Противостояние по умолчанию

- Здравствуй, Родди, - дверь кабинета скрипнула. Главный врач, читающий газету, даже не соизволил убрать листы бумаги – глаза не нужны, чтобы понять, кого принесло сюда. Никому из подчиненных и не пришло бы в голову, что можно просто так ворваться, выхватив стул и кружку с кофе. - Гилберт, полагаю, уже поздно учить тебя манерам и необходимости стучать в дверь, перед тем как войти, - Эдельштайн мысленно попрощался с кружкой, которую придется выбросить – никакая стерилизация не поможет забыть то, что из неё пил этот чертов альбинос. Невозмутимо взяв стул, стоящий у стенки, австриец вернулся к столу. - Да если бы ты решился оприходовать одну из медсестричек, то я бы услышал – ты громко кричишь с самого детства. И, разумеется, мой долг как старшего поддержать тебя в этом… - Байльшмидт резко вырвал газету, не отказав себе в удовольствии посмотреть на раскрасневшееся лицо кузена. Причем это могло говорить как и о смущении, так и о крайней степени гнева – лишь Гилберт умел довести сдержанного родственника до умопомешательства. – Родди, ты, престарелый девственник, даже не воспользовался тем, что вокруг тебя вьются такие сексапильные женщины, - красные глаза поискали на столе пепельницу, но не обнаружив оной, вернулись к рассматриванию врача. - Итак, полагаю, вместо того, чтобы лечиться, ты нарушаешь кадровую ситуацию, - Эдельштайн не умел бы так быстро успокаиваться, если бы не имел в предках аристократов с наиголубейшей кровью. Чистокровного австрийца не волновали нападки кузена – мысли были заняты вероятностью очередного декрета. - Ты же сам знаешь, что я здоров как бык. Ну или племенной конь, - мужчина засмеялся, - Считай, что я улучшаю подведомственный тебе генофонд. От Великого Гилберта дети будут что надо, - альбинос ударил себя в грудь, как бы подтверждая эти слова. И плевать, что при этом он в очередной раз локтем сбил кружку, которая прямым попаданием украсила халат и брюки Родериха кофейными пятнами. А напиток был очень горячим. - И кто же она? Кому я должен принести очередные соболезнования от лица семьи, когда ты слиняешь в кусты? – главному врачу потребовалась вся мыслимая и немыслимая выдержка, чтобы не показывать то, как его достал этот человек. Холеные руки сами тянулись к его незащищенному одеждой горлу. Однако хладнокровие изменило Родериху, стоило ему услышать ответ. - Лизхен… Лизхен Хедервари, - мечтательно протянул беловолосый, поднимая кружку, которую тут же использовал в качестве пепельницы, пользуясь тем, что Эдельштайн впал в ступор. - Елизавета? – переспросил хирург, пряча под столом руки, сжатые в кулаки. Ведь показывать эмоции ниже достоинства аристократа. Однако почему упоминание, нет, даже сама мысль о том, что Хедервари может быть чем-то связана с Гилбертом, заставляла обычно спокойного мужчину, желать вцепиться зубами в конкурента? Зависть? Собственничество? Ревность? - Только посмей прикоснуться к ней, - процедил шатен, прикрываясь должностными инструкциями и гипертрофированным благородством. Как полагал он сам, должность главного врача обязывала заботиться о подчиненных. Ведь поступок Гилберта мог заставить страдать Елизавету, а ведь она ценный работник, на котором держится вся урология. Такими кадрами не разбрасываются. - Иначе что? Родди, мама разве не учила тебя, что старшим нужно уступать? Или думаешь, что справишься с такой пылкой натурой, как моя Лизхен? – окурок оказался в кружке, а Байльшмидт уже оказался лицом к лицу с кузеном, всем своим видом показывая, что не намерен делить эту женщину с кем-либо еще. Но, вот беда, именно такие же эмоции проскальзывали сквозь привычную аристократическую маску Эдельштайна. - Значит война, Гил? – теперь хирург показал свое истинное лицо – жестокого, порою беспринципного, холодного человека. Того, кого Байльшмидт знал с детства. – Как в старые добрые времена. Ты ведь всегда любил отбирать игрушки, точно так же, как и то, что принадлежало мне: мечты, зрение, а теперь Елизавета? Как жаль, что ты низвел её до уровня простой вещи, потерянной в песочнице. Ты не изменился Гил. Тогда предлагаю пари: тот, кого она отвергнет, исчезнет из жизни другого навсегда. И он больше никогда не приблизится к Елизавете. Я не хочу, чтобы ты разбил ни её сердце, ни тонкую душевную организацию своей матери, которая со слезами на глазах просила последить, чтобы ты не наломал дров. - Значит по рукам? Пусть победит сильнейший. Я даже буду рад, когда перестану видеть твою аристократическую рожу в доме своих родителей, - оскалился Гилберт, предвкушая процесс завоевания своей женщины. Ego te intus et in cute novi – знаю тебя под кожей и снаружи.