Мы дети со станции Детдом

POV FRANK

97

Желание идти на уроки как-то само не изъявилось. Ночь выдалась такой нелёгкой... Нэнси меня заранее предупреждала, что уйдёт ночевать к Элизе, но я пропустил это заявление мимо ушей и прочувствовал всю тяжесть одиночества только с восходом солнца, когда в комнату принялся просачиваться утренний свет. Мои плечи тряслись от нехватки тепла: я ведь только что вернулся с крыши, где слушал удручающе-агрессивные возгласы левых исполнителей, в то время как мой собственный (да, пусть будет так) купается в лунном свете, сливаясь с простынями. Он так далеко от меня, и мне кажется, что расстояние — сантиметры, метры, мили, кварталы — это то, чем действительно можно измерить... лю-бовь? Я определённо сходил с ума. Чувствовал себя размазнёй, тряпкой или сохнущей по кумиру малолеткой, хотя сравнение про голодного зверя и отобранный кусок мяса мне нравилось куда больше, чем преведённые выше. Как пелось в подцепившей меня песне: тараканы оставили детёнышей в моей кровати? Эти детёныши подросли, пробрались мне в уши, и теперь елозят мерзкими лапками по мозгу — поздно искать комнатные тапки, чтоб пришлёпнуть хотя бы половину из них. Мне стоит оставить его, как я уже говорил. Отвлечься? Это слово вызывает у меня лишь смех. Возможно, мне бы не помешал выезд в музей, чтобы понять, что у других тоже есть история. Театр, чтобы доказать себе, что все люди могут притворяться. Цирк, чтобы... нет, цирк — издевательство над животными. Я не знаю его имени. Я лежу в постели и думаю о нём. Его голос пульсирует вперемешку с кровью в моих висках. Я не знаю его имени. Ещё несколько минут и мне не придётся искать пальцами артерию на запястье, чтобы почувствовать пульс. Я не знаю его... Скучаю по тебе. Я не забыл, как ты вмешивался в мой сон, оставлял колею поцелуев на моей шее. «Никто не ставит границы.» Это возбуждает до сих пор, Уэй. Destroya, Destroya, Destroya, against the sun we're the... Мои соображения уже давно поплыли, и я слушал, как сексуально он рычит букву «р» в середине ключевого слова, будто с каким-то итальянским или шотландским акцентом; смотрел на движение мышц, на его округлую задницу, по которой мне так сильно хотелось пройтись руками, на выгнутую поясницу, на плечи, на тонкие бледные руки с длинными пальцами... всё это вызывало у меня учащённое спёртое дыхание, но самое главное — лёгкий морской бриз будто с разгону ударил в моё лицо, а по низу живота стало разливаться сладкое электричество. Прислушиваясь к своему телу, я медленно опустил руку на стояк (как будто мне снова четырнадцать), быстро пройдя несложные уровни со спортивными штанами и боксёрами. Боже. Я до сих пор не знаю его имени. Лишь поворачиваю голову в надежде унюхать тот родной аромат с нескольких рыжих волосинок, оставшихся на подушке... Я ложился с Нэнси на кровать Теодора. Прости, Теодор. ...и вспоминаю, как сильно он хотел унять все свои озноб, и дрожь, и боль, он так хотел, чтобы я был рядом, а я в каком-то смысле был, но счёл неправильным подпускать его к себе. Наша самая большая ошибка в том, что мы пытаемся отвергнуть очевидное. Мне не сразу стало заметно, что комната наполнилась тихими стонами. Это так странно и одновременно сладко — рукоблудничать на акт, ощущения во время которого даже представить не можешь. В моём воображении было всё довольно просто и красиво — Пойзон стонет подо мной, я вколачиваю его в кровать, сжимая тонкие кисти рук над головой в своей мозолистой хватке, и оставляю смазанные поцелуи на посиневшей от засосов шее. Мне так нравится вслушиваться в эти придуманные стоны, часть их довольно ритмична, ведь взята из той безбашенной песни. Я выпускаю его руки, Уэй поворачивает голову и притягивает меня за волосы (в этот момент я, наверное, схватился левой рукой за свои отросшие патлы, потому что всё стало слишком ощутимо и реалистично), чтобы поцеловать. — Фр-рэнки, я скоро... — парень задыхался, его тоненькие, как ниточки, трели голоса, были на вес золота. — Мгмх, да, детка... — мне хотелось думать, что кольцо моей руки сомкнулось на его члене, я ускорил темп, впиваясь пальцами в плотную ткань одеяла (того самого, но чистого) и сжимая зубы так сильно, что казалось, будто они вот-вот начнут крошиться. Я сам не заметил, как излился себе на живот. «Сразу после него.» Похоть растаяла и слилась в канализацию, остались только его пытливые играющие глаза и, чёрт возьми, прекрасная улыбка. Всё моё внимание было по-прежнему направлено на воображаемого Пойзона. Реальность сдирает пелену с глаз резко, как пластырь, и от нахлынувшей пустоты я, как только тело вернулось в тонус, приподнялся и ударил кулаком в стену. Стена завибрировала. Больно. «Зря я позволил себе докурить пачку, — думал я. — от случайных связей с утраченными желаниями неплохо бы помогли.»

***

.несколько часов спустя. Звук, будто бумага проехалась по полу. Я оторвался от тетради, куда записывал некоторый бред под диктовку своей головы. I'm not built for love, I'm not good enough. Злость припарковалась к ней, будоража коробку мозга своим агрессивным рёвом. Грубая кожа на подушечках пальцев помялась под давлением ручки, так сильно я её сжимал между верхними фалангами. Капля крови ляпнула крупным осадком на белый лист, это заставило меня поднять голову и подойти к зеркалу. Мне не нравится это чувство тебя, чувствовать чувство «бросания на полпути», и мне смачно плевать, что это тавтологично, я ненавижу невесомость, лёгкость, как будто все здоровые органы испарились и только один, больной и нарывающий, остался. Не люблю самообман, не терплю ошивающегося рядом полтергейста надежды, что умерла последняя, но её душу не приняли в рай. Она не обрела покой. Его тело — чёртов храм, возведённый в честь него, а я был верующим, но теперь... он закрыт, а окна — заколочены? Я слепну, когда обнаруживаю листок по пути к зеркалу... к зеркалу, на которое миг назад взглянул вампир и увидел себя с окровавленным ртом. Слепну, потому что поднимаю, открываю, не знаю почерк, но прижимаю лист к груди. Да, сердце нарывает. Так осязаемо да так громко. Бельма вытекают, оголяя два зрячих чёрных глаза. «Это ты? Ты слышишь меня? Ты рядом?»

Встречаемся в девять, под лестницей. Ты знаешь, какой. P.S. G.

Джи. Новый шифр? Посмеиваюсь от непонимания и проглатываю противную смазку плохого предчувствия, что на вкус, как рыбий жир в детстве, и отправляю листок в карман. Джи. Я не могу сомневаться, что это он.

***

.8:45 pm. — Дела? Так поздно? — Да, я договорился встретиться с одним чуваком. — Фрэнк, этот чувак не может подождать до утра? Или обеда... — она потянулась на кровати Теодора. — Я же лучше! — Нэнси, солнце, ты не сможешь обработать мне татуировку. — я притронулся пальцами к закрытой, но покалывающей, зоне на трицепсе. Новая татуировка — пожалуй, единственный, заставляющий меня расслабиться, аспект, в то время, когда по ощущениям мне вспарывают кожу. Она красивая, и видели её только мы с Бобом. Блондину, к слову, пришлось напрячься и побегать по Дому в поисках краски для моего второго сердца, а машинку он заимел уже довольно давно. Нефиг было приходить и нахваливать её. Теперь новое сердце также, как и старое, входит в состав меня. — И скоро ты перестанешь муровать её пищевой плёнкой и покажешь мне? — Непременно... С весёлым визгом застёгивается молния на толстовке: капюшон верхней одежды нужен для абстрагирования. А кеды — для детального изучения по пути к месту встречи.

***

8:57 pm Под лестницей, на первом этаже, горел тусклый свет для персонала, но даже при нём можно было спокойно разглядеть на долгожданном лице ссадины и кровоподтёки. Едва ли спокойно. Мы стоим, молчим, внимая друг на друга, но губы парня подрагивают, подталкивая меня на твёрдость. — Кто? — я разрушил эту тишину. Мне хотелось продырявить голову каждому, у кого зародится хотя бы мысль о причинении вреда моему Джи. — Я хочу тебя ударить. — прошипел рыжий. — Так сильно, как только смогу. Моё сердце — не спец по ловле ледяных металлических ножей или пуль. Я не сводил глаз с его изуродованного лица: не последствием битья, а злобой. Пойзон встряхнул волосами, тем самым закрывая большую часть своей физиономии. Спасибо, блин. Только не это, ну почему? — Я в курсе, что ничуть не похож ни на одного из живущих здесь. Буквально. И знаешь, — Уэй сделал паузу, косясь на то, как дрогнула одна из моих рук. — Возможно, мой вид на мир немного отличается от остальных. Я всё прекрасно понимаю, и для меня нет ничего недоступного. Кроме одного. Ч-что за нахуй, Фрэнк? — парень, пригнувшись, издал болезненный смешок, в добавок к улыбке, его глаза заблестели каплями Мёртвого моря. — О чём ты говоришь? — нервная полуулыбка оттянула половину губ вправо. — Джи? Подросток передернул плечами, и тут же насупил брови. Я просто нереально хочу произносить это маленькое имя каждый день. А вот страшный разговор нельзя обойти так просто, ещё и если не знаешь, что ты такого натворил. — Мы.. расстались, и тогда я решил для себя, что всё, чего я хочу - быть с тобой, и без тебя я не представляю никакой ценности. — я заставлял себя оттягивать момент, когда смогу наброситься на него. — Но мне казалось, что ты разделяешь со мной всё это. Теперь я в смятении: не знаю, зачем позволил себе разворотить свою жизнь. Ах да, чтобы приехать к тебе... А ты чего хотел? Моей реакции? Ох, милый Фрэнки, моя реакция - внутренний крик останков, я чувствую себя живым трупом, инвалидом, неудачником, которого растоптали, а он остался в живых. Для тебя? Для меня? Для кого? — по щекам текут слёзы, парень даже не пытается унять их, губы искажаются в отчаянии и медленно шепчут. — За что, Фрэнк? Видеть его в таком состоянии было гораздо больнее, чем бегающего со стояком в параноидальном наркотическом бреду.

POV AUTHOR

.ночью. Майкл Педикон был решительно настроен на расплату, пускай мизерную, без процента прибыли, но как обычно сладкую и продуктивную. Он даже покраснел от решительности. Ему по барабану на сильный угрожающий ветер, на небо, где звёзды были редки и неярки, этого парня просто удовлетворяли намерение и собственный внешний вид, он ведь выглядел как настоящий злодей с повязкой на одном глазу, в популярной среди подростков тёмно-серой мантии с капюшоном и мешковатых к низу чёрных штанах. Диснеевский злодей. Если бы подстриженный под ёжика бастард не был обделён сверх-разумом, он бы смог попробовать сравняться с персонажем, носящим звание злодея, но, к сожалению или же к счастью, его мозга хватало только на аферки, нанесения ударов, ну и ещё на пару-тройку бесполезных вещей. Именно благодаря мозгу Майкла, никто в Доме сегодня не проснулся. Даже Фрэнк, сидящий на краю крыши и болтающий ногами в своих наушниках и задумчивости, не заметил «джентльмена», окруженного ночью. — самый ласковый дым последней сигареты и сменившая старую новая «тематическая» песня важнее, чем рыскающие во тьме уголовники. Ох уж этот подростковый максимализм и падкость на депрессию! Note to self: I miss you terribly. Напоминание: я скучаю по тебе безумно. This is what, we call a tragedy. Вот, что мы зовём трагедией. Come back to me, come back to me, to me! Вернись ко мне, вернись ко мне!*(1) Не заметил Педикона и охранник. Это немудрено, ведь непрошеный мститель проник через эвакуационный выход, что был открыт Пойзоном неделю назад. В его руках томится горячее оружие, его пальцы шелестят потёртыми страницами; в кармане лежит коробчонка, набитая канцелярскими кнопками, а по Дому развешено так много досок для объявлений. Педикона нисколько не смущал треск рвущейся бумаги, он наслаждался, будто пожирал плоды своих стараний. Именно пожирал. Он беззвучно смеялся, от его смеха тряслись стены и развивалась бумага. Пальцы кололись о кнопки, кровь отпечатывалась на чуть пожелтевших страницах в линию, да и ноги болели от устремлённой беготни по многочисленным ступенькам. Чёрный №1 уничтожен. Зато, как результат, стены каждого этажа усыпаны теперь аккуратным мелким почерком и детскими фотографиями или же компроматами на самого симпатичного парня, которого больше нет взаперти этого здания. Однако, откуда Педикону знать это? Он хоть и крыс, что лазит везде, но ему никогда не покорить водную гладь. Пока что лысый ухмыляется, представляя, как Пойзона обкидывают огрызками и экскрементами из слов, как только его ноги, в вычищенных до идеального состояния мартинсах, переступят порог комнаты. Вот он, наш маленький Крошка Цахес по прозванию Пойзон.*(2) Дописался, Гофман. «Что ж, принцесса, пропотеешь, значит, другим образом.» — Педикон не слишком ликовал, не слишком вынуждал себя. Для Фрэнка он не придумал ничего. Убивать за трижды сломанный нос, выбитый глаз, две рассечённые брови, несколько выбитых зубов и сотрясение мозга не хотелось, он считал эту задачу выполнимой, но пустой. Настучать Тодду и пригласить его сюда — совершенно другое дело, ещё и если знать, каким покорным может быть малыш Фанни. Майкл чувствовал себя таким взрослым и опытным, покидая Дом для несовершеннолетних и выброшенных. Улыбался во все три-... двадцать восемь. Ему теперь есть двадцать один, в придачу бутылка пива и несколько колёс, чтоб с их помощью исколесить этот мир.

POV POISON

страницы вставлены. «Оранжевый №5»

Дом, милый Дом. Я думал, он встретит меня с распростёртыми объятиями. Кто бы мог подумать, что мне придётся оставить его до совершеннолетия? Дом, на этот раз не его радушие влечёт меня так сильно: я иду к своей цели, словно у него в груди пожар, а я ищу в его пылающих внутренностях единственного человека, которого выбрал, чтобы спасти. В голове радостным шёпотом пульсировало: «я вернулся!» — Уэ-э-хе-хей, кого я вижу! — Тайлер и его дружки курили на заднем дворике. — А ты с нашей последней встречи, ничуть не изменился. Разве что... аристократ приодетый. Чего вернулся? Без блокнотика трудно подсчитывать калории? Или задница пустует? — два не самых роскошных дополнения Вольтберга, дразня, выдавали странное улюлюканье. — Айеро там уже во всю дрочит на эту фоточку! Своей мерзкой рукой он протянул мне фотографию, изображение настоящего «природного» меня. Я разминал свои волосы, пытаясь загасить панику, зарождающуюся в кончиках пальцев. Кровь от головы отлила в ноги: древняя реакция. Жидкость холодная и медленная, а моё тело становится каркасом водяных часов. Что-то пошло не так. Он ударил меня и стекло треснуло или это просто холодный пот? — Все думали, что Пойзон такой замечательный, дерзкий, эффектный, а ты... может ты и в Шрека превращаешься ночью? Сглотнув, тем самым смачивая сухие стенки ротовой полости, я сплёл дрожащие руки на груди. В сознании молился, чтобы голос прозвучал как можно холоднее. Сыграем пьесу на смерть? — Если бы я превращался, Вольтберг, я бы не спал с теми, кого тебе не получилось закадрить днём. — последнее, что меня волновало - новая одежда из бутиков. — Замазываешь комплексы неполноценности, — будто понимающе, промычал парень, покачав головой, после чего ударил меня в лицо, а затем мой подбородок уткнулся в его локтевой изгиб. Чёрт. Дышать стало ещё сложнее. — В твоём личном дневничке на замочке с ключиком об этом написано, пупсик. Я оскалил пропитывающиеся красным металлом зубы. — А в твоём написано, что ты и шагу не сможешь ступить без своих ручных хорьков. Мой вес сместился вниз, я поволок за собой нападающего, в процессе ударяя в горло, а потом наступая на него же коленом. Общение с Фрэнком хоть в чем-то пошло на пользу. — Шли вон отсюда! — противным сдавленным голоском выдавил он. — Я не думал, что мы дойдём до этого, Тай. Тебе ничего не остаётся, как признать своё поражение. — мне захотелось размазать немного крови на его рыле, и я сплюнул на него. — Если бы не Айеро, я бы до сих пор уважал тебя! — Что?! Мысли, инициирующие коллапс, вновь подселились ко мне. Дневник должен был быть у Фрэнка, иначе... не знаю, я просто был уверен, что у Фрэнка, ведь я никого не подпускал к себе так близко. Что дальше? Он потерял его? — Твой «парень» посчитал нужным, чтобы все знали, каких успехов ты добился в области похудения! — от удивления я плюхнулся на зад, освобождая нахала. — А больше просто некому, Пойз! Вот, как он любит своего мальчика. Вольтберг противно ржал, рассказывал о запредельно громкой связи Лингрен с моим «избранником», потом, уронив меня полностью на землю и несколько раз ударив ногами по лицу да потерев его об асфальт, убежал восвояси. Но это ничего. Очень даже гармонично на фоне моральной боли, однако, я осознавал, что всё сложнейшее кроется впереди. Я должен поговорить с ним, я упрямый.

***

Не соизволив навестить свою освободившуюся комнату с голыми кроватями и, тем более, медпункт, я подкинул Фрэнку записку, в которой указал ориентиры для встречи. Самое болезненное — собирать свою жизнь по кускам с каждой стены Дома, чувствуя себя не личностью, не частичкой истории и не индивидуумом со своими проблемами, а опущенным членом общества. Будто всё, что я когда-либо делал, думал и говорил — не больше, чем уничтожение собственного достоинства. Не очень уж это и романтично — устраивать «свидание» с ненавистью и болью в том самом месте, где впервые повстречался с ним, испытывая то же самое. Я прождал там пять с половиной часов, и Фрэнк, в отличии от прошлого раза, проявил твёрдую пунктуальность. Всё тот же Фрэнк. Мой Фрэнки со спутанными волосами и мешковатой одеждой. От него не пахло нашими родными сигаретами: стиральный порошок сделал своё дело. Синяки вокруг глаз стремительно сходили прочь, остались только ещё одни мешки от недосыпа, впрочем, как и у меня. Кажется, он похудел. Не легко представить Фрэнка Айеро, с гадкой улыбкой расклеивающего страницы моего существования на стенах детдома, не так ли? А вот мне удалось. И не снимают, мрази. Интересно знать, как долго они радовали их глаз. — Кто? — так спрашивает, будто если я скажу, начнёт мудачить сам себя кулаками. Как же мне хотелось постоять за себя перед ним. Ну просто до коликов! И всё же, Фрэнк остаётся Фрэнком, а значит, я бессилен и могу лишь заявить ему о своих желаниях. И пусть этот парень издевается надо мной, строит из себя идиота, пока мне не всё равно. Я медленно, не отрываясь от его взгляда, достал из внутреннего кармана лёгкой куртки выпачканные мятые листы и вызывающе бросил их в него. Но парню не доставило труда словить часть из них. Когда Фрэнк уловил взглядом содержание, его рот приоткрылся, как у рыбки. — Джи... — вырвалось у него, и я не сдержал новый приступ дрожи. Меня никто и никогда так не называл, а он смог из ничего сделать нечто уменьшительно-ласкательное. Всего лишь первая буква моего настоящего имени: я мельком подумал, что если к ней добавить удвоенную гласную, то его можно будет полноценно написать, и воспринимать не как просто букву, а как толику нежности от Фрэнка. — Меня зовут Пойзон. — Нет, тебя зовут как-то красиво. — Никто не зо-вёт. — забудем пока об опекунах и о том, что я начал заикаться. — А я буду. — Н-нет, не будешь. — Господи, я всё объясню... «Я всё объясню» — отстрочил рядовую фразу, которую говорят, когда совершенно не имеют никаких оправданий. Гитарист плёл какие-то несуразицы про Педикона, который сейчас, в лучшем случае, должен находиться в больнице, про то, как сначала он сам стащил у меня дневник, и долгое время не выпускал его из рук. Я был тронут фразами «Твои записи помогали мне в трудную минуту» и «Вчитываясь в описания подлинного тебя, я покорялся ещё больше». Похвально, Айеро, выглядит и звучит довольно искренне, жаль, что ты не на экзамене при поступлении в Йельский университет. — Заткни свой рот и послушай. — с трудом выпалил я, подходя к нему ближе и доставая сигареты. Брюнет покосился на дорогую пачку, но всё-таки взял её из моих рук, достал (как заботливо) две штуки, протянул одну мне. На что ещё можно потратить десять тысяч баксов? На Лаки Страйк. В продажу этот экземпляр не поступил, и был сделан, скорее, как выставочный экспонат. Тишина. Я настроился на пламенную речь, а затем увидел, как этот парень забавно, с сигаретой во рту, шарится по карманам и, признав отсутствие зажигалки, смотрит на меня, делая не менее забавный жест: складывает пальцы в кулак и потирает большим пальцем костяшку указательного. Я бы усмехнулся, если бы не был таким разбитым. Подразнивая, как обычно, я поджёг сначала свою сигарету и начал, когда словил его взгляд: — Мне будет легче думать, что ты сделал это, чтобы выкинуть меня из головы. Да, хочется верить, что не я один чувствую себя идиотом двадцать четыре часа в сутки. Ты, — я изобразил задумчивость. — хотел доказать сам себе, что я - сгусток отстоя, и поэтому развесил по всему приюту страницы из моего личного дневника. Просто сказка. Айеро, который несколько секунд назад отпущено думал о том, как бы выудить из пут моих пальцев зажигалку, теперь чуть не выпустил из тонких губ метафорический предмет. — Это ещё что за блеф?! — Я насобирал эти цветочки на стенах Дома, здорово, правда?! Надеюсь, ты не сильно злишься, что я разрушил все твои старания! — мы перешли на повышенные тона. — С чего ты взял, что это я?! — А больше некому! Брось, Вольтберг мне всё рассказал! — Ох, не знал, что ты ему доверяешь. — Фрэнк трясся, это было заметно по всему его телу, он не знал, как справиться с этим. В его глазах происходили соединения металлов с нагревом до максимальной температуры, от чего вылетали слепящие и больно ударяющие по коже искры. Но красивые, живописные, как фейерверк перед носом. Затем он надавил мне на рёбра, прижимая к стене, я не мог пошевелиться и задыхался, пытаясь дышать реже. «Посмотри мне в глаза и скажи, что я сделал это.» — прорычал он в силу того, насколько позволяла не зажжённая сигарета во рту. Я молчал. Парень грубо притянул мою голову к себе и, закрыв глаза, соединил наши общие вредные привычки, чтоб одна помогла другой. Мне удалось вырваться из его хватки, и я поспешил к аварийному выходу, но не тут-то было: Фрэнк сжимал меня за запястье. — Мне пора. — прохрипел я, а затем прочистил горло, чувствуя слабость собственных связок, как после несколько часовой репетиции. — Автобусы уже не ездят. — проронил брюнет, а потом ядовито усмехнулся. — Или тебя там Феррари ждёт на проезжей части? — Да, готовится смотреть, как я иду ночевать на автобусную остановку. — фыркнул я. — Отпусти, мне больно. И гадко. Айеро тяжело вздохнул, а затем сказал, что не даст мне провести ночь, свернувшись клубком на грязной, излюбленной бомжами, бездомными, вернее, скамейке. И предложил свою комнату в качестве ночлега. Если честно, мы ещё долго спорили, обменивались руганью, но я не хочу вспоминать всё это. Помню только, что сдал свои позиции от усталости. Фрэнк не просто выжал меня, как лимон в соковыжималке, он заставил меня почувствовать сонливость и едва не валиться с ног от неё — я же так долго не спал. Гитарист принялся собирать мелкий сор с пола, оставленный мной, называя его памятью. Мило, но... зачем? В сознание закралась негодующая усмешка о том, что он сделает это снова.

POV FRANK

105

Мало того, что Пойзон — идиот, который довёл меня до чёртового белого каления, так он ещё и обзавёлся дорогущими (я, серьёзно, не знаю, скольки значное число было отдано за пачку) сигаретами, променяв наши с ним любимые мальборо на красивую марку. Производитель Лаки Страйк буквально решил превратить пачку своих сигарет в произведение искусства. Упаковка сделана из золота и украшена двумя драгоценными камнями — бриллиантом и рубином. Курение настолько элитных сигарет — в прямом смысле слова «деньги на ветер», и только настоящие зажравшиеся ценители находят в этом истинное удовольствие и готовы платить немалые суммы за самые дорогие сигареты в мире, и вот-те на, Пойзон подался туда же. Однако, курилось неплохо. Его обвинение снесло мне крышу, я был готов прикончить этого маленького кретина, который смог предположить, что я способен принести ему вред. Брыкается, скользит острыми, как лезвие ножа, фразочками по моему телу, сам мучается из-за этого, я ведь чувствую. У меня внутри всё похолодело, когда я представил, как Уэй ночует на автобусной остановке, или как его, вместе с этим «удачным страйком» грабят и избивают до полусмерти уличные жители. «Нет, не так пойдёт наше дело», — промелькнуло в моих мыслях, и я заставил его пойти за мной. В коридоре по большей части было темно, а ещё меня тошнило от волнения: мне придётся провести ночь в комнате с двумя испытывающими презрение друг к другу людьми. Дверь была немного приоткрыта, будто моя комната делится с тёмным холлом своим противным жёлтым светом. Очевидно, Нэнси ещё не ложилась. Заранее зажмурив глаза, я потянул круглую ручку на себя. Моя девушка куда-то вышла не закрыв двери, как предусмотрительно с её стороны. Я молча подошёл к письменному столу и достал из шкафчика чёрный скоросшиватель, стопку плотных файлов, ручку и карандаш на всякий случай. Рыжий одарил меня мимолётной удивлённой реакцией. Затем на стол грюкнулись две чашки и огромный термос с чаем — с тех пор, как Нэнси поселилась в моей комнате, у нас всегда есть горячий, или же остывший, крепкий чёрный чай. Я знаю, мы с ней чудесная пара, если исключить единственное перечёркивающее всё на свете «НО». — И что всё это значит? — спросил он своим хриплым тенором. В ответ — потрескивание пустоты и шелест бумаги. Парень налил себе горячий напиток и присел на кровать, заметно прижимаясь холодной кожей к нагретой посуде. — Я хочу обратно все свои секреты, хочу, чтоб они больше ничего обо мне не знали... Ничего не сказав, я дотянулся рукой до его колена и хотел было его сжать, но Пойзон быстро отстранился. — Тебе хоть немного стыдно?! — он возмутился, ну а я понурил голову, будто и вправду подставил его. — За то, что сидел несколько дней в комнате и в душе не имел, что творится за её пределами? Не беси меня. — Я тебе, блять, не верю. — в это время я начал раскладывать по файлам страницы дневника, как истинный перфекционист, намечая их последовательность. — Чёрный был у тебя, и, насколько я знаю, ты его не терял, следовательно, этого не могли сделать Вольтберг и дауны, так как вообще не знали о существовании этой вещи. А Педикона я увольняю, потому что даже если бы он по твоей версии украл у тебя дневник, то уж точно не смог бы расклеить страницы. Ты слишком хорошо избил бедолагу! — На нём всё заживает, как на собаке, поверь, он же дитя улицы и Тодда! — Окей, зачем ему это?! — Для того, чтобы... Ну знаешь, а для чего тебе было тогда кормить меня виагрой? — О-хо-хо, вот это воспоминание! Кстати, я надеюсь, ты помучился, потому что когда я подложил тебе рецепт от виагры в карман, это был всего лишь идиотский муляж, я и вправду давал тебе обезболивающее в тот день. — Ты хотел, чтоб я мучился? — слабый смешок слетел с моих губ. — Нет. Я хотел, чтобы ты думал, что я мудак, а у тебя – не встаёт на парней. — Ты не мудак, Пойзон, ты - самый... Воу, Нэнси, г-де ты была? Девушка стояла в двери: её тело было обмотано красным засаленным полотенцем, голова мокрая, а всё её присутствие излучало запах шампуня с малиновым ароматизатором. — Ох, ебать, Фрэнк, ты тугой, сразу видно, что актив! — я подавил внутри себя смех, сменившийся напряжением. Уэй немного повеселел, а его щеки загорелись слабым румянцем. — Что он здесь делает? — Нэнси лишила комментариев реплику рыжего. — Ему попросту некуда идти, Нэнс. — произнёс я, почёсывая затылок. — Пусть останется с нами на ночь. Было нетрудно заметить по виду мисс Лингрен, сколько вопросов она хотела бы задать сейчас, но гордость непоколебимо стояла в планке, и блондинка не сочла правильным показывать свои недовольство и интерес, хотя... — А Хоуп? — Она меня бросила. — непринуждённо да с цинизмом на губах произнёс Уэй, и я, если честно, опешил, не подавая виду, всё пялился в его некрупный и красивый почерк. — А без статуса отношений я не задерживаюсь ни с кем больше, чем на одну ночь, так что да, мне некуда идти. — на последних словах Джи утратил твёрдость. — Вариант с автобусной остановкой ещё в силе, Фрэнк. Я хмыкнул, а художник подошёл к окну, чтобы достать свои королевские сигареты. Мне тоже захотелось дать пальцам отдохнуть. — А папочки не запрещают своему гетеросексуальному сыну курить, м? — Иди в жопу, Айеро. — Пойзон красиво выуживал облако дыма из тонкого контура губ и сварливо на меня поглядывал. Хоть у нас и было много тем для разговоров, мы предпочли закрыть их в ячейках мыслей. Я предался раздумьям о том, что курю самую дорогую вещь, которую когда-либо курил, а Уэй собирал взглядом пылинки с пола, прокручивая в голове вышесказанное. Парень смотреть-нежелательно-трогать-запретно. На часах стрелки крутились около двух часов, когда я, сквозь тихую музыку в наушниках услышал голос Нэнси. Она звала меня к себе, а у меня не было причин оставаться за столом — с дневником я уже закончил. Когда моё раздетое до боксёров тело опустилось в объятия девушки, а наши губы сплелись, я услышал ещё один звук: так и не заснувший Джи заёрзал на моей кровати.