И к свету обратись...

      Наутро я просыпаюсь в своей постели, очень бережно укутанная в одеяло. Эрик... это он, стало быть, перенес меня сюда. Он поражает меня иногда своими действиями. Поразительно, как он может заботиться обо мне незримо, бережно...       Встаю с постели.       Когда я спускаюсь вниз к завтраку, то чувствую приятный аромат омлета. Эрик возится с кофе, и я приветствую его радостным "Доброе утро".       Ответом мне служит очень хриплое "И вам"; Эрик прокашливается и замолкает. Я приподнимаю бровь, но ничего не говорю.       Мы садимся есть.       Эрика мучает кашель, и хотя он его маскирует за "поперхнулся", я ему не верю. Сейчас он ведет себя как маленький ребенок. Я незаметно подсовываю ему лимон к чаю, утверждая, что кофе он выпить еще успеет.       Посуду я мою сама, стараясь сделать все для того, чтобы Эрик поберег свой организм.       Он отправляется к себе, но в доме царит тишина.       Надеюсь, что он не сделает ничего плохого с собой.       Я варю ему морс из собранных нами какое-то время назад ягод (тех самых, которые я все же заморозила). Целая кастрюля с вкуснейшим чуть кисловатым ягодным напитком стоит на плите, и я, не удержавшись, делаю несколько глоточков из "пробного стакана".       Поднимаюсь к Эрику, заглядывая в щелку. Мужчина очень занят каким-то чертежом у себя за столом, и я не решаюсь его тормошить.

***

      Когда я возвращаюсь после рабочего дня, дома стоит тишина. Я прохожу к нему. Эрик лежит в постели с книгой, укутавшись в теплое одеяло, маски на нем нет, и вид у него весьма болезненный.       — Эрик, — я прохожу к нему и устраиваюсь рядом. Заглядываю в чуть покрасневшие глаза, ободряюще улыбаюсь, гладя его по руке. Под глазами у него залегли нехорошие тени. Я в высшей степени осторожно касаюсь его лба. Эрик вздрагивает и чуть морщится.       — Т-т-такая тепл-л-лая, — стуча зубами, выговаривает он.       Лоб у него пылает огнем.       — Эрик, вам надо отдохнуть, — забираю у мужчины книгу, и он почти не сопротивляется. Послушно откидывается назад, на подушку. — Хотите чего-нибудь?       — Эрик в порядке, — он поплотнее кутается в одеяло, прячась с головой. Я тихо приглушаю свет газового рожка, оставляя его лишь тускло светиться.       Эрик хрипло кашляет, содрогаясь всем телом.       Глажу его ласково по спине и чуть приоткрываю окно. Понимаю, его мучает озноб, но в комнате невероятная духота.       — Останьтесь.       Умоляюще-нежно.       Я и не думаю уходить.       — Пить хотите?       — Да... — тихо, но настойчиво, — вы снитесь Эрику?       Я касаюсь его горячего лба губами.       — Как вы сами решите...       Возвращаюсь к нему с кастрюлей и стаканом.       Мужчина почти залпом выпивает сразу три, прежде чем бессильно падает обратно в постель, все еще дрожа.       Я гашу свет полностью.       — Спите...       Он кивает, вновь закашлявшись.       Закрывает глаза.       Я долго сижу рядом. Эрик беспокойно ворочается, видимо, пытаясь унять головную боль обо что-нибудь холодное, но мне ничем ему не помочь. Только когда он все же задремывает, свернувшись калачиком, я осторожно кладу ему на лоб мокрый платок. Не знаю, насколько это помогает, но мужчина не просыпается где-то с полчаса, и я успеваю сидя заснуть.       После трех температура сильно подскакивает, и остаток ночи я практически держу его, не давая в бреду вскочить с постели. Он зовет кого-то, умоляет ему помочь...       Эта пытка продолжается до самого утра, когда он все же окончательно засыпает. Тогда я позволяю себе уснуть рядом — до постели нет сил дойти.

***

      Я просыпаюсь задолго до него. Эрик хрипло дышит во сне, прижимаясь к моему плечу горячим лбом. Температура немного спала, но я представляю себе, каким замученным он будет, когда проснется.       Не хочу его будить.       Осторожно покидаю постель и иду к себе.       Мы — не семья.       Мы... Я могу сказать так.       Между нами что-то изменилось за это лето.       Я не знаю, что именно.       Когда завтрак из чая и творожной запеканки готов, я возвращаюсь к Эрику.       Он спит.       Хрупкий. Уязвимый. Такой сильный и ранимый одновременно...       Он нужен мне.       Эрик ворочается во сне, и я предпочитаю не мешать ему.

***

      Еще несколько дней проходят тихо и спокойно: Эрик подолгу спит, иногда соглашаясь совсем немного поесть, а потом снова уходя в мир снов.       Как только он хоть немного поправляется (то есть не горит огнем и не шатается, как пьяный), мне уже бесполезно удерживать его в постели. Эрик углубляется в работу с головой, и я лишь могу упросить его не выходить на улицу.       Вопреки мои опасениям его сильный кашель не переходит в бронхит, постепенно сходя на нет.       Мне кажется, Эрик не вполне понимает, как я волновалась за него.       И меня это устраивает.