05
21 сентября 2015 г., 18:59
Я просыпаюсь, когда Эрик еще спит. Он обнимает меня, прижимая к себе, будто плюшевого мишку — ребенок. Мне и стыдно за подобное поведение, и приятно чувствовать себя нужной. Меньше всего хочется покидать его объятия. Так уютно... так тепло!
Я чувствую: ему нужна я.
Но это осознание только сейчас становится до такой степени полным, каким должно было быть всегда.
Чувствую, как он ворочается, притягивает меня к себе крепче, сильнее.
У меня нет сил встать.
Но надо... Мне надо уйти.
Эрику не стоит знать, что я провела с ним ночь, когда он был без маски и в таком состоянии. Я уважаю его достаточно, чтобы никогда впредь не говорить об этом.
Он не поймет причин, побудивших меня сделать это.
Я знаю это точно.
Встаю. Ухожу из спальни на цыпочках.
Смотрюсь в зеркало у себя и вижу, как растрепались волосы, как блестят глаза и горят щеки.
Я... я влюблена?
Не знаю.
Причесываюсь, привожу себя в порядок и спешу в сад.
***
Старый Бен в саду возится с цветами. Я слышу его кряхтение, когда он наклоняется к петуниям, что растут на небольшой клумбе. Я сижу на скамейке и задумчиво наблюдаю за ним, оставаясь незамеченной за огромным цветущим кустом белоснежного жасмина. Мужчина поливает темно-розовые петуньи и отходит чуть дальше, к нескольким розовым кустам. Теперь он совсем близко, и я впервые решаюсь с ним заговорить. Чтобы не сойти с ума, мне нужно общаться с кем-то помимо Эрика. — Красивые, — негромко говорю я, подходя к мужчине, что выстригает засохшие ветви из одного из кустов. — Да, мадам, — он выпрямляется и смотрит на меня с выражением некоторого торжества, — а я-то все гадал, когда же вы со мной заговорите... — Вот как? — я немного ехидно улыбаюсь. — И почему вы были столь уверены в этом? Он многозначительно пожимает плечами, мол, все поймешь сама. — Эту розу Эрик назвал в честь вас. Он посадил ее сам, — Бен показывает мне на совсем крохотный кустик, на котором уже проклевываются первые бутоны. — В честь меня? — это звучит очень трогательно. У меня замирает сердце. — Да... он действительно дорожит вами, мадам. Я задумчиво смотрю на него. — Откуда вы знаете? Его губы трогает кривая улыбка. — Это видно. Да и все же... Эрик доверяет мне достаточно, чтобы иногда откровенничать со мной... хотя ему это и трудно, но это вы и без меня знаете, мадам. Я киваю. Что-то об Эрике мне все же известно. Старый Бен задумчиво смотрит на меня. Изучает? Испытывает? Как понять точно? — Вы очень похожи на его мать, — наконец произносит мужчина. Я пораженно смотрю на него. Хотя бы одно объяснение тому, почему вчера он увидел ее во мне. Означает ли это, что ему нужна не настоящая я, а я, призрак его матери, так некстати похожий на нее? А между тем старик продолжает. — Я знал ее. Ее и мальчика. Эрика. С самого его рождения. Я был единственным человеком, которому он доверял... и, по-видимому, остаюсь им, потому что ваш взгляд сейчас... понимаю — он не настолько любит вас, чтобы доверять. — Так не бывает. Если человек любит, он должен доверять... Старый Бен пожимает плечами и опирается на свою вечную лопату, с которой пришел даже к розам. — Вы действительно похожи на нее... на Мадлен. Это была удивительная женщина: сильная, красивая, очень умная и рассудительная. Она поддалась страстям лишь один раз, и результат, это странное порождение ее эмоций, вы можете лицезреть каждый день. Она любила только своего мужа, и даже когда она была вдовой... поверьте, меньше всего она хотела видеть в своей жизни Эрика. Он был своего рода ошибкой, которую она столько раз пыталась устранить еще до рождения... Я морщусь. С другой стороны, как бы поступила я? Не знаю. — Мадлен никогда не думала его убивать... я имею в виду, когда Эрик повзрослел. О нет... она просто хотела, чтобы он исчез из ее жизни. Хотела, чтобы он никогда не напоминал о себе. По-моему, это нечестно по отношению к бедному мальчонке. Она выдумала себе идеальную причину для ненависти — его лицо. Признаться, мадам, мне кажется, что хозяйка ненавидела в Эрике только себя. Я вздыхаю. Он не заслуживал такой жизни. Какого это — жить, осознавая, что ты — лишь ошибка? — Она морила его голодом, называла уродом, не позволяла касаться себя... Когда Эрик сбежал, ему было десять. Я закрываю глаза. Сейчас ему должно быть сильно за сорок, ближе к пятидесяти. Сорок лет... — Когда он вернулся... я был поражен. Думал, что умру, так и не увидев его. Все-таки, я был в его детстве немолодым уже мужчиной, а он — маленьким мальчиком, что стал мне почти сыном. Я рассказал вам это затем, чтобы вы, мадам, не думали о нем, как о монстре. Эрик лишь человек. И он заслуживает того, чтобы его любили. Я киваю и чувствую, как к горлу подступает ком. Я могла бы заплакать, но из глаз не выкатывается ни единой слезинки. Я могу быть сильной ради Эрика. — Подумайте об этом, мадам, — и он, прихрамывая и опираясь на лопату, направляется дальше в глубь сада. — Спасибо, — негромко говорю я ему вслед, но я уверена, что он... что он услышит.***
Я возвращаюсь в дом. Эрик уже встал, и он ждет меня с завтраком на кухне. Мужчина ощутимо нервничает. Я обнимаю его вместо каких-либо пожеланий доброго утра, и мне чудится, что он прижимает меня к себе слишком нежно. Эти объятия успокаивают его, и мы не говорим о вчерашнем. Иногда такая ложь лечит измученную душу лучше любого обсуждения проблемы.
