И к свету обратись...

      Эрик вновь погружается в работу с головой. Он практически сходит с ума, углубляясь в свои бумаги. После болезни вытащить его из них невозможно; мужчина полностью уходит в свои кривые закорючки (разумеется, я не говорю ему о том, что на самом деле думаю о большей части его работы).       То, что я слышу, меня действительно нервирует — нервные мелодии, полные тоски и напряжения, множатся в моем сознании. Они точно бы переходят из одной в другую, наполняя дом сжиженным отчаянием, грозящим утопить и Эрика, и меня в своих водах. Я прямо-таки ощущаю, как музыка вибрирует, впитываясь в стены.       Это страшно, это жутко, это ненормально, и даже мне приходится признать этот факт. Я готова простить Эрику тысячи недостатков, но позволять ему материализовать свои кошмары вот в такой форме — полнейшее безумие.       Нужно с ним поговорить.       Я хочу понять, что вызывает в нем это состояние некоторого внутреннего раскола.       А потом я своими руками зашью его душевные раны, стяну кровоточащие края, прижму к себе и не отпущу более никогда.       Я не хочу оставлять его одного.       Сижу на скамейке в саду у роз. Что угодно, лишь бы сбежать от музыки, проникающей в самую душу, убивающей, жаркой, тревожной... но все равно Эрик присутствует незримо со мной.       Всегда.       Я поклялась бы ему еще раз в этом.       Когда я слышу тихие шаги, то не сразу понимаю, что это не в моем воображении. Эрик молча присаживается рядом, утыкаясь лицом мне в плечо.       — Не могу... — это звучит очень жалобно и болезненно, и мои объятия в этот момент абсолютно искренние. Я не могу позволять себе быть слабой рядом с ним.       — Что случилось? — я говорю совсем тихо, гладя его по спине.       — У Эрика ничего — ничего, ничего, слышите, ничего! — не выходит! — он яростно отпихивает меня от себя. — Он просто бездарность! Паршивая скотина! Глупый осел! Кретин недоношенный!       Он поливает себя грязью; срывается, начинает расхаживать, яростно терзая свои растрепанные волосы и вертя в руках какие-то листки бумаги, свернутые в трубочки.       — Я кретин... нет, ну какой я кретин! — он падает мне в ноги и орет нечто нечленораздельное, заливаясь слезами. Я просто сижу и смотрю, как он бьется лицом о землю, как маска сбивается, наверняка пропуская под себя мелкие камушки и ими натирая до крови...       Он беснуется неистово, пытаясь вовлечь меня в свою истерику, но я не даюсь. Но и одного его я не оставляю.       Я не предательница.       Мне жутко, но я просто жду. Жду, когда этот поток слез затихнет, и мой ангел обратит взор золотистых глаз на меня.       Постепенно он утихает, но его все еще колотит мелкая дрожь, и он все еще лежит на земле. Я осторожно касаюсь его волос.       Новые рыдания почти тут же сотрясают его.       — Посмотрите на меня, — сама не понимаю, в какой момент я помогаю ему приподняться и очутиться у меня на руках. — Эрик, мой дорогой... мой ангел, мой милый ангел... тихо, тихо...       Его трясет, а глаза абсолютно безумны.       А если я сломаюсь, что будет с ним?       Демонов нельзя победить в одиночку.       Эрик не вполне это понимает, но я совершенно уверенно заявляю: это правда.       Мы должны стать семьей.       Крепко-крепко держу его, не давая больше калечить себя.       Проходит много времени, прежде чем он открывает вновь глаза. Медленно вдыхает.       Сердце бьется в его груди неровно, вот так: тук-тук-тук-бум-тишина-тук-тук-тук...       Я продолжаю баюкать его, пока Эрик, тяжело дыша, не порывается встать, все еще держась за меня.       — Помогите Эрику, — он больно цепляется за мои руки, и я с трудом поднимаюсь, не давая мужчине упасть. Ноги у него дрожат, и вся его фигура выглядит очень хрупко.       — Пожалуйста, пойдем... Вы можете идти? Тут недалеко...       Надо заставить его снять маску, посмотреть, до какого состояния он себя довел...       Эрик с трудом передвигает ноги.       Впервые я осознаю несколько простых вещей.       Первое: моим мужем стал сумасшедший.       Второе: я ничего не могу с этим сделать.       Третье: я умру, если не поцелую его прямо сейчас.       Все еще поддерживая его, накрываю разбитые губы своими.       И это придает ему сил.       Эрик притягивает меня к себе. Все ближе и ближе.       Он быстро перехватывает инициативу, и я уже теряю контроль над своими действиями. Мои руки у него на шее, его — гладят по спине. Быстро-быстро.       Я вкладываю в этот поцелуй всю меня: все желание счастья и света для нас двоих, всю нежность... я заберу у него чертову печаль веков, которую так долго видела.       Если все не может быть хорошо, то я могу хотя бы попытаться изменить его мир к лучшему.       Эрик отрывается от моих губ и долго-долго смотрит мне в глаза.       — Научите меня любить, Кристина... научите меня любить вас так, чтобы я не чувствовал вины за свои действия, — он наконец выговаривает все это и откидывает прядь с моего лба.       — Путь к переменам... путь к переменам должен начаться вот здесь — в сердце,* — я почти нежно кладу ему руку на грудь. Эрик чуть опирается на меня.       Мы идем к дому.       Рука об руку.       — Так что произошло? — я не в силах понять.       — Ничего не выходит! Эрик бьется над этой чертовой арией вот уже который день, а ничего не получается... Кристина... ему начинает казаться, что он бездарен.       — Почему вы не поговорили со мной об этом раньше? Нельзя же так много работать... Эрик, вы больше не один. Помните об этом. У вас есть я. Вам было достаточно просто прийти и поговорить со мной. Это отвлекло бы вас.       — Вы думаете, у Эрика получится? Когда-нибудь?..       Киваю.       — Конечно. Но сейчас вам нужно несколько дней просто отдыхать. Погулять со мной, пока не зарядили дожди. Побыть моим ангелом... помните? Ангел Музыки... хотите преподать мне завтра пару уроков?       Он робко улыбается.       — Я смогу переломить все... все это?       Я улыбаюсь в ответ.       — Только не в одиночку.