И к свету обратись...

      С того ужина прошла целая неделя. Каждый вечер я готовлю нам ужин, и Эрик волей-неволей остается. Меня это вполне устраивает — его испуганное молчание, едва слышное «Спасибо» и буквально мгновение объятий после каждый день. К тому же, я заметила, что кошмары стали ему сниться реже. По крайней мере, я не просыпаюсь по нескольку раз за ночь, и это безусловно идет мне на пользу.       Но наши отношения меня все равно категорически не устраивают. Я хочу приручить Эрика к себе, как иные люди приручают диких зверей. Хочу сделать его своим мужем, который будет не просто любить меня, как неземную музу, а позволять себе целовать меня...       Не могу сказать, что мысль о его прикосновениях мне очень приятна. Да, я могу смело сказать, что Эрик мне не безразличен, но довериться ему настолько... Когда я представляю себе его лицо, меня охватывает дрожь, и хуже всего то, что Эрику это известно.       Я не хочу причинять ему боль.       Хочу видеть его тихую и скромную улыбку. Хочу услышать его смех. Хочу сделать его счастливым.       Хочу — и не могу.       Я думаю о нем все время, ищу способы помочь ему, но не нахожу.

***

      Проходит еще неделя.       Утром Эрик варит кофе на двоих, и я добавляю себе нужное количество молока. В какой-то момент Эрик начинает наливать мне молоко сам.       Я оставляю ему всевозможные милые записки по дому. В них какие-нибудь теплые слова, и я знаю, что он их находит и забирает к себе.       Каждый вечер я нахожу букетик полевых цветов в стакане у себя на столе и несколько мелодичных музыкальных фраз, написанных очень аккуратно — и я знаю, чего ему эта разборчивость стоит.       Я сама в тайне от Эрика глажу его рубашки, потому что замечаю, что доверять это девушкам в прачечной — полное безумие.       Сломанная мебель в нашем доме сама собой восстанавливается, и я поражаюсь тому, как Эрик подмечает даже такие мелочи, как оторвавшаяся подкладка на стуле.       Ему вдруг становится не все равно.       Или это дело в том, что изменилась я?       Мы почти не видимся, но ухаживаем друг за другом, как дети. Я действительно впервые за все свое пребывание с ним в одном доме чувствую себя комфортно.       Между нами словно бы возникает какая-то особенная связь.       Больше всего я боюсь ее разрушить.

***

      Я возвращаюсь с работы очень поздно. Меня задержали директора — хотели поговорить со мной насчет новой постановки "Риголетто" и моей роли — слегка легкомысленной, доброй, верной и немного наивной Джульды.       Разговор затянулся, но окончился весьма положительно: премьеру назначили через полгода. К репетициям я приступлю уже на следующей неделе.       Я еду домой в сумерках, которые сгущаются очень быстро. На часы предпочитаю не смотреть — и так знаю, что в это время обычно уже ужинаю с Эриком. Он меня никогда не встречает, даже если речь идет о половине десятого, как обычно. А сейчас, думаю, я буду идти по дороге к дому, когда время будет к одиннадцати.       На остановке меня ждет сюрприз.       Из тени дома отделяется темная фигура, нервно сжимающая трость и чуть приподнимающая при виде меня шляпу.       — Эрик... Господи, вы меня встретили... я так боялась, что мне придется идти одной! Спасибо...       Он низко наклоняется к моей руке и едва касается ее губами.       Чувствую: он смущен и взволнован. Улыбаюсь уголками губ.       Беру его под руку, и Эрик напрягается. Я чуть поглаживаю его по предплечью.       Надо как-то успокоить моего ангела...       Я не могу. Попросту не умею.       Он весь напряжен; такое чувство, что внутри него натянута тонкая струна. Прикоснешься не так, и она лопнет.       Вместе с ней лопнет его доверие ко мне.       Я робко жмусь к нему: прохладный летний ветерок забивается ко мне под платье. Ощущаю на плечах странную тяжесть и тепло, поднимаю глаза на Эрика и понимаю, что он накинул мне на плечи свой плащ.       — Эрик, а если вы замерзнете?       — Чепуха. Эрик никогда не мерзнет.       Осторожно касаюсь его ледяных пальцев.       — Можно... можно задать вам очень нескромный вопрос? — получаю странный кивок и испытывающий взгляд. — Почему... почему у вас такие холодные пальцы? Всегда?       — Эрик не знает... его руки мерзнут всегда, даже если ему жарко. Он должен много работать, чтобы руки согрелись.       Я беру его руку в свою, больше не держа учителя под руку, и начинаю энергично растирать двумя руками.       Сначала он пытается довольно вяло вырваться, а потом — расслабляется. Я вижу: ему даже приятно, когда я подношу его ладонь к самым губам и выдыхаю теплый воздух в своеобразный "мешочек" из наших сжатых рук.       И постепенно его руки хоть ненамного, но становятся теплее. Но ведь главное же не это... главное — полный любви и нежности взгляд этих странных золотистых глаз.       Мне не хочется его отпускать.       Ни на мгновение...       Но приготовленный моим ангелом вкусный ужин ждет, и я с удовольствием спешу на кухню.       У меня такое чувство, будто я снова пробилась чуть глубже в ледяную стену из плотно переплетенных между собою страхов, иллюзий, несбывшихся надежд, осколки которых вделаны в это вязкое вещество отчаяния, как в цемент; сквозь стену, которую он выстраивал столько лет...       Все это очень трудно.       Я осознаю это.       Но мне так приятно видеть улучшения в его состоянии...

***

      Ночью после этого странного возвращения домой вдвоем мне снится Эрик.       Он играет мне, мы поем дуэт Отелло и Дездемоны . Я... я снова стремлюсь сорвать с него маску, не помню ни его лица, ни того ужаса, что последует за ним, не помню ничего, только свое желание прикоснуться, увидеть...       Он манит меня своей чертовой музыкой, своим голосом...       Срываю маску.       И снова этот ужас наваливается тяжелой волной, и снова боль, отчаяние и страх...       Я просыпаюсь в слезах.       Долго лежу, закутавшись в тонкое летнее одеяло с ног до головы. В комнате гуляет все тот же легкий прохладный ветерок, под окнами цветет куст жасмина, источающий едва уловимый аромат.       Вся эта красота меня не радует.       Эрик мне так много простил...       А я ему — нет.       Не сказала, что простила. Не дала знать, что со многим покончено, что это лишь воспоминание, лишь наш дурной сон...       Эрик кричит за стенкой, просыпаясь от кошмара.       Я очень хочу ему помочь, но не в силах.       Мысли разбегаются.       Я, должно быть, больна им, своим учителем и мужем. Он мучает меня даже во снах, мучает своим образом, притягивает к себе и снова заставляет отпустить...       Все так странно... так неправильно, так сладковато-горько...       Душная, тяжелая дремота наваливается на меня, и я снова засыпаю, а во сне опять эти проклятые золотистые глаза...