Мы дети со станции Детдом

75

And when I get drunk You take me home and keep me safe from harm When I get drunk, you take me home*(1)

— Может мне вообще уйти?! — художник, обнимающий свои колени, свёл тёмные брови к переносице: ему в корне не нравилась идея оставаться одному в чужой, обжитой двумя не самыми опрятными парнями, комнате. Он только что закончил развязывать «бандаж» на запястьях наркоторговца, которого, очевидно, к чему-то пытались привязать. — Ещё одно слово в такой интонации, Уэй, и я решу, что ты капризничаешь, — добродушная усмешка растянула мои слегка обветренные губы. — Нам с Майклом просто нужно обсудить кое-что, касающееся нас двоих. На самом деле, не только нас двоих. Солист запустил, как шар для боулинга, ненавидящий взгляд в Педикона, коему пару минут назад я ясно дал понять, что через считанные мгновения, где-то в конце коридора, устрою ту ещё выволочку по случаю пропажи вещи, которую я хранил, как зеницу ока. Нарочно, или потому что язык без костей, товарищ из «Логова» избавил меня от построений логических цепочек, восстановления каждого шага и хронологических тезисов фразой: «Нэнси тебе не говорила, что увлеклась мемуарами одного малоизвестного писателя? (взгляд на скучающе рассматривающего свои ногти Пойзона.) Очень богатый жизненный опыт.» Я почувствовал, как белеют костяшки у основания пальцев, сжимающихся в кулак. Кто знает, что меня тогда расстроило больше: то, что Педикон как всегда получил табличку «сволочь месяца» в моих глазах или то, что Нэнси была на его стороне. И если бы обиженная моська Уэя знала, из-за чего я буду вынужден покинуть его на максимально короткое время, вернее всего предпочла, чтоб я забыл дорогу обратно. Понятие «гостеприимство» во всех словарях толкуется как любезный прием гостей, радушие по отношению к гостям или же, предоставление людям, проникшим на твою территорию, комфорт и удобства, в которых они нуждаются. Я, откровенно говоря, мало хлебосолен к персонам, которые меня бесят. Но ничего не оставалось делать, как достать из высокого деревянного шкафа недавно постиранные, но ещё неглаженые предметы нижнего белья, джинсы и поло, да протянуть их незваному гостю. Я ведь уже не первый раз называю его «незваным»? Незваный, неизвестный никому в этом месте, за исключением тройки человек; осмелившийся голым выбежать из правого крыла в левое; вторгшийся в комнату проживающих этажом ниже от меня людей для того, чтобы подняться по пожарной лестнице к моему окну и пересрать мне всё на свете. Отличный план побега! Эх, насильно мил не будешь, подумал я, но не выпускать же мне его из отсюда в таком виде. Ещё неправильно поймут. — Пойзон, — окликнул я напоследок парня, пропуская Педикона перед собой и придерживаясь одной рукой за дверную раму. — Шёл бы ты к себе, да надел чего-нибудь поудобнее, потому что мы идём в «Слепую Свинью». Через пятнадцать минут у главного входа. Моё обаяние обычно не отличалось особым успехом и сейчас ограничивалось лишь замысловатой улыбкой, но когда я заметил на лице подростка что-то сродни с тем, что вышло у меня, мне стало значительно легче. Он доволен.

***

— Ну и о чём ты хотел покалякать со мной, мачо? — человек, с нетерпением ждущий возвращения своей наркотической среды, делал вид, будто видит меня второй раз в жизни, и даже не догадывается, чего я от него буду требовать. Пальцами левой руки он прошёлся по короткому ёжику на голове. — Приятель, нужно срочно вытереть пыль с баяна твоей комедии. — я отлично держался, ухватившись обеими руками за оранжевую волосинку подарившего мне сладостное упоение момента. — Где мой ежедневник, Микки? — Твой ежедневник? Что-то я не припоминаю такого. Возможно ты стал слишком зрел, Гоул, чтобы вести их? Оборвался волос. Во мне вспыхнула ослепляющая на мгновение ярость. Потому ослепляющая, что я больше не в силах был видеть в нём человека. Я видел только предмет, из которого собирался вытряхнуть то, что мне принадлежало. Вернее, не совсем мне. Педикон выпалил что-то матерное, когда затылок хорошенько приложился об обшарпанную дверь, ведущую в уборную. Мои татуированные пальцы остервенело сжимали мою же футболку. — Для особо ушлых и находчивых: где, блять, его дневник?! — Ох... чёрт... хорошо, Фрэнк, — просипел он, делая явный акцент на моём настоящем имени. — Ты получишь блокнот, если объяснишь мне... С каких пор ты подминаешь под себя рыжего «натурала»? — хватка не ослабла, наоборот, меня шибко огорошила раздражающая несокрушимость этого цыплёнка. Откуда столько смелости? — Я жду. Или ты передумал? — Да так, — без единого изъяна, грубо проронил я, до того, как мой голос стал превращаться в тихое, но отчётливо слышное рычание. Глаза с вызовом смотрели на прыщавую сущность, которая ещё и претендовала на мою покорность. — Мы просто стали нормально общаться. — «Так?» Это ты называешь нормальным... — он усмехнулся, наверное, пытался смутить меня своим напускным «мамочкиным» тоном. — Ты слишком много на себя берёшь, Майкл, — не дослушав, парировал я, желая набить его рот облупившейся со стен коридора краской. — Это не твоего ума дело. Объясни, что держит тебя на плаву, иначе я просто за себя не ручаюсь. Эта безобразная, будто бы политая лимонным соком, победная ухмылка перекочевала на один край его губ. Озлобленные ядра глаз свалились мне на руки, показывая, что их владелец хочет получить больше свободы. Отнюдь не тот Педикон, которого я привык видеть и слышать — скорее тот, который так же как и я, отнимал жизни и... да что там, его черный список будет побольше моего. Мне-то не забыть, как он ломал одному таксисту пальцы, до тех пор, пока тот не согласился отвести нас из соседнего штата домой бесплатно, а потом просто со всей силы ударил его в висок рукояткой пушки, в которой закончились патроны. Чтоб не доложил в полицию. Понять оттенки поведения Майкла было очень сложной задачей даже для меня. — Врунишка Гоул, сам не знает, чего хочет. — вымолвил он нараспев. — Что же ты скажешь девушке, которая уже собрала к тебе чемодан, едва услышав, что у твоего соседа в изоляторе осложнения? Я одернул руки. Педикон как никогда напомнил мне Пойзона, не сегодня-завтра сохраняющего издевательскую лыбу до посинения на изгибе губ. Наплевать, если глаза человека, стоящего на самом коротком расстоянии от него самого, хотят созерцать то, как его бледное неуклюжее тельце барахтается в предсмертной агонии и испускает последние вздохи. Улыбка – залог успеха. Но Уэй хотя бы красивый, подумалось мне, вроде и не с рыжим я собирался добавить в серую лужу этой ночи высокооктанового бензина. — О да, Фрэнк, оттрахай меня так, чтобы всё правое крыло позеленело от зависти! — притворные, тонкие, нет, писклявые нотки, как ультразвук раздались в моих ушах, а Педикон, погодя, процедил, — Нэнси будет в не меньшем восторге. — Ты ничего ей не скажешь... — железные стены уверенности в себе стали плавиться, стекая в моё горло и застывая огромным комом. То, что лысый – гребаное трепло, было изначально ясно, и я предполагал, что он сдаст меня при первом же случае, когда не о чем будет поговорить с Нэнси. — И вообще... что ты там видел, озабоченный утырок, блять, мне не нравятся парни! — Фанни-Фанни, — парень передо мной выпрямился и стал как будто в два раза выше. — Конечно. Только не нужно было так резко и старательно сжигать мосты прошлого. Я ведь и по-плохому могу. Первое, о чём переживает человек, очутившись в моей шкуре — последствия ситуации. Ни состояние тела при телесных повреждениях, грубо говоря, когда вмажут арматурой, ни даже, в моём случае, собственная жизнь. У меня напрочь заглохли мысли о том, насколько приторно-отвратительным мой собеседник является, да что бы ему ещё помимо носа и улыбки подправить. Пульсировало только то, что старший Уэй должен остаться со своим любимым дневником, а Нэнси – с невредимым сердцем. — Ну а зачем это тебе, Майк? Неужели тебе по душе роль занозы в заднице? — упс, возможно, не стоило этого говорить. — Заткнись! — голова загудела от неожиданной встречи глаза с крепким, украшенным одиноким массивным перстнем, кулаком. Было больно, да, пошатнулся, но в такие моменты я предпочитал мысленно повествовать о том, что когда-то мне было гораздо больнее, а в действительности, будущее с удовольствием припишет в мою больничную историю пару нок-аутов. — Тебе не понять! Ведёшь себя, как конченый засранец, как будто ты не имеешь никакого причастия ко мне и к нашим делам. А ведь ты мне реально пригодишься, Гоул! И Тодду тоже... — вдруг его голос перешёл на какой-то громкий восхищенный шёпот. — Мы ведь команда. Теперь, когда он на свободе, я свяжусь с ним и скажу, что нашёл... — Перестань рушить мою жизнь! — проскулил я сквозь зубы, чувствуя, как изношенная языками подростков «безысходность» разминает мои внутренности, словно пластилин. — Я нужен тебе только для прикрытия зада и выручки, тебя даже не колышет, все ли конечности у меня на месте! Не сдавай меня Тодду, прошу тебя, и катись отсюда к чёртовой матери... Пожалуйста? Его лицо обуяло безумство, мой взгляд, перед тем, как веки накроют его, пал на мечущиеся, как секундная стрелка, зрачки. Ненавижу сумасшествие. Рука Педикона вторично скользнула по моему лицу, одарив в этот раз его чем-то новеньким. Первое, что я представил, была бритва: на основании подступившей острой боли. Но вскоре открыл глаза и увидел несколько сплошных капель крови, стекавших с моей скулы на свежую футболку. — Что за..? — я посмотрел вверх. Лысый улыбался, держа между скрюченными худыми пальцами поблёскивающее и одновременно грязное лезвие. Какой идиот пользуется канцелярским лезвием для того, чтобы усмирить человека или же насильно убедить его в чём-то, я разбираться не стал и, доверяя своему инстинкту самосохранения, который, кстати, подсказывал мне, что я могу остаться без глаза, вцепился рукой в предплечье нападающего. — Рехнулся?! — Ты знаешь, где я это нашёл? — ликующе вопросил он, заглядывая в мои глаза. — Знаешь? — Ты знаешь, что я сейчас сломаю тебе руку, Педикон? — риторический вопрос-факт был отвергнут последующей репликой: — Лезвие Пойзона для саморезки сейчас истекает твоей кровью! — восторженный Майкл не дал мне ни секунды даже на вдох, не то, что бы на всегда удивлённое «что-о?» — Это было приклеено к последней странице, помнишь? Пластырем, так, чтобы можно было бы пользоваться время от времени. Рука Мика полетела вниз, лезвием царапая и вымазывая по пути опять же, блять, принадлежавшую мне запасную пару джинсов, а всему виной мои стыдливые конечности, которые поспешили спрятать дрожь в карманах. Рука нащупала в кармане бабочку, но у меня даже в мысли не пришло выставлять её снова напоказ. Я даже не дошёл до конца тех милых наивных мемуаров, из-за которых теперь встрял по самые яйца. — Я могу сделать что-то мотивирующее тебя отъебаться и свалить? У нас, — я сделал короткую паузу. — теперь с тобой разные дороги, чувак. — Оу. — Майкл ухмыльнулся, вновь почёсывая свой ненаглядный ёжик. — Я тоже думал об этом. Тогда... Мне нужен твой друг. Знакомый. Или кто он там тебе. — Что-о?! — самое время для того, чтобы челюсть приглушённо стукнулась об пол, а ошарашенные глаза домогались объяснения. — А-а-а, нет, — протянул моментально развеселившийся Педикон. — Я не собираюсь забирать его с собой, Фан Гоул, если ты об этом. Я хочу просто выебать Пойзона. Всё будет натурально! — Майкл, я... эхм... охренительно... — не мог найти подходящих слов. Резковато. — Против! Чувак, нет, это не обсуждается! Лысый состроил «это ещё почему?»-лицо, а после снова улыбнулся, и я мог бы без затруднений истолковать вызванную победой над очевидным эмоцию. Педикон, кивая, сделал два шага вперёд ко мне и тихо, будто загадывая желание при виде падающей звезды, прошептал: — Что ж, тогда Нэнси немного погрустит и забудет. Зато нам не придётся забирать её с собой. Тодд совсем скоро будет здесь с несколькими парнями и новым, неиспробованным товаром! Мы будем ехать ночью в новую точку, а когда решим остановиться, чтобы пожарить сосиски, мы используем его дневник в качестве ненужных газет для костра! А ты будешь гнить здесь, в обнимку со своим рыжим пёселем! — Но ведь... он - не вещь! — осадок внутри больно давил на лёгкие. — Я, конечно, никто, чтобы разрешать тебе спать с ним... — Вот именно, Айеро! Ты здесь никто, чтобы говорить мне, с кем мне спать. — Майкл разразился глупым смехом, а потом добавил, — Я просто хотел посмотреть на твою реакцию. Значит, твой ответ - «нет», и ты причисляешься к лиге унылых нищих гомиков? — Блять, да делай, как знаешь, мне фиолетово! Мразь? Беззаботное чмо, которое не ценит никого вокруг? Лицемер, зависящий от мнения общества? Я на всякий случай ещё раз толкнул его и поспешил в свою комнату — несколько капель крови со скулы добрались до одежды и застыли, а я хотел всё-таки выглядеть по-человечески. Однако, внутренний голос твердил о том, что я ещё ни с одной пьянки не возвращался в нормальном виде, и если ещё полчаса назад я собирался культурно выпить до отметки «просто весело», то сейчас я был настроен нажраться и провести ночь возле закрытой двери в комнату, не в состоянии достать из кармана ключ, который, скорее всего, потеряю где-то, пока буду блевать в кусты. В кармане зашелестели выуженные из заначки несколько трёхзначных купюр. Этого должно было хватить с головищей.

***

— Опаздываешь! — деловито отметил Уэй, а я поднял на него опущенную до этого в раздумьях голову. Оранжевые (ну прям как красные) фонари у ворот светили ярко. — Господи, Фрэнк, что с твоим лицом? Минутами раннее, выйдя в дверь, называемую главным входом, мне показалось, что парень уже не стал меня дожидаться и побрёл в паб в солитарном стиле*(2). Но я ошибся. У ворот маленький неподвижный силуэт погрузился в информацию на сенсорном экранчике. Я ускорил шаг, надеясь, что он этого не заметит. — Отлично выглядишь, — искренне сказал я. И действительно: фиолетовый вельветовый пиджак, тёмная рубашка и делающие его ноги просто мега худыми чёрные джинсы смотрелись на парне просто потрясно. Странно, раньше я бы не стал вдаваться в такие незначительные подробности. Парень скромно улыбнулся, что, казалось, ему было не свойственно. По дороге в бар мы разговаривали о том, как сложились бы наши судьбы, если бы нас обоих не сплавили в детдом — он сам начал эту тему. Выяснилось, что Пойзон жил всего в нескольких кварталах от Велмы и даже то, что мы с ним полтора года ходили в одну и ту же школу. Только причину нахождения рыжего за вратами Дома мне узнать так и не удалось — парнишка каждый раз переводил тему или шутил. Собственно, я так же как и он, увиливал от раскрытия подробностей, выщербленных из прошлого: он и без того знал запредельно много. Если бы мы не были изгоями из приюта, ты был бы моим лучшим другом, Фрэнки. И определённо знал бы моё имя. Так в чём проблема? Паб «The Blind Pig» Логотип — свинья с повязкой на глазах, на которой толстым шрифтом выведено название заведения, под ним красуется слоган: «Каждую пятницу я в... Свинье.» Понятное дело, что я бы не смог позволить себе роскошь тусоваться здесь каждую пятницу, да и не хотел, Рэй просто когда-то показал мне это место, и после небольшой ревизии, я могу сказать, что это не самое плохое место, где я бывал. Паб — понты для приезжих отдохнуть за городом. Он находится в паре-тройке миль от детдома, а от паба в тех же паре-тройке миль находится, должно быть, уютный мотель. Судя по тому, как уверенно ступал Пойзон, он уже не раз наследил в этом месте. Парень улыбался некоторым людям, в основном мужчинам, и я невольно вспомнил версию Педикона про времяпрепровождение за спиной у Хоуп. Больной ублюдок. Интерьер в «Свинье» был довольно сносный, говорю как ребёнок, которого жизнь потаскала по заведениям с выпивкой. Цвета: коричневый и зелёный, на стенах — кирпич и забавные картинки, на полу — диванчики с зелёной обивкой и дубовые столы. Помимо классического пива, на полках стояло различное пойло разных сортов: по цене оно приятно отличалось от того элитного, чем были наполнены мои рюмки раннее. — С чего начнём? — спросил я рыжего, когда мы приземлились на высокие стулья у барной стойки. Сколько же там было наклеек и дорожных знаков за спиной у двухметрового бармена, стоящего в футболке с логотипом Бэтмена. — Ты действительно думаешь, что я буду пить больше, чем один напиток? — Более, чем уверен. — я дружелюбно ухмыльнулся. — Привет, нам два скотча. Уэй решил не повторять ничего из напитков, поэтому после скотча последовала текила, после текилы — ром, после рома — бренди. Всего понемногу. Парень был не в состоянии сдерживать пьяную улыбку, и мне показалось, что он уже вертит головой в желании отмахнуться от поплывшей картины перед глазами. Бармен, имя которого состояло из четырёх букв, я уже его запамятовал, — но это не проблема, ведь Пойзон его знал, —угостил нас вишнёвыми сигаретами «Арома Рич», которые его модная бабуля привезла из России. На пачке были написаны какие-то странные буквы, некоторые из них напоминали английские, но я всё равно не смог прочитать это. Пойзон заливисто смеялся, приобняв меня рукой за плечи. — Фрэнки, знаешь, что я хочу? — парень прижался вплотную ко мне. Я чувствовал обжигающий спирт из полости его рта до того, как он немного нелепо впечатался губами в моё ухо. — Я хочу вон тот клубничный ликёр. М-м-м, и ты классно пахнешь. Взяв этому гламурному подонку клубничный ликёр, я заказал себе ещё три шарообразных бренди-рюмки и осушил их, пока рыжеволосый потягивал сладкую нежно-розовую жидкость маленькими глотками. Да, мне определённо нравилось в «Слепой Свинье». — Пойдём, — сказал я, хватая Пойзона за руку и соскальзывая со стула. — Куда? — За столик. Там уже всё приготовили. Я скрыл от своего спутника то, как на полностью трезвую голову, у входа, подошёл к официантке и заказал огромную вегетарианскую пиццу. Сейчас она дымилась нереальным ароматом, подзывая нас к столу. Томатный сок напомнил кровь в стеклянных стаканах. Я так было соскучился по нормальной еде: тот шлак, которым нас ежедневно кормят в детдомовской столовой, и в подмётки не годился. В отличии от проголодавшегося меня, у Пойзона было другое мнение на этот счёт — парень брыкался, матерился, отворачивался, не хотел ничего слышать и грозился выблевать всё содержимое при первой же возможности. На это я лишь ответил, что для его состояния и так будет неизбежно — он слишком много выпил для непьющего и голодающего, и его заметно разнесло. Было, кстати, непросто донести это до парня, не спалившись, что я знаю этот говёный факт из его биографии. Вскоре я добился своего, погладив губы парня кончиком пиццы: заплетавшийся язычок нарушителя своих принципов соприкоснулся с едой. Мне показалось, что у него аж зрачки расширились. — Я тебя ненавижу, — тщательно и долго пережёвывая, выпалил недовольный Уэй. — Я же сказал, что я не голоден. — А я тебя уже нет, — мой рот так же был набит запечённым тестом и овощами. — Хотя бы пьяным тебя накормлю. — Поразительно, — подытожил он, вытирая уголки вмиг засиявших улыбкой губ салфеткой. — Ты странный. Обычно, когда меня здесь спаивают, хотят поиметь, а ты... кормишь. Моё сердце вмиг стало, как вкопанное. Я не должен был показывать своих настоящих эмоций. Даже под градусами. Пытаясь не выглядеть тем, кто хоть на грамм заинтересован в Уэевской заднице, я аккуратно спросил: — Ну а ты? Не отметал возможности расплатиться без денег? Пойзон сделал большой глоток томатного сока и заглянул мне в глаза. Его голос был тихим, и я боялся пропустить хоть одно словечко из-за шума ночных пьянчуг и негромкой фоновой музыки. — Никогда. Я никогда не спал с парнями. — на секунду мне показалось, что он трезв вовсе, но потом алкоголь его выдал. — Я же это... бля... по девушкам... Мой облегчённый внутренний вздох прячется где-то под рёбрами. Напоследок, перед выходом, мы выпили ещё рома. Я бы остался здесь до утра, маринуя свои органы в коньяке или водке, пока деньги не закончатся. Но Пойзон покачивался, и его нужно было отвести домой — пускай отоспится. На часах 1:03 — время ночных приключений. Я не то, чтобы трезв, не то, чтобы в стельку пьян. Рыжий виснет на моей шее, что-то бормочет, трогая татуировки пальцами и прикасаясь ими к моим губам и порезанной скуле. Он необыкновенный. Под светом оставшихся не выключенными фонарей, оранжевые волосы стали янтарными, я чувствовал их мягкость забитой пятернёй. Я мечтательно пожелал, чтоб он никогда не пользовался синтетикой в виде одеколона. Глаза парня сверкали, как два отшлифованных изумруда, а раскрасневшиеся губы едва заметно подрагивали. Фонари закончились. Пойзон перенёс свой вес тела полностью на ноги и повернул меня к себе. Вот так мы остановились в тёмном неизвестном переулке, который просто лучше было пройти, не озираясь. — Бля, мне чего-то так хорошо, — произнёс он, беря мою руку в свою и сплетая пальцы. — Именно с тобой. Не знаешь, почему? — Потому, что тебе сейчас хорошо. — я, не задумываясь, ответил. — Не со мной, с бухлом всегда хорошо. — Фрэнк, ты не думал о том... нет, конечно, ты не думал об этом. Но я... я правда с-становлюсь другим человеком рядом с тобой. Ты какого-то хрена делаешь меня слабее, знаешь? Ты не отдаёшь мне свою боль, но ты делаешь меня... Возмо-можно я сейчас не могу выразить свои мысли правильно, но я всё же хочу сказать, потому что потом... потом я уж точно не скажу. Ты ахуенный... Мне хотелось смеяться и ломать кирпичи об голову — но уже не потому, что я его ненавижу. Побороть дикое желание, замереть, наверное, одуматься. Я взял в свои руки его лицо, нежная прохладная кожа прожигала мои мозолистые ладони. Рыжий создал и протянул невидимую металлическую нить контакта наших глаз, которую разорвать было не так уж легко. — И это так чертовски неправильно... Следующая фраза сорвала меня с цепи: неправильно. Чертовски неправильно. Эти два слова для меня — как красная тряпка для быка, ведь правильность создана для того, чтобы её нарушать, искривлять, пренебрегать. Я посмотрел вверх и увидел потухшую вывеску какого-то магазина над нашими головами. Магазин, значит. Вот, к чьей холодной стене я подтолкнул Пойзона и приник губами к его бледной шее, руками вжимаясь в плечи парня, будто пытаясь приклеить его к вертикальной поверхности или боясь, что он отстранится. Но он этого не сделал — лишь запрокинул голову и прикрыл веки. Затаил дыхание. Шея, потому что всё самое лучшее — на десерт. Чем меньше расстояния становилось между нами, тем более пылкими становились поцелуи: желанные, частые, влажные, оправданные самым глупым, что ни на есть оправданием. Наглые руки резко высмыкнули ткань рубашки из джинс, и художник хрипло простонал. Возможно потому, что я аккуратно надавливал на торчащие косточки и дотрагивался до сосков. Его тело — сексуальный многогранник, обтянутый эластичной кожей из сладкой нуги. Пальцы прошлись по рёбрам сверху вниз, и Пойзон задрожал, как струна. Двенадцать штук на одной стороне и двенадцать на другой. Я вытянул руки из-под его рубашки, вцепился пальцами в магические волосы, притянул его к себе и... — КХМ-КХМ. Гэ-гэ-гэ.... Мне не понравилось, что глаза моего спутника расширились от накатившего страха. Нехотя пришлось повернуть голову назад. Город засыпает, просыпается гомофобия? Признаюсь, мне тоже сделалось несладко: на нас смотрел тот самый... Уэй, в день нашей с ним (тем самым) встречи, назвал его Тайлером. Высокий, широкоплечий, лишенный моральной красоты гоблин, не без компании захотел погулять в эту прекрасную лунную ночь — хотя, что уж, кто там обращал внимание на луну... Когда вмешивающийся не в своё дело остановился, его догнали два дополнения: один оказался таким же додиком, только пониже, а вот второй предстал перед нами совсем низким и упитанным. Ещё ниже меня. — Эй, голубки! — в нескольких метрах от нас послышался насмешливый бас второго из трио. Тайлер одарил приятеля шикающим взглядом и, изменив выражение лица, пока поворачивал голову, с улыбкой обратился ко мне: — Вот это да, и го-гномик здесь! — Твой друг попросил тебя отдать его погонялово мне? — я инстинктивно ухмыльнулся, будто издевательская эмоция – единственное достойное оружие. — Идите своей лестницей дураков*(3), как шли. Громила не проигнорировал бы, если б не Пойзон, который решил вмешаться заплетающимся языком. — Вольтберг, отвaли, ты не видишь, человек пьяный? Что?! Помощник, блять! — Давай я сам? — зашипел я так, чтобы услышал только рыжий. — Что вы там воркуете? Перед «смертью» не надышишься? — средний. Пойзону чего-то было не до смеха, а я не выдержал и прыснул. Это стало не по душе генератору идиотских шуток и угроз. — Ва-а-у, что, прям настоящей смертью?? — Голубки умеют ржать? Да это же отклонение в природе! Как, собственно, и ваша ориентация, педики, — тройка нищебродов разразилась смехом из-за писклявого голоса карлика. — Стоп, стоп! С чего такие выводы, Тайлер, ты же знаешь, у меня девушка, — Пойзон гнул свою линию, которую я сначала не понял. — И у Фрэнки-и тоже. Его вообще-то Фрэнк зовут, так что не... — Да чего заладили, попугаи, «голубки, голубки»? Птицеёбы отыскались. Приберегли бы тогда шутки для своих пластмассовых дам на жердочках, — на удивление, мой перебивший Уэя голос был совершенно спокойным, хотя нет, я бы с удовольствием поржал им в лица. — Так перед чем я там дышать должен? — Вот от кого-от кого, а от тебя, Пойз, я вообще не ожидал. Попахивает тем, что у нашего рыжего появился ёбырь! Брат, тебя после раздевалки так подкосило? Пойзон стал рассказывать этому тупице, якобы у меня проблемы с самоконтролем из-за алкоголя, мы — не геи. Что это единичный случай, мы ведь не геи. И вообще, что нужно уважительнее относиться к людям, но и да, мы — не геи. Чего же он так боится за свою ориентацию, если быть другим — нормально? Всеобъемлющая злость стала накалять мои нервные клетки. Я как Аанг в состоянии Аватара*(4), только пьяный — готов был разбить их вдребезги. Тем временем средний (он мне не нравился больше всех) уже плевался кровью, а карлик потирал бок. И чего Тайлер с ними возится? Парочка постоянно промахивалась: я только и успевал, что уворачиваться от ударов и наносить свои. Голос солиста был чем-то вроде фоновой музыки в пабе, которую никто не слушает, но все слышат, что она есть. Мою сосредоточенность разрезал голос Вольтберга: Так если тебе плевать, просто вали домой, а мы здесь разберёмся. Твой не-педик-друг должен пояснить за борзость. Останешься и будешь против нас — точно из «этих». А за ним последовал мой голос, адресованный Педикону: Блять, да делай, как знаешь, мне фиолетово! Я застыл. Подбитые с двух сторон глаза искали в темноте взгляд Уэя, но вместо него я увидел лишь его узкую спину в вельветовом пиджаке. Мразь? Беззаботное чмо, которое не ценит никого вокруг? Лицемер, зависящий от мнения общества? «НЕНАВИЖУ ПРЕДАТЕЛЬСТВО Надеюсь, он не заблудится по дороге в Дом...»

***

страница вставлена. «Оранжевый №5»

Я передвигался по тёмным аллеям, заворачивал за неверные углы, возвращался, невзирая на головокружение. Фрэнк был прав: во мне нет пьющего иммунитета. Я не пил вина, но чувство вины не покидало меня, сколько бы я его не выблёвывал. Что с ним сейчас? Отмахивается кулаками, вонзает нож в их противные тушки или лежит уже где-то в гумусе прошлогодних листьев с рассечённым его же ножом лицом? Я называл тех людей друзьями, а теперь... Справится ли он? А если надумает спасаться бегством и решит покинуть Дом навсегда? Нет, Айеро не побоится новой встречи со сложностями, я уверен в этом. Трус здесь только я. Положивший на моральные принципы и отдавшийся идиотскому кровожадному социуму с потрохами. Дружба дороже всего на свете, всех денег, всех мнений. Но я так не могу. Я слишком долго создавал свою репутацию, как Вавилонскую башню, вступая в конфликты с самим собой и своей душой, хороня свои принципы и частички себя. Я потерял контакт со вторым "я", не понимая его языка. Фрэнк Айеро умудряется оживлять во мне омертвевшие клетки моей человечности. И из-за этого я нуждаюсь в нём, как ни в ком другом. От таких мыслей моя рожа становилась всё кислее и кислее. Я — не предатель, но поступил так. Вавилонская башня рухнула в моих глазах, но её ошмётки продолжают блестеть и радовать глаз окружающих. Как же они все глупы. Я надеюсь, он когда-нибудь сможет понять меня... желательно, как можно скорее. Никакая это не дружба. Это подожжённый в чистом виде джин, способный согреть даже мёртвого. Меня хватило на то, чтобы проскользнуть мимо охраны, и я... упал на лестнице. Снова. На мобильнике - 3:13. Судя по всему, чулан. — Просыпайся, рыжик! — пропел голос откуда-то сверху. — Фрэнк? — не-е-ет. — Где Фрэнк? — Мда, тяжёлый случай. Сдался тебе этот Фрэнк. Слишком много Фрэнка у меня в голове. Я сделал попытку приподняться со старого, заселённого клопами кресла, но нарывающая боль в голове высветила мне ошибку 404. Тошнота подступила к горлу, и меня вывернуло в стоящее рядом ведро. — У дворника всё равно уже есть новое. — я слепил подобие улыбки на лице. — Попей водички, — Педикон, затащивший меня сюда за неимением ключа от нормальной комнаты, протянул бутылку минералки. — И таблетку выпей. Я послушно проглотил бледно-розовую пилюлю от Майкла. Парень странно улыбался, рассматривая меня со всех сторон. В этот чулан давно не ступала нога человека, было ужасно душно, и решение снять пиджак да расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки казалось хорошей мыслью. Внезапно я опомнился, что молчу уже несколько минут. Ведь этот ёжик помог мне... — Спасибо, мне уже немного лучше. А что это? — Экстази. Надыбал на пробу. — мои глаза существенно округлились. В сравнении с травой, экстази - тяжелый наркотик, которым я не планировал баловаться минимум до двадцати лет. — Вау. И что со мной будет? — Подожди минут пять, с алкоголем быстро зайдёт.

***

POV FRANK

81

Всё та же длинная ночь. Дом. Первый этаж. — Боже, да, теперь мне хорошо. Но не так хорошо, как несколько часов назад. Я слышу голос Пойзона и пронзительный свист тишины в ушах, когда он смолк. Выбить закрытую дверь чёрного входа в Дом — вот это по-нашему, узнаю себя. Физическая боль аккомпанирует с моральной, эти две верные сестры нужнее мне иногда, чем всё вокруг, когда ничего другого нет, да и они милее, чем отчаяние. Это я делаю его слабым? «Тогда хочу сделать ещё слабее, ещё и ещё, высосать всю душу, поселить её внутри себя вместе с голосом, чтобы он принадлежал только мне со всей своей красотой и дерьмом.» Я не знал, что это за внутренние запросы. Пойзон. Пойзон. Пульсирующая боль. Пойзон. Шипение и потрескивание кожи. Пойзон. Вкусная кожа. Картина клиническая. Этот блядский несравнимый ни с чем запах, на который подсаживаешься, как токсикоман на клей. Пойзон. Откуда-то донеслось громкое звякание расстёгивающейся бляшки ремня и удар её же об пол. — Хочешь, что бы ещё больше вставило? Я дам тебе то, чего никогда не даст твоя леди, да и Фрэнк – не факт... — Я не знаю. Эта штука заставляет меня хотеть... Где? Где они?! Я продолжаю слушать, как из моего пьяного дурилы выкачивают стоны. — А я всегда говорил: истинных натуралов не бывает, — мысленно я представил распластавшуюся улыбку на довольной мине ежа.

Нет зверя свирепее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть. — Плутарх, хе-хе.

Яркий фонарик моего телефона осветил не совсем стандартных размеров дверь, она не была закрыта полностью. Почему я не замечал её раньше, и куда она ведёт — меня это не волновало. Даже факт того, что я, в который раз с окровавленной мордой и свирепым взглядом, рискую напугать уборщицу, если это всё таки её коморка, не тормозил меня, мне казалось, что я слышу причмокивание и стоны всё ярче и ярче. Похуй, что ему нравится, он не будет под Педиконом. Уровень смеси из злости, айсбергов, ненависти, бурлящей лавы, ярости, страха потери и притупления составляет девяносто два процента в организме. А всё остальное... разочарование? Нет, я не отдам его, пока он чист. «Пока он прекрасен для меня.» Скорее всего, в тот миг я и решил, что Пойзон станет моим навсегда. Передо мной открылась отвратительная сцена, однако я был готов к ней: лысая голова устроилась между голых ног Пойзона. Физиономия второго же опущена, глаза плотно закрыты — те ли это чувства, которые уже посещали его однажды этой ночью? Дверь, как я сказал, не была закрыта, её петли громко заскрипели, когда я влетел в комнату и вцепился руками в глотку Педикона. Тот окоченел — он даже не успел обернуться — кроме меня никого и быть не могло, это очевидно. Мои руки перебрались чуть выше, они вертели его башку то вправо, то влево, решая, куда же свернуть теперь лучше всего. Но я не хотел сворачивать ему голову — это было бы слишком просто. Я жаждал боли, галлоны боли, хотя я и так был по плечи в крови. Мне нужно. Было. Слышать. Хруст. Глаза Уэя наполнились кошмаром, когда я на долю секунды заглянул в них. Быть может, он подумал, что после Майкла я возьмусь за него? Бросив лысого на пол, я накинулся на него с разбитыми в кровь костяшками. Улыбка сникла, наступила Боль. Накрывающая, неутолимая, неумолимая, громкая, раздирающая горло и заставляющая кости трещать. Через пять минут его лицо превратилось в кровавое месиво. — Чем же тебе водой не умывалось? — с иронией выплюнул я, надавливая большим пальцем на его кадык. Тот, кто был другом, стал клятым врагом. И наоборот. Так будет с любым, кто посмеет претендовать на него. Я зарычал и вцепился ногтями в сонную артерию — вена начала покрываться красными бусинками крови — она напоминает клюкву, нанизанную на нить. Если бы я взглянул на рыжего, у меня началась бы истерика: фонтан из дикого смеха и боли. Его возбуждение ещё не прошло, он просто бегает вокруг меня и того, с кем давно пора было свести счёты, и умоляет меня остановиться. А я не слышу, у меня в ушах — как в глухих тоннелях или под водой. — Дай мне закончить! — громким шёпотом отчеканил я, когда наши с художником лица снова встретились. Он сел на грудь к моей жертве прямо передо мной и, обхватив руками мои скулы, пытался поднять на себя моё лицо. Рискованный... ему ведь тоже могло перепасть. Но я снова сдался. Парень смотрел на меня в упор. Как мило. «Ты пытаешься помочь? Нет, ты жаждешь внимания. Посмотреть на тебя? В твоих глазницах кроется паника, с тебя нечего брать.» — Фрэнки... Фрэнк, хватит! Я прошу тебя, с него достаточно! — И что, ничего мне больше не скажешь? Пойзон притянул меня к себе, приблизившись, прошелестел дрожащим голосом прямо в губы: «Пожалуйста, забери меня отсюда.»

***

Тело Педикона без сознания валялось на полу. Рыжий пролепетал о том, что его можно будет вынести, когда взойдёт солнце, ведь последний раз люди заходили сюда года так три назад. Всё потому что в этой каморке умер старый повар. Художник был не в состоянии встать, его ноги тряслись, а пальцы не могли отпустить мои волосы. Когда я аккуратно снял их с себя и протянул руки, чтоб помочь встать, он вцепился в мои плечи, и я поднял его. «А где его одежда? Ладно, дойдём.» Болит спина, конечности сделаны из пенопласта и жвачки, всё тело ноет и просит зарыться во что-то холодное, но, поверь мне, это совсем не проблема. Парализованный частично Уэй на моих руках — вот это бремя. Приятное в какой-то степени. Он такой лёгкий и непривычно тёплый, но мальчику больно, он шокирован, растерян, подавлен, у него до сих пор не опустился стояк. И пока его рыжая голова находится в районе моего перекрытого шрама, член упирается в солнечное сплетение через тонкую ткань футболки и трётся о мою промежность, каждый раз, когда я пытаюсь взять его хозяина поудобнее. Худые побагровевшие ноги обвивают мою талию, а руки ненавязчивым движением поглаживают спину. Чёрт побери, я иду и прилагаю все усилия, чтоб самому не возбудиться. Сколько градусов во мне осталось?

***

Я принёс Пойзона в комнату и уложил в свою кровать. На его лице не было и малейшего намёка на сонливость, он только немного морщился из-за покалывающих ощущений внизу живота. Хренова нимфа. Разве не должен он был попрощаться с эрекцией, когда переживал вескую эмоциональную нагрузку? Отнюдь, этот парень сейчас пошёл бы на всё, только б выпустить из себя это неуместное вожделение, но он мучится и держится. Закутался в одеяло и молчит, словно ничего и не происходит. Вся моя одежда липкая и грязная. Кровь между пальцев, пыль на ресницах. Нужно срочно смыть всё с себя.

***

POV AUTHOR

Да уж, подростки умеют «забивать» не только в переносном значении — самое страшное — в прямом и насмерть. Тебе, наверное, не терпится узнать, что произошло с кучкой долбоёбов, которые оказались в ненужное время в ненужном месте. Фрэнк прекрасно орудует ножом, Ты догадался? При виде блеска металла из рук этого молодого человека, многие шарахаются и отступают, чтобы не ослепнуть. — Сумеешь возразить? — с лёгким смешком выдохнул Айеро, слегка проткнув бабочкой горло среднего. Тот только промычал, не желая возвращаться домой «без уха или духа». — А настоящему мужчине всегда есть, что сказать. — победно добавил брюнет, с силой роняя вымотанного противника на асфальт. От низкого-широкого и след простыл, как только нож вырвался из кармана. Вольтберг стоял у фонарного столба и с разочарованным из-за бесполезных борцов взглядом пилил Фрэнка. Все они напоминали подростку Седрика — его любимую игрушку в детстве, а точнее тренажёр, обтянутый резиной человек-боксёрская груша. И по правде говоря, Айеро не нуждался ни в каких колющих и режущих предметах. Все его ножи срабатывали больше психологически. «Ведь не благородное это дело — орудием труда для нарезки продуктов человека кромсать.» Парень поднялся уровнем выше: остался один на один с засранцем, который когда-то вывихнул ему плечо. Он мысленно готовился к не самому справедливому поединку, но его противник отошёл на два шага назад, подняв вверх руки: Мы с тобой ещё встретимся, Айеро. Отдохни. Айеро добирался домой, раздумывая над тем, какой же всё-таки трус этот Вольтберг. Ну а дальше Ты знаешь. И если Ты уже решил, что на этом моя глава заканчивается, Ты ошибся. Фрэнк опустил солиста на свою кровать и включил тусклую настольную лампу. Как же въелся этот запах свежей и не очень крови, он уже не приносит удовольствие и распал адреналина, он смердит, как мясо на прилавке в жаркий день. Брюнет откинул потную грязную чёлку с лица, подошёл к шкафу и открыл его. Фрэнк действительно устал. Сегодня он принёс так много дефектов и боли: а как же, они сами напросились. Стоит ли сейчас принимать ледяной душ или оставить это удовольствие на раннее утро и завалиться спать? Пойзон поедал его взглядом. Теперь слово «экстази» для рыжего — одно из самых мерзких воспоминаний его и так никудышной жизни. Будто он перепутал аскорбинки с виагрой и принял сразу всю пачку. «Господи, если он сейчас начнёт раздеваться, я умру!», думал он перед тем, как Айеро снял с себя порванную в некоторых местах футболку. «Его тело почти совершенно. Нет, не почти. Все шрамы на коже отличаются от моих только историей, а как живо они дополняют этот портрет, словно Фрэнки родился с ними. Сколько же у него татуировок... и синяков... Фрэнки... Аа-вх, блять, как же всё сжимается и колит, с-сука, я больше не могу! Скорее бы он вышел отсюда-а...» Рот художника наполняется горячей слюной, зрачки расширяются, а сердце трясётся, как при скачке на лошади. Айеро стягивает джинсы, а Уэй раздирает зубами губы в кровь. Он в этом мастер. Брюнет задел одну из «производственных» травм, и от нахлынувшей боли его рот приоткрылся. Рот такой небольшой, аккуратный, с выжившей металлической серёжкой в губе (во время драк почему-то все пытаются её вырвать). Рыжий парень не мог больше ни о чём думать, как о стонах, плавно выходящих из этого «о»-образного ротика, как кольца дыма. Уэй был уверен, что все испытания уже позади, когда Фрэнк уложил его в кровать, что он уже никогда не притронется к его органу... нет, это не самое скверное. Гитарист мельком смотрит на него и ухмыляется. «Вот, до чего доводит виагра.» — думает он, не зная о выходке лысого. Но что он по правде у него на уме? Он думает, что Пойзон выглядит обворожительно. Серьёзно, это так. Он выглядит, как самый спелый приторный плод, готовый к употреблению. В него так и хочется впиться зуба-... ну, или губами. Эх ты, Фрэнк. Где же твой он, твой разум? Они друг друга так плохо знают, а чувствуют слишком хорошо. Сложно оставаться собой, когда рядом ошивается кто-то неистово родной, сложно держаться, когда он не досягаем. Фрэнк сцепил зубы и отвернулся. Пойзон не прикоснётся к себе. Он будет умолять Вселенную, или во что он там верил, чтобы его отпустил разряд похотливой молнии. И здравый смысл. Парень, закрыв глаза, тесно сжав ноги и сложив руки за голову, пытался отвлечься от жестокой реальности. «И это чертовски неправильно. Я чувствую, как разрываюсь. Я готов к фатальным переменам, я не хочу жить так, как раньше. Фальшиво. Хоть зарежь меня нахуй, но ты — всё, о чём я мечтаю изо дня в день. Он не дал мне договорить, поэтому я думаю лишь о том, как его губы впитывают мою кожу на шее. Меня лихорадит от мыслей-сказок, альтернативного продолжения нашей пока незаконченной повести.» Из губ Пойзона сорвался удушающий всхлип: пару кадров того, как он, стоя коленями на колючем асфальте, неумело отсасывает у красивого и талантливого гитариста — и рыжий обильно кончает на нагретую им самим наволочку. Фрэнк повернулся, и увидел изогнутое тело на своей постели. Глаза закрыты руками (он всё таки не прикасался к себе!), онемевшие ноги просто не в силах пошевелиться. Он не хочет заставлять себя игнорировать такого впервые на его глазах домашнего, сконфуженного, пытающегося остаться незамеченным Уэя. Ему сейчас бы одарить его самым чувственным поцелуем, забраться под тёплое одеяло, в объятия, и заснуть, хоть на столетие вперёд. «Как же тебя зовут, детка?» — Ебать, ты серьёзно? — Айеро скидывает с парня со сгоревшим от стыда лицом выпачканное одеяло и накрывает тем, что бесхозно валялось на кровати Теодора. — Фрэнк, это всё не... Прихватив полотенце, наигранно-раздражённый вышел из комнаты. Фрэнки не нарочно громко стукнул дверью, а клетки организма рыжего превратились в авоську, способную нести злость на Педикона и обиду на жизнь.