03
18 сентября 2015 г., 16:07
На дворе стоит июль, и у меня сегодня выходной.
Сезон мы закрыли три недели назад, а репетиционный процесс летом отнимает гораздо меньше времени, нежели спектакли и дополнительные репетиции.
Так что у меня образуются лишние свободные деньки, и я продолжаю бессовестно вторгаться в мир Эрика. Это уже становится делом принципа: вытащить его из раковины, сделать немного счастливее, помочь...
Я вижу: ему и самому этого хочется, но он боится.
Без моей поддержки у него не хватит мужества.
Я сижу на заднем крыльце, которое выходит в сад, и смотрю на то, как мохнатый шмель, низко жужжа, летает между кустами цветущего шиповника. Мне всегда нравились эти цветы... Они привлекают ос и пчел, это их минус, но хрупкая красота этих насыщенно-розовых лепестков — это совершенно особенная природная насмешка над пониманием мною совершенного.
За мной скрипит дверь, и на крыльцо неслышно выходит Эрик. Я знаю это, даже не оборачиваясь. Он здесь, смотрит на меня, наверняка с интересом разглядывая венок из белого клевера в моих светлых волосах.
— Эрик не помешает Кристине, если он присядет? — вот такая витиеватая фраза звучит вместо "Вы позволите присесть?" или "Я не помешаю?".
— Нет... — я чуть подвигаюсь, чтобы Эрик мог сесть рядом. Он опускается на немного скрипящие доски и чуть наклоняет голову, глядя на меня. Я рассматриваю его: темные брюки даже летом и выглаженная мною белая рубашка. Темные волосы взъерошены, на лице — черная маска, открывающая тонкие губы. — Можно вас спросить? Почему вы всегда говорите вот так... так странно?
— Эрика приучили произносить предложения таким образом, чтобы он не мешал никому своей личностью и идеями и стал лишь именем, о котором можно сказать "Эрик сделал что-то". Он, Эрик, — пустое место.
— Но это не так! — я ужасаюсь его словам и равнодушному тону.
— Почему же? Эрика все устраивает...
Я вздыхаю.
— Серьезно? А меня — нет. Не хочу, чтобы вы... вы так думали.
Он вздыхает и смотрит мне в глаза. Кладу ему голову на плечо. Он напрягается, нервно сжимает руками торчащие худые колени. Я не решаюсь вернуться в предыдущее положение.
— Зачем... зачем это Кристине? Она не понимает... Эрику нельзя ничем помочь.
Касаюсь его щеки.
Он не должен так думать.
Не должен!
— Пожалуйста... мне так будет гораздо легче.
Он судорожно перехватывает мою руку.
Волнуется.
Будто бы я спокойна...
— Эрик, я очень вас прошу... ради меня, — выпаливаю я на одном дыхании и продолжаю говорить гораздо спокойнее и увереннее. — Вы хотите пойти пособирать со мной бруснику? Она уже созрела, особенно на вырубках.
— Эрик... — он ловит мой предостерегающий взгляд, — я... хотел бы.
Он вцепляется еще сильнее в свои колени.
Я не знаю, стоит ли мне притворяться, что я этого не замечаю.
— Прекрасно! Тогда я сейчас захвачу бидон и еще кое-что и пойдем. Кстати, на вашем месте, я бы избавилась от черного... Сегодня действительно жаркий день, а мы пойдем через поля.
Не уверена, что он меня послушает, но я, по крайней мере, стараюсь предупредить.
Я спешу на кухню.
Беру бидон, в небольшую сумку кладу две миски, бутыль с водой, соль в маленькой баночке и поджаренный еще утром хлеб. Надеваю неброское, практически деревенское темно-зеленое платье из какой-то недорогой ткани, переобуваюсь в удобные старые туфли, надеваю простую шляпку, украшаю ее своим венком и выхожу обратно на крыльцо.
Постоянное пребывание на улице вредит моей коже: у меня начинает проявляться загар, и я переживаю, не заставит ли это обстоятельство Эрика перестать считать меня красивой.
Он ждет меня все в той же одежде, разве что сменил маску на такую же точно белую. Она немного пугает меня, но я не подаю виду.
— Готовы? — он согласно кивает и берет у меня сумку и бидон. Не возражаю.
Мы идем по тропинке к полям, а там — по колено в траве. Я не беру его под руку, напротив, немного отдаляюсь — мне слишком хорошо, и думать о чем-то помимо того, насколько этот день хорош, вообще не хочется. Эрик следует за мной с легкой улыбкой.
Все это ново для него, я вижу.
Я полна надежд касаемо этого дня.
Мы идем молча, постепенно переходя с поля на протоптанную дорогу по опушке леса.
Эрик идет очень быстро и ровно, я же все время отвлекаюсь на всевозможную красоту вокруг: вот тут выгибается причудливо коряга, здесь пролетает золотистая бабочка, а здесь растут красивые цветы...
Постепенно — где-то через час ходьбы по жаре — мы доходим до вырубок, чуть углубившись на последние минут десять в лес. Здесь, среди поваленных деревьев, есть особые полянки, на которых просто россыпи красных ягод.
У Эрика горят глаза от радостного возбуждения, и я наконец-то выдыхаю.
***
Через два часа бидон полон, а мы наелись брусники почти до отвала. На рубашке Эрика несколько красных пятнышек сока, да еще пара на маске у рта. Он закатал рукава, и все это время вижу его жилистые сильные руки, но это не внушает мне отвращения, а, напротив, притягивает. Я странная. Порой я не понимаю сама себя. — Думаю, мы можем пройти немного до реки, — убираю наши миски в сумку и беру ее сама, а Эрик тут же закрывает бидон крышкой и идет за мною следом. Почти все время работы мы молчим — понимаем во многом друг друга без слов. Спускаемся по откосу к реке и устраиваемся на берегу, поросшем травой. Я опускаюсь прямо на землю и достаю воду и хлеб с солью. Делаю несколько маленьких глотков и протягиваю бутылку Эрику. Он лежит на траве рядом, и я вижу, что ему очень жарко. Он жадно пьет. Слава богу, тут около литра — за раз не выпьет. Подхожу к воде и умываюсь. — Эрик, вы бы тоже умылись — легче станет... и... — я не знаю, как сказать об этом так, чтобы его не задеть, — маску... если бы вы сняли маску, было бы легче. — Эрику хорошо, — но я прямо читаю зависть в его взгляде. — Я не буду смотреть. Обещаю. Можете потом лежать на боку, отвернувшись от меня. Пожалуйста... дайте себе отдых. Мой голос, наверное, звучит сейчас очень жалко, но это почему-то действует: он встает и спешит снять маску, присев у кромки воды. Я тут же отворачиваюсь. Не уверена, что я готова. Не уверена, что он готов. Мы оба трусим и боимся неизвестности. Мне больно от этого... но я не в силах разорвать этот круг. После умывания Эрику явно легче. Он садится рядом и жадно ест предложенный хлеб, совсем немного соля его и запивая водой. Я глажу его по спине. Сначала он нервничает, потом расслабляется. По волосам его стекает вода — мужчине действительно было очень жарко. Мы сидим в тени деревьев, но ветерок тут тоже есть, и к тому же это место просто потрясающе романтичное. Эрик устало ложится на бок. Надо дать ему отдохнуть. Собирать ягоды не самая простая задача, особенно для не очень привычного к этому человека. Едят слепни, мошки, комары; все время приходится наклоняться, все пальцы в соке, очень липкие и сладкие, даром что ос нет... — Эрик... Эрик может еще немного здесь полежать? — Давайте вы все-таки выползете на нагретую солнцем часть земли... а голову оставьте в тени. Он не спорит. Устраивается и расслабляется. Спустя полчаса он уже засыпает, переворачиваясь на спину, и теперь я могу отчетливо рассмотреть его черты лица. Острые скулы, выдающийся узкий подбородок, высокий лоб — детали, придающие его облику странную красоту, если о ней вообще можно говорить в нашей ситуации. Эрик некрасив, и это отчетливо видно. У него нет носа, брови — тоненькие ниточки светлых волос, а губы очень тонкие. Веки у него полупрозрачные, и это пугает. Обтягивающая весь череп кожа желтая, даже не столько желтая, сколько сухая, болезненного оттенка, с проступающими на ней тоненькими венами. Под глазами у Эрика — темные тени; видимо, так сказывается недостаток сна. Он спит, чуть приоткрыв рот. Я осторожно опираюсь спиной на ствол дерева, вытягиваю ноги и кладу голову Эрика к себе на колени. Он не просыпается: в первый раз с нашего знакомства его сон настолько глубок. Я принимаюсь чуть заметно поглаживать его по волосам. Меня захлестывает совершенно необъяснимая нежность. Но это не отменяет моего страха перед его лицом.***
Бужу его только спустя полтора часа — нам надо еще дойти до дома. Он верит (или весьма ловко делает вид, что верит) моим словам о том, что я все это время тоже спала, и мы оба были во сне, когда он положил свою голову мне на колени. Он спешит надеть маску, чтобы я не увидела ничего лишнего. Не хочу его ни в чем разочаровывать. Домой мы тоже идем сквозь поля. Эрик очень задумчив, но ничего особенного у меня не спрашивает, только напевает какую-то немного вульгарную песенку и нервно крутит в руках веревку с узелками, прицепленную к бидону. Перехватываю его руки. Когда мы подходим к нашему дому, я впервые за долгое время верю, что мы справимся. Эрик улыбается всю дорогу.
