислушивался: может, надеялся уловить в мелодии ещё что-то, о чём долго молчали. Но я и не пытался открываться, я просто хотел… Акустическая версия подошла к концу. — Я думал, ты споёшь. — слабо улыбнувшись, я аккуратно потормошил парня за плечо. Рыжий всё ещё витал в своих мыслях. А тем временем, пока он находился в своеобразной медитации, у меня нашлась выглаженная руками Нэнси футболка с длинным рукавом, гордо представляющая логотип какой-то группы, но всё равно на моей коже оставалось чувство незащищенности. — Я всё ещё не могу...— начал парень сиплым голосом и вмиг прочистил горло. — Поверить, что ты убивал кого-то. — Боишься меня? — мой тон вдруг стал холоден, будто не я сейчас любовался внешностью человека, создающего определённый контраст в моём напридуманном одиночестве. Это всё защитная реакция на дрожь, которая с легкостью могла бы сопровождать мой голос. Рыжий был тих и спокоен, принимая её, как нечто слишком обыденное. — Нет. — твёрдо произнёс он. — Я просто не могу тебя понять. Ты сложный. Сначала я хотел съязвить, мол, зачем вообще меня понимать, но беззвучно сполз с кровати, оказываясь рядом с ним на потёртом линолеуме. Накалённость, созданную перед зеркалом среди сырости и запаха антиперспирантов, ну точно вытерли с наших тел. Я чувствовал отдающую в груди саднящую незавершённость, появившуюся с того момента, как я вдохнул его лёгкое естественное благоухание. Меня стало мучить упущение. — Ты же знаешь, что не мы выбираем качества, которые вселяются в наш характер, стоит нам только погрузится в то или иное общество. — Про это я вообще молчу. — беззлобно фыркнул Пойзон. — Как хочешь. Тот год и три месяца, что вымотали меня, не оставив ни единой капли гуманности и благорассудства, я буду вспоминать ещё немалые годы. Понятия не имею, что тебе там наплёл этот лысый череп, и ты можешь считать меня последним выродком, но я знаю, что... это не тот образ жизни, с которым я собрался идти до конца. — рот Пойзона приоткрылся в желании что-то сказать, но я продолжил, подняв на него полные сожаления глаза. — Я чувствую себя как нельзя хреново теперь, когда больше не хочу тебя прикончить. Я сказал это в слух, рассекая тот глупый закон, что нельзя просто так взять и выплеснуть то, что приходит на ум, типа, для этого ведь существует какой-то фильтр или вроде того. Мы и отличаемся от животных тем, что имеем возможность оценивать свои поступки, а также слова. Не раз я представлял, как его серая жидкость размазывается по моим пальцам, как масло для кутикулы. Как расходится по сторонам его бледная тонкая кожа, как проливается кровь. Целое море крови, способное заполнить бездну моей ненависти к этому парню. На первых стадиях нашего знакомства, я нередко поглядывал на свою бабочку так, как на великую спасительницу, а при виде любой верёвки я вспоминал длинную изящную шею Пойзона. И я признался в этом. Пусть делает всё, что хочет. Рыжий подросток молчал, вглядываясь в моё лицо. Ну и о чём же он думал? В его физиономии я не заметил ни ужаса, ни презрения, ни ненависти. Он просто молчал, и эти секунды показались мне мученической казнью средь бела дня. — Верно. — наконец-то, медленно, со вздохом произнёс он. — Мне тоже безумно жаль, что я не с того начал. Про себя я удивился и слабо кивнул в ответ. Чёртов Уэй тоже хорош. Однако, неизвестно, как повернулись бы события, если б этот смазливый мальчик держался паинькой, и стал бы я вообще обращать на него внимание. В этом и есть фишка: вся прелесть нашего контакта в том, что мы настолько разные, что изначально бы не стали связываться друг с другом. — Я, если честно, даже не понял, как это случилось. То, что мы сейчас сидим в моей комнате и дружелюбно беседуем с тобой. — в качестве ответа Пойзон задумчиво повёл широкой чёрной бровью. — Это… мир? — парень скромно улыбнулся, протягивая мне свою тонкую, обтянутую мягкой кожей руку, которую я сжал, не отрывая от его глаз свои. Вся его хрупкость была так легко осязаема, что мне даже не нужно было на неё поглядывать. Косточки кисти откликнулись на моё пожатие тихим хрустом. Я слышал, актёры, снимающиеся в порнографии тоже жмут друг другу руки перед тем, как заняться своей работой. Мда уж. — Как насчёт сходить в ближайший паб, где наливают без проверки паспорта? — заговорщически подмигивая человеку напротив, предложил я. — Не пью! — хихикнул он, гордо вздёрнув острый нос, а затем добавил, — уже больше. — Сколько, неделю? — я хохотнул, как бы сомневаясь, надолго ли его хватит. — Ну, может, тогда, поедим чего? — Не е-..— парень осёкся. — Не хочу тратить деньги на еду. Конечно, спасибо, что напомнил, кукла Барби! Ума не приложу, как он жил на этой планете без еды и откуда брал гормоны радости — мне не понять. Мне приспичило невзирая ни на что сделать так, чтоб его желудок не изнывал от голода, ибо при хорошем освещении я разглядел его рёбра сквозь прилегающую белую футболку. Казалось, ещё на прошлой неделе он был на пару размеров больше. — Деньги не проблема. Погнали, Пойзи, я угощаю. — Уэй закатил глаза на мою настойчивость. — Давай, оттянемся вдвоём за пределами Дома. — Ух ты, Фрэнк Айеро пытается пригласить меня на свидание? — ухмыльнулся он, но замолчал, видимо, мой «осуждающий» взгляд оборвал его мысль. — Вот идиот, — я сделал вид, будто он сказал нечто ну очень уж курьёзное. Я чувствовал, как напряжение разъедает его привычную манеру поведения, к дискомфорту присоединились волнение и желание увильнуть. От парня повеяло беспокойством. Рыжий поднялся на ноги, когда я уже готов был пытаться вернуть его на место. — Нет, но мне нравится творчество Green Day. — Нашёлся Пойзон и снова растянул губы в улыбке. — Фрэнки, ты что, постель вообще не застилаешь? — негромким озорным тоном подметил он и схватил рукой подушку. Вот тогда я действительно очканул: в моем понимании под подушкой должен был лежать его блокнот №1. Ни о чём не задумываясь, я схватил парня за талию, повалил на кровать и, моментально блокируя все его попытки выбраться, навис над ним. Тот стал сверлить меня удивлённым взглядом, покусывая свою нижнюю бледно-розовую губу – щёки залились румянцем, а глаза загорелись ещё ярче изумрудным пламенем. — Айеро, ты... Кажется, обошлось, облегчённо подумал я, оборачиваясь в сторону подушки. Хорошо, что Уэй лежал подо мной и не видел последующую волну моей внутренней нервотрёпки: дневника на месте не было. Мне предстояло сменить выражение лица в течение двух мигов максимум, вместо того, чтобы думать, где я мог его проебать. Я улыбнулся и, с готовой маской, которая была бы естественная, не будь этой волокиты с личными да заимствованными вещами, повернул голову. Из слабого, но постепенно накрывающего с головой состояния аффекта, меня вывел тихий подрагивающий голос Пойзона и его тёплое дыхание. — Ч-что ты делаешь? — Хорошо, если ты так настаиваешь, Уэй, я свожу тебя на свидание. Непредсказуем, как и всегда. Я не мог разобраться, то ли это легендарный тип Уэевских шуточек, то ли он был в какой-то мере серьёзнее некуда. Знал только одно: его глаза твердили мне, что я пока не допускал ошибок. — Обещаешь не сильно приставать? — уже шаловливо щурясь, рыжий положил потеплевшую руку на мою шею и подушечкой большого пальца провёл по небольшому скорпиону, вызывая внутри меня ураган тёплых светлых чувств. — Несильно или не сильно? — что-то шептал ему на ухо я, бесстыже пробуя дотронуться кончиком языка к хрящику, пока где-то на заднем фоне параллельно донёсся достаточно громкий стук. Парень подо мной выругался в пол-голоса, и мы оба стали искать источник звука, после того, как подорвались с самого удобного положения. Окно?! Увы, это была не птица, не дождь, не град, а худшее из всего, что можно было предположить. Оно пялилось на нас своим набором из хитрых глазниц, роговиц, радужек и зрачков. Зубы, выставленные напоказ вместе со своей природной позолотой и вечная всезнающая ухмылка. Голова Педикона заглядывала в окно, рука приклеилась к стеклу, а тела вообще не было видно. — Майкл? Неожиданно неприятный сюрприз, — изумлённо пробормотал застанный врасплох Пойзон. — Как он там оказался? — Лучше спроси, как заказать в детдом шторы! А лучше – жалюзи, — злость мелкими крупицами посыпалась на моё шаткое спокойствие, я готов был открыть окно, только для того, чтобы спустить его вниз, обеспечивая далеко не самое благополучное падение. Вдох, выдох. — Пожарная лестница, чувак. Я бездействовал и не хотел действовать. Бывшему сожителю и коллеге здесь не было места, ещё и в один из самых ярких моментов моей жизни — начала сближения с моим мальчиком. Рыжий выглядел угрюмым, скорее всего он переживал, что нас застукали, как пяточков*. Я точно так же не мог знать, что сейчас будет вякать носитель стрижки под ноль и моих секретов. — Ну, быстрее, мне холодно, ребят! — этот умоляющий визг пришёлся мне явно по вкусу. Я сел на кровать, и, как ни в чём не бывало, смотрел на него. Пойзон оказался милосерднее. Повезло лысому, что у меня, как у одного из немногих, нет анти-москитной сетки. Мой... «новый друг» потянул белую ручку фурнитуры вверх, и вслед за радостной физиономией, в открытую створку, протиснулось рыхлое долговязое тельце. Голое. С какими-то шнурками на запястьях. Мы с Уэем переглянулись, решая, кто первый отпустит колкость на этот счёт, да Педикон сам опередил нас. — Что смотришь, рыжик? Нравится? — он самодовольно подвигал бёдрами и его замерзшее хозяйство затряслось, как осиновый лист в весеннюю бурю. «Рыжик» брезгливо усмехнулся и попятился ближе ко мне. — Пойзон, если что, могу вырвать для тебя это странное растение. — вмешался я, и увидел, как черты лица художника вновь разгладились и повеселели. — Но по-моему, это просто сорняк. — Хах, я, конечно, люблю эпатаж, но не настолько. Майк, мне на тебя холодно смотреть. — снова нашёлся Уэй. Майкл, нагло залезший под одеяло Теодора, поведал нам, как он, несчастный узник сексуального плена, вырвался из пут домогательства и взобрался по пожарной лестнице, видя перед собой лишь свет свободы, что находился, очевидно, этажом выше. В этом он, конечно, не прогадал — Урсула действительно не станет искать его здесь. Мы с рыжиком сидели на той же кровати, а наш смех усиливался с каждым эмоционально-окрашенным предложением Педикона. — А вообще-то, мои гетеросексуальные друзья, я залез к вам не только, чтоб зад прикрыть. — лицо лысого вдруг стало серьёзным, наши с Уэем тоже, потому что я заметил, что случайно накрыл его руку своей и сжал на автомате. — Мне сказали, что Тодд освободился из тюрьмы, Фан Гоул. И он хочет вернуть всё на круги своя.