Мы дети со станции Детдом

POVPOISON

<right>страницы вставлены. «Оранжевый №5»

.yesterday, empty day. Испуг потянул за нервные волокна, стоило мне наткнуться рано утром на внимательный, как будто изучающий, взгляд недавно проснувшихся тёмных глаз. Я не предусмотрел, что Фрэнк может оживиться в пять часов, а медлил от того, что был крепко объятый сном и не мог быстро справиться с пуговицами на рубашке. — А ты милый, когда сонный. — заметил Фрэнк, немного улыбнувшись. — Спасибо этому дому, пойду к другому. — на это я ответил с вялой ухмылкой, показывая средний палец. Парень хотел что-то сказать, но я прервал его только потому, что поднялся с кровати держа джинсы в руках. Он тоже встал, а я отвёл свой пытливый взор прочь от в меру подкаченного тела и красивых татуировок. На его плече красовались несколько слоёв прозрачной пищевой плёнки: наверное это было невыносимо больно, ещё и Нэнси тёрлась всю ночь об уязвимую зону. — Дж-..., блин, послушай, зачем так рано? — Опекуны будут волноваться. — я вздохнул. — В любом случае, спасибо, что пустил. — Пойзон, — брюнет приблизился ко мне и заключил в объятия, но мои руки остались висеть на месте. Тёплый, как прогретый на солнце асфальт! Водит руками по моей спине так, что ноги становятся плюшевыми... Да что он себе позволяет? — Я уже лишился тебя однажды, и я не позволю этому повториться. Гитарист притулил мою голову к своей груди: совсем скоро моё ухо попало в выемку между двумя выпирающими ключицами. Фрэнки неосознанно закрыл ладонью второе ухо, и я остался наедине с лёгкой одышкой и его рьяно бившимся пульсом. Словно прислонился к странной ракушке и услышал шум не моря, а его тела. Хватит, стоп, пожалуйста. Надавливаю обеими руками на него, неважно, что бьются два сердца, ничего не важно. Я должен бежать, как можно скорее! Отстраниться, запрыгнуть в рваные синие джинсы, забыть куртку, не завязывать шнурки на кедах и бежать. — Какой же ты ещё ребёнок! — услышать напоследок и бежать, бежать, бежать от своего счастья, которого на чужом несчастье не построишь. Слышу шаги за собой: Фрэнки быстро перебирает ногами по направлению ко мне. Его одежда — боксёры и татуировки. Я кратко хохотнул, подумав, как долго он будет гнаться за мной в этом виде, и что произойдёт, если мы попадёмся кому-нибудь на глаза. Чёрт возьми, я стал, как вкопанный, а его рука легла на моё плечо. — Что ты здесь забыл, Пойзон? Ох, Айеро, потрясный лук! — Хоуп сидела на подоконнике в большой белой футболке, и я не мог быть уверен на все сто, что она осталась после меня. — Джек Дэниелс и апельсиновый сок. Так значит это правда? — Ты о чём? — сбивчиво выпалил я. Нужно меньше курить. — После финального выступления... да ладно, мальчики, хватит притворяться. Пухлый Винни-гей довёл себя до анорексии, как же мило. Я-то думала, от чего тебя так качает каждый раз, когда дует ветер! — Хоуп наградила меня негодующей моськой и потрясла опустевшей пачкой из-под сигарет. Ну конечно, все же читали про семнадцатилетнего импотента. — Ты будешь свиньёй, если сейчас не дашь мне выговориться! И она начала распинаться о том, как была счастлива, думая, что встречается с самым лучшим парнем в Доме. Теперь она даже не была похожа на человека, который психологически поддерживает однополые отношения, она злилась на нас с Фрэнком, а ещё над тем, что другие селебрити из приюта посмеиваются с её неудачи. — Уэй, ты - жирное... ничтожество! — Я буду свиньёй. — прорычал внезапно Фрэнк. — Сказала, что хотела, довольна? У тебя корона бумажная помялась, принцесса, а планка уже давно слетела. Видели и получше, знаешь ли. Ты не достойна его тонкого изящно оттопыренного мизинца, как и все находящиеся здесь. И прочисти свои засорённые глазёнки, прежде чем вякать на прошлое человека с большой буквы! Ты мне его испортила, блять. Я разделил свою реакцию с Ревеллер: остолбенение. Чувствовал, как вгоняюсь в краску, Фрэнка же распирало от злости. Мне показалось, что он может ударить её, если она ещё раз заикнётся о моём прошлом, и что ему действительно по душе были расписанные мною демагогии по поводу дерьмовости этого мира. Ревеллер испортила меня? Вдруг мне вспомнилось то, о чём я писал на последних страницах: Хоуп была моей самой первой девушкой, с которой мы периодически расставались и начинали отношения «с чистого листа». Они не были чувственны и трогательны, я постоянно помогал ей, а она мне, а ещё я был почему-то уверен, что она отличается от других снисходительностью к падшим и беззащитным. Я врал себе, внушал, «так и есть», писал, «она мне нравится!» А что в итоге? Девушка показала себя не в лучшем свете сейчас. У меня больше ничего не осталось. — Пойдём, Джи. — услышал я любимый голос. — Мне нужно... идти... — пробормотал я и, наплевав на всё, небрежно поцеловал Фрэнка в щеку. Хороший понт дорогого стоит. — Увидимся. Пошёл, провожаемый опечаленным взглядом: я знал, что он со мной, хоть и не оборачивался. Айеро больше не останавливал меня.

***

«Семья», скреплённая из двух частей, собралась за одним обеденным столом, в столовой, где вечно болтает телевизор и бегает горничная. Я склонился над своей тарелкой, мусоля вилкой ароматную лазанью. Мне не особо пришёлся по нраву интерьер этой комнаты: всё в зелёном и жёлтом цветах, мебель серая, а картины на стенах безвкусные, как и всякая еда для меня. — Как дела в детдоме? — спросил вкрадчиво Эрик, накладывая себе на блюдо зелёный горошек. — Ты был там? — Майкс оторвался от еды, и его рот был перепачкан в соусе. — Да, там, — я запнулся, сдерживаясь, чтобы не вздохнуть. — Там здорово. Всё как всегда. — Как Боб и Рэй? — Мы не виделись. Я ездил к... Зубы сами впились в нижнюю губу, а сердце неудачно приземлилось в пятку. Придумывать причину, по которой мне срочно надо было повидаться с Айеро или сразу признаться брату, с которым у меня напряжённые отношения, в том, что я гей? Мне даже не нравится это определение, мне просто нравится Фрэнк! На меня во все глаза смотрели усыновители, а Майкл прищурился за прямоугольными стёклами своих очков. Я облокотил вилку о край белоснежной тарелки и опустил руки, в надежде, что внезапно малец сам догадается, но нет. — К Хоуп? — парнишка фыркнул, у себя на уме определяя, зачем я мог к ней поехать. — Нет. — тихо ответил я, потому что глаза Бена решили пообедать мной. — К Фрэнку. Майки прыснул в салфетку. — А зачем? — Ладно, Майкл, отстань от брата, — Эрик спас меня, беря вожжи разговора в свои руки и обращаясь ко мне. — Ты не передумал? Отсутствие реплик перемешалось с паром, которым дышал из носика чайник. На первую чашу весов погрузили гири, обозначающие позор на всё «общежитие», новые страдания, недоверие к Фрэнку, неуверенность в завтрашнем дне и мой тяжёлый рассудок, кричащий, что грешно рушить чужие отношения. А на второй чаше рассыпалась буквами одна лишь фраза: Я уже лишился тебя однажды, и я не позволю этому повториться. Затем, три буквы поднялись вверх и сплотились в одно слово. Джи. Я замотал опущенной головой. — Я уверен в своём решении. — «родители» с улыбкой кивнули. — Нам очень жаль отпускать тебя... — Что здесь происходит?! — младший Уэй выпучил глаза. — Ты сваливаешь в Дом? — А ты остаёшься, — я ободряюще вздёрнул мальчугану нос. — Но завтра мне понадобится твоя помощь, братишка.

POVFRANK

104

.today, shitty day. Я так сглупил, выбрав бешеную сигнализацию в качестве оповещения о входящем сообщении. Ничего так будильничек, ровно в восемь, чтоб к половине девятого был, как штык, за партой. Абонент Джи прислал вам сообщение:

Подростки.

Сначала я подорвался, округлил глаза, забыл, как дышать. Но потом недоуменно зевнул. Ну, подростки, так подростки. От Пойзона, конечно, чего угодно можно ожидать. Как следует собравшись, я реально направился на пятый этаж, размахивая по пути лёгким портфелем — ну, а что, я собираюсь стать знаменитым музыкантом. Хотел бы я сказать, что решил пойти на учёбу, чтобы прикрепить все свои мысли о рыжем на страницы скучных учебников, подобно маленьким разноцветным закладкам, но нет, мои конечности были на иголках: я искал в кучкующихся людях знакомое лицо, однако натыкался лишь на насмешки. Ух, Ревеллер, постаралась. Если сегодня четверг, то на первом уроке у меня история. Неизменная история, включающая в себя забавного преподавателя, что никогда не позволяет себе отсутствовать. Боб и Рэй, согнав с предпоследней парты двух фриков (кто бы говорил), приземлились прямо передо мной. До звонка оставались считанные минуты. — Что бы могло означать сообщение «Подростки.» от Пойзона? — Спросил кудрявый, заодно объяснив всю серьёзность, потому что Уэй не имеет привычки набирать сообщения с точками в конце. — Ты тоже такое получил? — Боб чуть ли не порвал карман своих шортов, чтоб достать оттуда мобильный. — Что за новый движ? — спросил я, открывая входящие сообщения. — Это мы... кхм... у тебя могли бы спросить. Я не имею в виду ничего такого, но ты как-то за пару недель подобрался к нему ближе, чем мы за несколько лет, так что... он ничего не говорил тебе? Я заёрзал на стуле: каминг-аута мне ещё в кабинете истории не хватало. Пойзон бы его не хотел так же, как и я и, окажись парни ярыми гомофобами, он бы мне не простил. Уж лучше распрощаться с друзьями и знать, что они скучают, нежели смаковать презрение на расстоянии. Да он и так не может мне простить того, чего я не делал. — Он сказал, что его сердце разбито вдребезги из-за того, что теперь его любимый предпочитает мокрые влагалища, а не волосатые жопы, да, Фрэ-э-нки? О нет, стихия, не превращайся в бедствие! Я развернулся и увидел самое мерзкое ебало во всём детдоме. — Тай, приятель, хочешь, я выбью все твои зубы? В будущем это сделает тебя чертовски популярным. В тюрьме, например. — Это он сейчас про нашего Уэя говорил? — растерянно спросил меня Брайар. — Мда, ребятки, вам будет неприятно узнать о том, что Айеро разрывал... — Напомнишь мне эту увлекательную историю на улице, вместо урока? — единственное, что влетело мне в голову, чтобы заткнуть его. — У меня есть парочка опровержений. Вольтберг отвратительно оскалился, указывая на несуществующие наручные часы неправильно сместившейся косточкой пальца, и в сию же секунду прозвенел звонок. Учитель занял своё место, пошутил что-то про красное яблоко у него на столе и принялся рассказывать тему урока. Я сидел полуживой, и не от того, что должен отвечать за свои слова, — дело пустяковое. Во-первых, меня, неопытного, смущало, насколько грязно устами Вольтберга был описан секс с Джи; во-вторых, забродивший осадок после разговора с пренеприятным человеком; а в-третьих... вынужденный каминг-аут? Торо вечно оглядывался на меня, но я никак не мог прилепить точную трактовку этому взгляду. Брайар громко грыз ручку. Чувство, что я обзавёлся врагом, меня не трогало, только волшебное слово «ненависть» никак не усваивалось — ненависть. Пойзон. Страсть. Это его слово. — Господин Айеро! Вы слышите меня? — Да, сэр. — Или вам скучно? Господина Уэя, насколько мне известно, усыновили, вам теперь не с кем вести войну Северной и Южной Америки. — большая часть двух соединённых классов заржала, но учитель так и не понял причину их веселья. Голос из кабинета директора, говорящий в микрофон и не пропускающий ни единого класса, заявил:

ПОПРОШУ МОЮ ГРУППУ И ФРЭНКА АЙЕРО СПУСТИТЬСЯ В АКТОВЫЙ ЗАЛ, ЗАХВАТИВ СПЕРВА ИНСТРУМЕНТЫ. ОСТАЛЬНЫХ ТОЖЕ БУДУ РАД ВИДЕТЬ. КРОМЕ МАЛЯВОК, КОНЕЧНО. С ВОСКРЕШЕНИЕМ МЕНЯ!

Это был солнечный удар, побудивший меня к действиям. Я несказанно обрадовался, что его последняя фраза «увидимся» состояла не из пустого слова, а из намерения. И в щеку поцеловал он меня не просто так! Не оглядываясь, я бросился в комнату, дверь которой случайно оставил открытой. Торо отпросит с занятия.

***

На сцене, свесив вниз ноги и закрыв лицо руками, сидел какой-то черноволосый нищий, в огромной выцветшей клетчатой рубашке, такой же по размеру футболке с Funeral For A Friend, и я бы не узнал его, не будь он в моих болтающихся на худой талии джинсах. Волосы, кстати, стали на несколько сантиметров короче и уже не тянулись к плечам. Мой рыжий больше не рыжий... что-то внутри меня мученически заныло, когда я подсел к нему. Джи опустил свои длинные руки — на них стало больше волос, так как организм взращивает их, чтобы согреться, — и с горечью взглянул на меня. — Я не апельсиновый сок, — тихо произнёс он, вызывая у меня печальную улыбку умиления. — Я - самый крепкий кофе. — Я обожаю крепкий кофе. Я намеревался взять его за руку, тогда как в зал стали врываться остальные участники нашего музыкального творчества, вместе с ними был ничуть не изменившийся Майки, мне было в радость повидаться с ним снова. — Это бунт? Бунт на весь Дом? — Боберт, наклонившись, тряс за плечи новоиспечённого брюнета, который был слишком рассредоточен, чтобы воспринимать друга. — Вы обожаете эту песню и, если разбудить вас ночью, вы соберётесь и сыграете чертовски классно, вот я и не стал предупреждать вас заранее. — от Пойзона веяло холодом. И мы, конечно же, догадались, о какой песне идёт речь. Актовый зал постепенно заполнялся подростками и, как правило, приходили те, кому было дело до жизни худого мальчика... он этого и добивался. Уэй встречал их в том же положении, с закрытым лицом, но уже не с помощью рук — парень прятался за страницами своего нового скетчбука, что был заранее выужен из стоящего у сцены рюкзака. — Смело, Пойз, — заметил Торо, кладя руку ему на плечо. — Ты молодец. — Ага, ещё бы под горшок подстригся! Для полного представления о прошлом. — басист пытался подначивать брата. — Их много? — Да, оу, даже несколько учителей пришло. — И уборщица! — послышалось со стороны барабанной установки. — Хорошо. — солист встал, не убирая от лица чёлки и блокнота. Хвала небесам, все гитары по желанию случая были настроены заранее и звучали отлично. Рэй начал свою партию, но парень у микрофона посмотрел на него как-то, и соло остановился. — Спойлер. — «Пойзон» вяло усмехнулся, и сбросил с себя грузную рубашку. Из широких рукавов футболки показались худые ручки. — Раньше эта песня была о «нас», но теперь я посвящаю её Вам, дорогие. Хотя нет... раз собрались, слушайте. Привет, я чувствую себя подавленно. Вам нравится, что я надел? Это моя старая одежда! Нет? Ладно, я сниму её. Мой визит основан не на том, что какой-то придурок уничтожил мой дневник: из-за него поднялась такая шумиха, что вы, это не может мне не льстить, однако... я здесь не для того, чтобы оправдываться. Где-то слышал, что информация иногда доходит лучше, если посылать её через стихотворение... песню... ну вы поняли. Я почти уверен, что здесь есть те, кто живёт, не заморачиваясь чужой жизнью и оставаясь самим собой. Вот вас я люблю. Есть и особо интересующиеся... ну, я могу обезвредить ваш тикающий интерес: правда всё ещё приемлема. Да, у меня анорексия. Анорексия... что же это такое? Желание стать лучше или ненависть, ненависть к тем, кто хочет разрушить тебя? Не напрягайтесь: по сути, ни то, ни другое. Мой вес составляет сорок восемь килограммов - люблю округлять, но не округляться. Взвешиваюсь каждое утро, и не «педик», а перфекционист. Я не могу нормально есть, так как боюсь набрать вес, я боюсь вернуться к старту и боюсь приближения финиша, последнего этапа, хоть он и неизбежен для каждого. Бояться, кстати, - это нормально. Но стал я таким, — брюнет притих, сдавливая дрожь. — Благодаря вам. И это тоже нормально. Вот уж идеал: худой, бледный подросток, у которого на языке давно ничего не было, кроме яда, который он выделяет! Слабый, каким бы... крутым не казался. Засыпающий на мокрой из-за слёз подушке, отказывающийся от гормона радости по три-пять раз на день, жалкий Пьеро, способный только жалить, драться, грубить и говорить комплименты ради выгоды, которая в общем-то сама не была ему нужна... Так если это ваш идеал, тогда мне просто смешно из-за такого стада, как вы. Абсолютно каждый из вас получил своё место в этой сплетённой из человеческих тел ёмкости, в которую я влился, чтобы принять вашу форму. Это не так? Не сексисты, запирающие женственных парней в женских раздевалках, не расисты, называющие афроамериканцев неграми, не стереотипщики и не нацисты, и это нескончаемый список, ведь это всё вы, маленькое общество! Общество... Бог не видит, что все мы - просто клетки на земле. Я не стыжусь себя, ведь идеалов и лузеров, как таковых, не существует. Знаете девочку Фиби в инвалидной коляске, с исписанной дочерна врачами медицинской карточкой? Она идеал! Получается, их много, и им нужна помощь, как и каждому из нас. — я заметил, с каким восхищением смотрит на Уэя Урсула, и слабо улыбнулся. Мой мальчик. Я так горжусь им. — Не бывает идеалов без нужд, вот, что я вам скажу, и у королевы Англии, и у Трампа, чёрт бы его побрал, есть комплексы! А мы расплачиваемся за каждый неуверенный взгляд. — здесь наш непревзойдённый оратор решил круто поменять тему. — Знаете, после каждого приема пищи мои руки кажутся мне невероятно грязными. Я могу их очень долго мыть, раз за разом. Но они всё равно кажутся по-прежнему грязными. И ощущения мерзкие. Возможно, так я пытаюсь смыть свой стыд за съеденное... Только подумайте, сколько раз на день я принимаю душ после контакта... ну, допустим, с тобой, Тайлер Вольтберг. Или Ренделл Бутч. Или... да похер вообще. Скатился до перехода на личности. Мне просто надоело жить во лжи. Я сказал то, что хотел, а теперь можете свалить, можете остаться, эта песня про подростков. Давай, Рэй. They're gonna clean up your looks Они раскроют тебе глаза на ложь, With all the lies in the books Которой пропитаны все книги, To make a citizen out of you Чтобы сделать из тебя гражданина. Because they sleep with a gun Ведь они спят с пистолетом And keep an eye on you, son И приглядывают за тобой, сынок, So they can watch all the things you do Они в курсе всех твоих действий. Не было никого из желающих покинуть представление. На многих лицах читалось отвращение и смех — они так ничего и не поняли. Фронтмен принялся петь второй куплет, одновременно с силой потянув за свою футболку. Подготовленный заранее к фокусам предмет одежды разошёлся по швам и со стремлением полетел на пол. «Остаётся только догадываться, что он сделал с моими любимыми тёмно-серыми джинсами,» — в голове пробежала шутливая мысль. Не всем были видны вросшие порезы, непокрытые всякими консилерами и тональниками. Всем на обозрение легли только его милые косточки. Кто-то из толпы прокричал «перестань втягивать живот», и Джи искренне засмеялся в микрофон, делая небольшие погрешности на тексте песни. Because the drugs never work Поскольку наркота никогда не берёт, They're gonna give you a smirk Они будут ухмыляться над тобой. 'Cause they got methods of keeping you clean У них есть методы, чтоб держать тебя в неведении. They're gonna rip up your heads, Они порвут твои взгляды Your aspirations to shreds И стремления в клочья, Another cog in the murder machine Ты станешь очередной шестерёнкой в смертоносной машине. Нет, мои джинсы этот креатив не трогал. Он только одним щелчком пальцев расправился с пуговицей, и они упали к его щиколоткам. Весь зал ахнул. Парень отбросил их ногами в сторону, а сам остался в коротких шортах, сделанных, опять же, из чёрных джинсов, и кедах. У меня чуть пальцы не застряли между струн. Он был таким злым и чертовски сексуальным. Как по мне. They said all teenagers scare the living shit out of me Подростки хотят вытрясти из меня дух, They could care less as long as someone'll bleed Они не успокоятся, пока кто-нибудь не сдохнет. So darken your clothes or strike a violent pose Надень одежду потемней или прими яростную позу - Maybe they'll leave you alone, but not me Быть может, они оставят тебя в покое, но не меня. Художник больше ходил по сцене, чем танцевал, как раньше. The boys and girls in the clique В банду входят мальчишки и девчонки. The awful names that they stick К ужасным кличкам, которые они цепляют, You're never gonna fit in much, kid Тебе не привыкнуть, малыш. But if you're troubled and hurt Но если ты запуган или ранен, What you got under your shirt То, что спрятано у тебя под футболкой, Will make them pay for the things that they did Будет им платой за всё, что они сделали. Пойзон вскрикнул бунтарским кличем: он наконец-то вкушал свободу и возможность быть собой, какие бы последствия не влекло это бытие, а я уже был готов помогать ему во всём и со всем, что станет на нашем пути. All... together now? (Может)... теперь все вместе? И в этом помещении нашлись люди, которые поддержали его. Возможно, в них тоже хранилась покрытая пылью мораль на далекой забытой полке. Teenagers scare the living shit out of me Подростки хотят вытрясти из меня дух, They could care less as long as someone'll bleed Они не успокоятся, пока кто-нибудь не сдохнет. So darken your clothes or strike a violent pose Надень одежду потемней или прими яростную позу - Maybe they'll leave you alone, but not me Может они оставят тебя в покое, но не меня. К концу песни у Уэя был запланирован эпилептический припадок, он, театрально закатывая глаза, грохнулся на пол. Стон. Что-то явно пошло не так, парень скрутился и, немного приподнявшись, вырвал прозрачной жидкостью. Лицо было цвета дешевой белой акварели: бледно-желтоватое. Сидя боком к зрителям, Джи посмотрел на меня совершенно беспомощно и вытер кулаком с губ тонкую нить слюны. Люди перешёптывались, мне показалось, Уэя задело что-то из услышанного. Парень медленно встал, пошатываясь, подошёл к стойке с микрофоном и произнёс: «Меня тошнит. Это обычная реакция на вас. Пока.» Майки с Рэем взяли солиста под руки и повели к выходу, я ринулся за ними, ускоряя шаг. — Хорошая песенка, — едкий тембр человека-неприязни заставил меня остановиться. — Айеро, а ты тоже пойдёшь лечить сосунка? Или прогуляешься со мной наконец-то? Я мог бы протащить Вольтберга за шиворот на улицу, если бы не знал рамок приличия: он приложил так много усилий, чтобы заебать меня, так что я не заставлю его долго ждать награды. Мы вышли один на один, за его спиной больше не стояли два комичных секьюрити. (Отказался ли от них из-за мнения общества?) Тщеславие этого ублюдка однажды погубит его: Вольтберг был за моей спиной, когда ему приспичило начать разговор первым. Он нанёс удар чуть ниже шеи, намереваясь, наверняка сломать её, но задел лишь пару позвонков. Жаль, что этого хватило, чтоб выбить меня во временную болевую прострацию — я просто приземлился на колени, а Тайлер (я бы хотел называть вещи своими именами, но я не хочу уж настолько осквернять сию повесть) просто толкнул меня в траву и стал колотить своими грязными, испачканными дерьмом кроссовками в живот. Аккуратист хренов! Я, возможно, должен был быть благодарен за то, что он не решил наносить удары столь мерзким предметом в лицо. Внезапно прострация оборвалась вместе с новой болью, осталась лишь ноющая старая. Если бы не она, я бы наверное подумал, что подыхаю от нехватки кислорода — мои лёгкие ни к чёрту ещё с самого детства, особенно если так яростно стимулировать солнечное сплетение. Меня ни с того ни с сего подняли и отряхнули, стали шлёпать по щекам. Неужели Вольтбергу пришло на ум, что, если я сдохну, его привлекут к уголовной ответственности? Открываю глаза и морщусь. Меня держит за плечи мужчина в костюме. Его стан раза в четыре шире моего, ноги — от ушей, глаза закрыты чёрными солнцезащитными очками. Как он попал сюда, на задний двор? Передо мной на траве сидит, поджав ноги, Вольтберг, и корчится. — Что я пропустил? — прохрипел я, опустив голову и всё ещё мучась от ощущений. — Это ведь ты, малец, что спас моего ребёнка! — А? — я поднял на него глаза, а мужчина снял очки. — А. Да, я просто... мимо проплывал... я помню вас. — Ты гулял на подвесном мосту, когда Миранда бежала и провалилась в дырку. Я ничего не ответил. Кажется, это сталось год назад, и я бы не простил себе, если б позволил десятилетнему ребёнку утонуть. Сложно было её удержать, она в панике пыталась схватиться за меня, и я чуть не захлебнулся сам. Но после... девочка будто отключилась. Миранда даже не дышала, пока я выносил хрупкое тельце из реки, благо, её отец вовремя подозвал спасателей с пляжа. Нам с ней повезло. Это был день из моей жизни, когда я впервые почувствовал себя значимым. — Стало быть, да. А что вы делаете в этой глуши? — Работа... Я не знал, что ты из... отсюда. Кстати, не подскажешь, нет ли здесь человека по имени Фрэнк Айеро? Это последний детдом, который мы проверяем. «Мы проверяем»? Словно очнувшись заново, я с трудом сдержал эмоции удивления на физиономии. Жутко было лишь подумать, кто мог меня разыскивать, с моим-то больным воображением: может, угроза Педикона оказалась не пустышкой, а, может, и Велма на самом деле не умерла? Я протёр глаза кулаками и нерешительно спросил: — Чем вы занимаетесь? — Я работаю на одного человека, который уже несколько месяцев ищет своего сына, но всё безрезультатно. — Еб-.. так, стоп. Вы... хе-хе... что? Вы, наверное, что-то путаете, может, вы ищете кого-то с похожей фамилией, или имя другое... — не буду ничего говорить о своей реакции, да? Мужчина в костюме вытащил из внутреннего кармана маленькую папку. — Фрэнк Энтони... Томас Айеро. Младший. Есть и детская фотография. — мне не нужно было смотреть на маленькое милое приложение, чтобы прокричать «Хей, да это же я!». Господи, как я изменился. Он считывал эти данные с моего свидетельства о рождении, конечно же, упомянул год и дату Хэллоуина возле него. Я разглядывал наёмного ищейку или за кого я там его принял, квадратными глазами, и чем больше он рассказывал, тем, вероятно, понимал, что нашёл того, кого искал. — То есть вы - сыщик? — Скорее телохранитель Энтони Айеро, а сыщик по идее должен следовать за мной. Но потерял слуховой аппарат в машине. Я долго втыкал взглядом в Вольтберга, которого, как выяснилось, усмирили электрошокером, покаместь телохранитель не одёрнул меня и не спросил снова, не знаю ли я этого «сбежавшего» тунеядца. Его выражение лица было снисходительным, хотя я чувствовал, что он уже на грани спросить меня, почему я веду себя, как умственно-отсталый. — Нет. У нас таких нет. — с моей точки зрения, я звучал вполне убедительно. — Скрываешь что-то, значит. Не хочешь ли ты сказать мне, что ты и есть сын олигарха Айеро? — Оли-гарха? Я? Что вы, мистер... — Грэм. — Мистер Грэм, посмотрите на меня, я похож на сына олигарха? Грэм внимательно изучил взглядом мою детскую фотографию, затем меня, и беспроигрышно кивнул. Я стал уверять его, что это глупое совпадение, и что я за свою жизнь ничего, кроме облупленных стен детдома и речушки в Нью-Джерси не видел, а мои родители погибли в авиакатастрофе. Это сработало. Мужчина извинился и побрёл к чёрной блестящей машине на перекрёстке, виднеющейся сквозь ограду. Ограда-то ветхая, уже давно подорвана — ему ничего не стоило отодвинуть рукой отрезок забора и открыть его, как дверь. «Мой отец стал олигархом и ищет меня... кому расскажу — не поверят!» Я тут же вспомнил о Пойзоне и юркнул в дверь эвакуационного входа. Он был таким удобным, что хотелось, чтоб его не закрывали никогда.

***

По привычке моим направлением была Уэевская комната, я бежал так быстро, как мог, едва разбирая дорогу и, откуда ни возьмись, мне подвернулся Майки, которого я буквально сбил с ног, даже не заметив. — Фрэнк, помоги нам! — малый даже не думал дуться по поводу моей неуклюжести. — Подожди, нет, я занят! — Но Пойзону плохо! — А я должен помочь Пойзону, ему плохо! Что? Где он? — Майкл ударил себя ладонью по лбу. — В комнате Торо и Брайара. У него психи, попытайся что-нибудь сделать... х-хотя у нас у троих не вышло... — Психи?? Младший Уэй потянул меня за руку в сторону лестницы: мы поднялись этажом выше. Из комнаты, сквозь дверь, вылетали душераздирающие возгласы солиста, и ни с того ни с сего раздался грохот битой посуды. Пойзон с яростью и слезами смотрел на своих друзей, а по лицу загримированного под Джокера Джареда Лето на стене стекало картофельное пюре. «Почему ты отказался от еды?! Прекрати голодать, а то скоро и постоять за себя не сможешь! Только сдохнуть сможешь!» — орал Боб, а художник резко утих, стиснув крепко зубы, так как завидел в помещении ещё кое-кого. На нём было яркое худи: он хорошо подготовился к выступлению. Я подошёл к парню и убрал с его лица растрепавшуюся чёлку. — Давай присядем, Пойз? — Не хочу тебя ни видеть, н-ни слышать! Опять ввязался в драку? — его голос дрожит, он пропитан ненавистью, отравляющей мне воздух. — Убирайся! Я чертыхнулся про себя — моя кофта просто пиздецки грязная, сразу же возникло желание снять её и отбросить, что я и сделал. Следов от Вольтберга не хватало. — Мы сейчас спустимся в столовую, и ты возьмёшь себе полноценный обед. — Рэй сделал попытку снизить громкость тонов, от которых комната разрывалась. — Неубедительно! — Уже боишься что-то сожрать, ты сам сказал об этом всему Дому! — не унимался Боб. — Нормальные люди так себя не ведут. Будем впихивать через «боюсь» и «не хочу». — Я этого не говорил! Хватит осуждать меня! — Уэй быстро зашагал к двери. Канат моей выдержки сделан не из железных проволок. Я, возможно, не рассчитав силу, познакомил стену со спиной Пойзона. Мои руки удерживали его за грудки, чтоб не вырывался, но чуть погодя, я понял, что он и не собирался сопротивляться. По его лицу сложно было что-то понять: парень злился на ровном месте, отталкивал помощь и пестрил ядовитыми высказываниями. — Никогда не заставляйте меня есть, потому что я сам знаю, что нужно моему организму! У меня и так всё под контролем, ясно?! — обращался он всё ещё не ко мне. — Посмотри на меня! — я не знал, как угомонить его, но мне нужны были эти зелёные глаза, чтобы решить. — Айеро, я взгляну краем глаза тебе вслед, если ты исчезнешь из моей, блять, жизни навсегда, я снова тебя ненавижу, сукин ты... — ДЖЕРАРД АРТУР УЭЙ! Парень заткнулся, будто я только что влепил три громких пощёчины. Он со свистом втянул воздух через нос и заморозил дыхание. Такое выражение лица обычно у людей, которым приставляют дуло пистолета к виску. Хальт. Отмотаем плёнку назад, на то время, когда я мирно сижу за столом и привожу в порядок личный дневник моего ходячего творческого беспорядка. Покрутив в руках несколько страниц, я наткнулся на одну фотографию и замер. Под физиономией пухлого мальчика в костюме, с короткой стрижкой и добрыми зелёными глазами, были напечатаны заветные инициалы, но чёрный маркер хорошенько поработал над тем, чтобы их никто не увидел, а ниже владелец подписал: Эта Вечеринка полна Яда. Я раздосадовано цокнул зубами, как вдруг, Нэнси, ничего не подозревая, поставила на стол пузырёк с вонючей жидкостью для снятия лака. Ни за что бы не подумал, что переезд девушки в мою комнату окажет мне довольно значительную услугу. С помощью спирта и салфетки, найденной, опять же, на столе, мне удалось оттереть его имя. Первое и среднее. Освобождать фамилию я нужным не посчитал. «Он был красивым, даже когда был самим собой» — это промелькнуло в моих мыслях, хотя, если честно, я на тот момент не знал, то ли это он тогда был самим собой, то ли позже обрёл настоящего себя вместе с рыжей краской. Неброский, скромный. И очаровательный. Я ещё раз прочитал его имя. Время за таким занятием казалось резиновым, однако на самом деле, оно мчалось, как поезда. — Так, чуваки, уходим. — оторопело скомандовал Торо, и парни с трудом оставили нас наедине. — Не смей. Играть моими чувствами, — тихо прошипел мальчишка с блестящими чёрными волосами. — Многие считают, что такие как я тушат окурки в остывшем кофе, нежатся под холодными струями душа, рассасывают кубики льда вместо еды и ловят от этого кайф, но это не так. Я тоже жажду тепла, Фрэнк. Под «теплом» я подразумеваю хорошее отношение. Я различил гримасу а-ля «думаешь, если запомнил имя из дневника, то я сразу же брошусь тебе в руки?» и, прочувствовав приближение этой фразы, содрал с трицепса пищевую плёнку. Рот Джерарда распахнулся в изумлении — он увидел частичку себя на мне. Вернее, напоминание.

Note to self: i miss you terribly.

Глупое сердце, проткнутое двумя шпажками, с самой аккуратной надписью, подвластной руке Роберта. Надпись была распределена на две части: над сердцем и под сердцем. Даже если партачок и не самая качественная работа на моём теле, она всё равно теперь самая любимая. Хотя бы из-за этого восторженного взгляда. Джи пропустил слабую улыбку, а затем спросил на всякий случай: — Ты правда скучал по мне? И дневник не рвал? — Джерард, ты такой балбес. Но ты сводишь меня с ума. — Как же жаль, что у нас это мимолетно. — оба моих сердца пропустили удар, а брюнет отвёл глаза. — Зря кожу марал. Скоро должно пройти. — Я думал, что нравлюсь тебе. — Не буду врать. Хоть и знаю, своей девушке ты нравишься больше. — А мне нужен лишь ты. — взгляд вернулся на место. — Угу, я, может быть, и стервец, но точно не разлучник. — Поцелуй меня. — Серьёзно? Айеро, не будь ты таким эгоистом! — Если потребность чувствовать тебя – это эгоизм, то я эгоист, отпетый напрочь! Поцелуй меня. Моя хватка превратилась в робкие неуверенные объятия за талию: всё-таки Джерард — парень, и меня это немного смущало, но смущение не стояло и близко с той силой притяжения, которая ударила нас друг о друга, ещё когда я увидел его в первый раз. Просто от сильного удара мы не сразу сообразили, что делать. Этот поцелуй я запомню надолго.

POVAUTHOR

Сладким привкусом по сухим обветренным губам: сначала подросток, как в первый раз, коснулся верхней губы своего долгожданного и остановился, словно привыкая к ощущениям. Фрэнк терпеливо ждал, пока пройдёт эта скованность. В отличии от Джерарда, его глаза открыты — он тайно наблюдает за мимикой возлюбленного и с облегчением разоблачает нотки блаженства в подрагивающих на тёмных кругах ресницах. Если бы Фрэнка подключили сейчас к кардиографу, аппарат либо оглушил бы их, либо попросту сломался. Это не первый поцелуй, и даже не с этим человеком, но душа гитариста крошится от лёгких покусываний небольших остреньких зубов. Джерард запутывает пальцы в длинноватых, недавно освежённых чёрной краской волосах, сгущает расстояние и целует его так глубоко, что Айеро сжимает в руках тонкие бёдра до появления мелких синяков под одеждой. Они оба млели от понимания того, насколько чувственно, осязаемо, по-настоящему они теперь есть друг у друга. Убийца (так пикантно называть его убийцей) сначала сам не понимал, почему он позволяет «Пойзону» всё делать самому, возможно, ему нравилось ощущать, что всё самое сокровенное, чем было и будет занято его сердце, — не одностороннее марево. Вокалист со своей стороны просто не может себя контролировать, не может сдерживаться, чтобы не потерять рассудок, на него давит завязавшийся в животе узел, точно такой, как мучил его в самую длинную ночь. И Фрэнк это понимает. Потому что если делить чувства, то делить их поровну да без остатка. Зацепив языком металлическое колечко в губе, Джерард тихо простонал. Айеро взял его лицо в разрисованные руки и с силой отсоединил их друг от друга, чтобы заглянуть в глаза своему побагровевшему мальчишке. Две пары губ издали удрученное причмокивание. «Нам лучше уйти отсюда», — прошептал хрупкий и крепко обнял парня напротив, уже не боясь рассыпаться на тысячи осколков. Снова раздвоение. Фрэнк взял его за руку не потому, что так нужно, а потому что боялся оглянуться и не увидеть возле себя свою исполнившуюся действительность. Не обращая внимания на стоящих у двери друзей, они помчали в пустующую комнату. Нэнси была на уроках, а её парень уже давно решил быть знаменитым музыкантом, желательно разъезжающим по миру вместе со своим вечно молодым мужем. Он бы делил с ним узкую постель в тур-автобусе, а может, даже и сцену. Ведь Джерард тот ещё питомец муз. Ах, чёрт, я как всегда лезу наперёд. — Ты уверен? — за последнее время Уэй слышал эту фразу очень часто. — Я же пошёл за тобой. По началу парень сомневался, но совсем не за своё состояние — а надо ли это Фрэнку? Татуированный великолепно себя чувствовал, засыпая вместе со своей девушкой... потом Уэй подумал о том, что по большей части в их недоотношениях инициативу проявлял Фрэнк, особенно в переломных моментах, таких как эпизод с дневником. Как научиться доверять людям? «Что, если он просто использует меня, ради интереса? В итоге попросит, чтобы всё осталось между нами, или скажет, что ему не понравилось, и в конце концов, что, если ему реально не понравится или станет противно?» — художник ещё долго грыз себя подозрениями, пока его не настиг покорный взгляд Фрэнка, когда он, не прикладывая особых усилий и навыков соблазнения, снимал с себя красную толстовку самого маленького размера; кареглазый прикусил нижнюю губу, завидев скольжение коротких «гранжевых» шорт с белоснежных бёдер. Паренёк со смущённым слегка видом обнажил себя до тёмно-зелёных боксёров и лёг на кровать, не сводя с Айеро пристального взгляда. Из звуков кружат лишь те, чьи источники находятся далеко на улице, а по голому татуированному торсу разгуливает сквозняк. Но не от него Фрэнк покрылся маленькими выпуклыми точками, на несколько тонов светлее, чем его кожа. Неистово волшебный Уэй теперь его личный секс-символ. Пришла очередь открывать все свои карты. Брюнет сбросил с себя джинсы вместе с боксёрами и за несколько секунд очутился на Джерарде: вот он нагибается, чтобы снова поцеловать брюнета, но встречается губами с холодным указательным пальцем в нескольких миллиметрах от его (Джерарда) собственных губ. — Ты закрыл дверь? — возбуждённо прошептал художник. — На сто замков! — шёпот парня сверху тоже не был лишён энтузиазма. Доступ к поцелую не просто открылся — Джерард притянул Фрэнка за волосы и впился губами в губы своего парня (на самом деле, они ещё не обсуждали подобные термины, но Уэю определённо хотелось присвоить себе этого человека, а он был только «за») так, словно пытаясь удержать сок, вытекающий из фрукта. Айеро не думал отставать: единственное, что может враждовать между этими двумя, — их языки, борющиеся за первенство. При всём этом Джерард не хотел быть сверху: всё, что значилось в его приоритетах, — это прочувствовать в себе начало своей новой жизни. Сколько парень себя помнил, ему изначально не нравилась позиция актива, хотя судить было рано, ведь побыть ему удавалось только с девушками, где волей-неволей будешь внутри. Когда Фрэнк приподнялся и стянул с Джерарда последний предмет одежды, Уэй громко выдохнул и сжался: ему ещё никогда не было так неловко за свою обнажённость. Но перед Фрэнком уже нечего скрывать под одеждой: они такие родные и больше никогда не будут прежними. Кареглазого подминало желание рассказать своему Джи всё, что он чувствует: обычная симпатия уже не кружит около его настоящего сердца — она там, где-то глубоко в нём. Симпатия, получившая повышение. Парни долго целовались, пока их промежности не нарочно испытывали силу трения друг о друга и заставляли всё остальное сдавленно вопить от необычных, но приятных ощущений. Айеро уже успел наследить своими метками на белой, будто шифоновой шее — всё происходило в точности, как и в его невесомых мечтаниях. Если Ты думаешь, что Джерарда осенило, только когда он лёг к нему в постель, то Ты недооцениваешь нашего Пойзона. Он ждал этого дня ещё с окончанием самой длинной ночи. Фрэнк снова поднялся на кровати, завороженно рассматривая тело своего милого. Нижнему пришлось позвать его мягким прикосновением ладони, чтоб отвлечь от мыслей, ведь «вот он, я, делай со мной, что хочешь!», и гитарист, свесившись с кровати, достал презерватив. Уэй подавил в себе прихоть испортить блаженный момент шутками про беременность, полки, тумбочки и монстров под кроватью и, перевернувшись на живот, стал на четвереньки. «Кажется, это так работает...» — И что дальше? Айеро ещё раз судорожно вздохнул под влиянием такого раскрепощённого, открытого лишь для него во всей своей чистоте и природе тельца. Оно не в состоянии не поражать своей гибкостью и одновременно субтильностью. Каждому персонажу свойственны свои примечательности, такие, чтоб аж дух захватывали, и Фрэнку не составило труда наткнуться на них с самого первого, ещё не слишком тщательного осмотра, и втрескаться по самые уши. Острые лопатки, натягивающие прозрачную кожу, так и просятся, чтоб их назвали милыми крылышками, а на копчике у когда-то рыжеволосого красуются две сексуальные ямочки. Фрэнк гладит сначала ангельские крылья, проводит тёплыми руками вдоль по бархатной спине и нажимает на эти две маленькие кнопочки, расположенные в манящем интимном месте. Джерард сдавленно стонет: никто и никогда не прикасался к нему таким образом. — Дальше я... растяну тебя. Мне рассказывал... Глаза парня увеличились до размеров монеты в два фунта: испуг говорил сам за себя и просил быть максимально аккуратным. Фрэнк предполагал подобную реакцию, но ставил под сомнение все свои постельные навыки: он никого прежде не лишал девственности. — Ты же умеешь? — с отливом надежды спросил готовый больше морально, чем физически, Джерард. — Нет, — гитарист не собирался переоценивать себя. — Я постараюсь нанести тебе минимум дискомфорта. — Я у тебя первый, — заметив мечтательную улыбку, татуированный и сам просиял. Они первые друг у друга, как бы там ни было. — Думай об этом до самого конца. — нависая над Джерардом и обнимая его за талию одной рукой, Фрэнк прошептал с горячим придыханием в прохладное ухо. Айеро смачивает один палец слюной и мягко нажимает им на тугое колечко мышц — это стало причиной невольного вскрика Уэя, и зеленоглазый поёжился на месте. — Господи, это так невъебически странно! — Я ещё ничего не делаю. Это просто нужно перетерпеть. Мужайся, Джи. Фрэнк принялся аккуратно разрабатывать друга, просто массируя его сфинктер и пока ещё не собираясь проникать внутрь. Он ожидал, когда заметное напряжение тела снизу спадёт, но Пойзон был слишком зажат, чтобы продолжать действие. Оба были в восторге: Джерарду нравилась внезапная снисходительность к его болевому пороку, и вообще, что пока нет никакой боли, лишь лёгкая прохлада в том месте, где Фрэнк ласкает его пальцами, ну а самого Фрэнка просто возбуждала такая нежная, приятная на ощупь часть тела Уэя. Чувствуя, как совершенно нетронутые и пока еще неподатливые стеночки сами обхватывают его фалангу, Айеро в изумлении округляет глаза. «Я случайно», — шепчет черноволосый. — «Продолжай.» Стоящий на коленях принялся медленно вводить указательный палец, однако не услышал ни единого характерного ответного звука. Фрэнк решил, что это немой знак о том, что всё идёт верно, и можно добавлять второй палец, но не тут-то было — стоило среднему пальцу с буквой L юркнуть внутрь, как Уэй молча захрустел косточками в сжимающихся вместе с простыней руках. Только минут через двадцать сладкой пытки, от которой у Фрэнка уже порядком затекли ноги, он прочувствовал, как влажная от его слюны дырочка принимает уже три пальца, колечко мышц довольно хорошо растянуто, и сам Джерард уже не шипит от неприятных ощущений, а лишь наоборот — прижимается к подростку сильнее и еле уловимо поддаётся бёдрами, когда Айеро делает круговые движения всем запястьем, иногда вводя фаланги глубже, а иногда практически вынимая. — Блин, я - отвратительная кандидатура для анальных девственников, милый, — проскулил гитарист, посмотрев на диаметр растянутого отверстия, а затем на размер своего члена. С этим Фрэнк ничего не мог поделать, что ж, природа сделала его «немаленьким» в объёмах. И несмотря на это, парень был уверен, что он не сможет порвать такого девственного нимфомана — он приложил все свои усилия, чтоб практически безболезненно растянуть его, и получилось, в общем-то, недурно. Уэй не отказался бы от бесплатного урока «как быстро восстановить дыхание», так как наступил ответственный и такой волнующий момент: он почувствовал головку у входа и мокрые поцелуи между лопаток и вдоль торчащего позвоночника. Фрэнк опустил ладонь на полувозбуждённый орган нижнего и стал поглаживать его, от чего у Пойзона закружилась голова. Неправильный резкий толчок. Оказывается, что не только в растяжке кроется вся сложность однополого секса, правда, Фрэнки? Джерард позволяет себе рвано выдохнуть и вскрикнуть, напрягаясь всем телом, ведь именно сейчас его тело чувствительное, как никогда, и Айеро пытается угомонить свою возбуждённую плоть, чтобы не вытрахать из своего возлюбленного все жизненные силы. Фрэнк вошёл в парня наполовину и остановился, давая возможность привыкнуть и ему, и себе. Джи сжимает эрекцию Айеро в себе так сильно, что от такого напряжения им двоим становится больно, и Фрэнк не может продолжить двигаться, закусывая до вмятины губу и морщась. Он не мог предугадать, кончит ли Джерард: ему слишком больно, как и всем девственным пассивам, но он довольно быстро привыкает. Нет, не так. Фрэнк больше всего хотел бы, чтоб он кончил. Но вместо этого слышит, как крупные слёзы разбиваются о простынь. Татуированный вновь наклоняется к его уху: — Расслабься, ты слишком, ах, черт, слишком сильно сжимаешься. — а затем поменял тон. — Мой хорошенький чёрный котёнок... Я никогда тебя не оставлю, слышишь, Джи? Мне не нужен никто больше, и я собираюсь освободить себя от ненужного мне тяготения. Для тебя. Я так горжусь тобой, маленький. Мне будет плевать, что она скажет, — дальше пошли комплименты, нежности, на которые только способен бывший помощник наркодилера. И это помогло: Джерард расслабился и на радость обоим принял в себя всего Фрэнка, сдерживая скулёж и прочие выражения эмоций. Он молчал, и это выводило Фрэнка из себя, ибо создавалось такое впечатление, что их связь желанна только для него. — Всё хорошо? — теперь Айеро безумно нравилось находиться в таком узком горячем проходе. Ответа не последовало. Практически огорчённый Фрэнк стал двигаться не самым аккуратным образом, он думал, что хоть так он сможет вывести этого несчастного сабмиссива из дебильного сабспейса, но на нижних веках Уэя лишь образовались слёзы. Парня будто посадили на кол позора — он сам так считал; возможно, слова Фрэнка были не так уж лечебны для его положения. Он вспомнил о Нэнси и о том, что девушка снова будет бродить по детдому, подобно призраку с выражением лица обанкротившегося олигарха, что остался с ничем. Ведь Фрэнк — её единственное сокровище, как и его, собственно. — Джерард, говори уже что-нибудь, хоть, блять, пой, — Фрэнка омертвляло собственное вожделение и желание удовлетворить солиста. Парень начинал злиться: неужели так сложно хотя бы пискнуть в ответ? — Even when I doubt you, Даже когда я сомневаюсь в тебе, I'm no good without you, Без тебя мне плохо — тихо пропел он слова известной песни Twenty One Pilots. — Почему ты не веришь мне? — это поставило точку на терпении Айеро. Приложив немного силы, он шлёпнул по одной из бледных упругих ягодиц, и это место запылало после звонкого шлепка. В сей же момент в двух парах ушей раздался неожиданный звук — пресный стон Джерарда. «Фрэнки, ещё!», — и брюнет сверху удивлённо повторил своё действие, «в смысле, быстрее, идио-от, а-ах». Когда художник стал подаваться бёдрами навстречу новым невообразимым ощущениям, к которым даже не было времени привыкать, Айеро ускорился и с большей силой стал вбиваться в парня, сходя с ума от резкого наслаждения и от осознания того, что наконец-то нашёл заветный бугорок простаты. Эти звуки соприкосновений двух тел будоражили их сознания, в воздухе накалялась страсть и парил легко уловимый запах секса. Уэй уже не стыдился ничего — стоны участились, а это значит, что разум, покидая его, нажал на максимальную громкость, и в сердце проснулся жар. Джерард простонал имя причины этого явления и услышал тихий сдавленный стон. — М-м, какой голос красивый... я хочу ещё послушать, — после этой фразы Фрэнк немного расслабился и пропустил несколько стонов, прозвучавшие в унисон с разлетавшимся во все стороны рядом тенором. — Джи... извини... — грудь гитариста снова легла на спину Уэя, и губы парней сомкнулись в горячем томном поцелуе. Фрэнк даже сбавил темп для этого. Джи разгуливал пальцами в давно не стриженных волосах, временами оттягивая их, а сам Айеро с удовольствием посасывал вторгшийся в ротовую полость длинный язычок. Его член уже давно пульсировал, прося о разрядке. Джерарда аж подкидывало от этой мысли и представления ближайшего будущего. Татуированная рука Айеро обхватила его прилипшую к животу крайнюю плоть, и нижний стал задыхаться от крепкой хватки, что двигалась вверх и вниз, отодвигая кожицу. Боль уже давно испарилась. Подростки стонали друг другу в губы, всхлипы Уэя проникали в глотку Фрэнка и опускались куда-то в душу. — Я... я больше не могу... — пряно прошептал Джерард, целуя парня в нос, как только заполучил обратно себе свой язык. В ответ гитарист ласково потянул губами за его нижнюю губу, стараясь как можно дольше не разрывать зрительной связи, и отстранился, встав из не самой удобной позы. Он вышел из Джерарда, погладил его раскрасневшуюся ягодицу и даже, опустившись, оставил на ней пару смазанных поцелуев, от чего у стоящего раком парня едва ли глаза не повыскакивали из орбит, а затем резко, не церемонясь, Фрэнк вошёл обратно и задал такой темп, которого у них ещё не было. Джерард закричал, ему даже пришлось прикрыть съехавшей с члена рукой рот, потому что этот крик обозначал переизбыток удовольствия и не был похож на какой-либо другой. Уэй весь мокрый и изнурённый. Испарина с его лба скатывается по щекам и падает на кровать, волосы подростка тоже уже нельзя назвать чистыми из-за пота. Его избранник не хуже: всё тело измазано липкими горячими каплями и переливается на солнце. Нижний мельком взглянул на него через плечо и ещё громче простонал от сладкой истомы. — Хей, детка, кончи для меня, — с отдышкой проворковал Айеро и, вернув на место свою правую руку, стал нетерпеливо надрачивать своему мальчику. Стоило Фрэнку вымолвить это, как спина, с позвоночником таким тонким, что он вспарывает голую синеватую кожу, с хрустом прогнулась, и он почувствовал, как по его пальцам стекает тёплая вязкая жидкость. Младший толкнулся ещё пару раз и кончил сам, наполняя до краёв презерватив, разделяющий в каком-то смысле его и Джерарда. Айеро нашёл в себе силы, чтоб отсоединиться от своего важного аппарата, снять с себя использованный предохранитель и откинуть его в сторону. — Ну вот, блять, я же так хотел от тебя малышку, — не удержался Пойзон и широко улыбнулся, уже облегчённо распластавшись на кровати. — Да хоть двоих, дай сначала встать на ноги. — будто с серьёзным видом откликнулся Фрэнк, ложась к нему и целуя красиво выпирающую ключицу.</right>