All At Once

я знала что останутся твои слова я знала что захочется заплакать и вниз я знала что закружится голова но не знала что окажется острей карниз чем уголки твоих моих воротников невидимо касаясь сердцем и внутри я знала ты как я - ты на все готов но не знала что так внезапно что уже на счет три В тот день проснулась Саманта в странном настроении. Едва открыв глаза, ее ослепляет солнечный свет, остро впиваясь в зрачки, заставляя зажмуриться от резкой боли. На мгновение всё вокруг превращается в белоснежное полотно света, будто сам мир стер свои очертания. Оттого недовольно мычит и поворачивается на другой бок. Чувствует, что кровать не прогибается под весом ещё одного человека, а одеяло легко поддается её движению — значит, она одна. Сквозь полудрему, вспоминает… … как Крис проснулся чуть свет, разбуженный громким лаем Брамса с улицы. … как его руки осторожно высвободили её ладони из-под его кофты. … как он медленно поднялся с кровати, прошёл к окну и открыл шторы настежь, позволяя первому утреннему свету проникнуть в комнату, разрушая покой рассветной тишины. Саманта помнит… … тихий шелест его одежды, когда он натягивал джинсы, свитер, куртку. … звук его шагов, приглушенный ковром у кровати, когда он подошёл к тумбочке за своими очками и телефоном. … прикосновение его руки, когда он, поправив одеяло, нежно убрал с её лица выбившиеся пряди волос. … скрип пружины матраца, который слегка прогнулся под его весом, когда он поцеловал её в макушку — едва ощутимо, но с такой трепетной нежностью, боясь потревожить её сон. А потом он ушёл. На рассвете. Чтобы под предлогом ранней прогулки с Брамсом вернуться к себе домой. Саманта переворачивается на спину, сон всё ещё не отпускает её, хотя мысли уже бродят где-то на грани реальности. Она трет глаза, ощущая неприятную сухость век, и вздыхает. Как всегда после гуляния в клубе, ей тяжелее проснуться и вернуться в привычный ритм. Этой ночью она не ждала, что Крис придёт к ней. Вернее, не надеялась. Скорее наоборот. Ведь Саманта сама видела, как он уехал на такси с Эшли. Это сцена встает перед ее внутренним взором, как кадр из какой-то романтической комедии: машина медленно скрывается за поворотом, а внутри, бок о бок, сидят Крис и Эш. «Они теперь… вместе…» — подумала она тогда с какой-то растерянностью. Прислушиваясь к себе, старалась уловить хоть какое-то чувство — ревность, обиду, досаду, — но вместо этого ощутила лишь странную пустоту. Её сердце не забилось быстрее, не сжалось, не закололо. Ничего. «Перестань, Саманта! Тебе следовало бы порадоваться за них!» — ругала и уговариваривала она себя, ведь Крис и Эшли давно близко общаются, и теперь, наконец-то, «дозрели» до следующего этапа. И как хорошей подруге, ей стоит постебаться над Крисом при следующем удобном случае. Это было бы правильно, привычно. Но вместо радости или лёгкой иронии крутилась в её голове одна навязчивая мысль: «Он сегодня не придет ночевать ко мне…» Эта мысль пробрала её насквозь, как ледяной ветер, который вдруг врывается в тёплый дом. И ощутила она, как холодом разлилось по её телу осознание, что Крис не придёт и она будет одна. Всю ночь. «Соберись, — мысленно одернула себя Саманта, как если бы дала себе пощечину. — Ты не можешь зависеть от него вечно. Ты должна научиться справляться сама». Она недовольно поджала губы, укладываясь в постель, стараясь прогнать страх и сомнения. «Ведь Крис не обязан спасать меня каждую ночь… Он уже и так сделал больше, чем нужно. Кто я такая, чтобы требовать от него таких жертв?» Подобные мысли прокручивались в её голове, как заслушанная до дыр песня на повторе. И лежа в постели, она пялилась в потолок и старалась не думать о том, что Крис скорее всего проводил время с Эшли. Как вдруг сквозь ночную тишину донёсся слабый скрип, в котором она с легкостью угадала садовую калитку. Она напряглась, вслушиваясь. Готова была поклясться, что уловила характерный звук закрывающейся задней двери кухни, и была уверена, что могла разобрать, как кто-то тихо передвигается по дому. Её сердце зашлось от радости. Крис. Он все-таки пришел. Глупая, почти детская улыбка растянулась на её лице, когда дверь в ее комнату тихонько приоткрылась. Скинув с себя верхнюю одежду, парень прихрамывая, подошёл к её постели. Не утруждая себя лишними объяснениями, он привычно поднял край её одеяла и сказал с лёгкой усмешкой: — Подвигайся, давай! Саманта позволила ему себя подвинуть, позволила занять место в ее постеле, позволила ему греть свои руки в ее ладонях, а нос — в изгибе шеи. Как будто все вышеперечисленное было самым естественным на свете. Девушка прикрывает лицо руками, силясь сбросить наваждение которое почувствовала прошлой ночью. Знает, что если позволит клубку своих мыслей выскочить из ее рук, то он так и покатится в… кхм, неправильном направлении и так и затеряется на скользкой дорожке… «Он всё-таки пришёл переночевать ко мне…» — сладко потягиваясь, с облегчением думает Саманта. Она отпустила клубок. Пусть катится. Впервые за многие дни становится её сознание лёгким, как пушинка, качающаяся в воздухе, свободным от тяжести, которая преследует её с тех пор, как они спустились с холодной, мрачной вершины Блэквуд. Она думает не о прошлом, не о том, что скрывается в темноте той роковой ночи, не о следствии, которое затягивается с каждым днём, и уж точно не о Джоше, которого до сих пор не нашли. А думает Саманта о том, что Крис выбрал ее. Хотя она не знает наверняка, был ли у него какой-либо выбор. Скорее всего, он просто предпочел остаться с ней, потому что знает… как трудно ей даются эти ночи. Последние двадцать девять ночей. Считает Саманта, что это очень иронично, что она — известная своей смелостью — теперь боиться сна. Боиться того, что её тело вновь станет безвольным, а сознание затеряется в тумане кошмаров, как в тот раз, когда она брела сквозь снег, а очнувшись, ощутила лишь холод, страх и непонимание. Когда Крис нашел ее. И только ему известно как она мечется по ночам, просыпается с трудом, цепляется за реальность, пытаясь вернуться в настоящее. И как-то так получилось, как-то так все сошлось, что именно Крис стал тем, кто оказался рядом в тот самый… нет, не в «самый тяжелый», а в тот момент, когда страх сковывает ее, когда чувствует себя самая бесстрашная такой беспомощной. А еще Сэм, правда, благодарна Крису, что он тактично помалкивает и не советует ей очевидных вещей. Например, обратиться к специалисту и получить профессиональную помощь. Но она никому об этом не рассказывает. Ни родителям, ни Боже упаси, доктору Хиллу. Не хочет, чтобы её жалели или относились к ней, как к слабой. Но Крис… Крис знает. И ему не всё равно. Хочется Саманте верить, что сделал он то, что он сделал… Выбрал её. (хотя мог бы быть с Эшли) Молча остается рядом. …Именно потому что ему не все равно. Саманта медленно садится на кровати, ощущая все последствия выпитых коктейлей и всю тяжесть утреннего света. Лёгкое головокружение, едва заметное покалывание в пальцах и та странная пустота в груди, с которой она давно научилась мириться. Тепло одеяла ещё укрывает её плечи, но она знает, что стоит ей встать с постели, как холодный пол напомнит ей о том что ее ждет на улице. — Нужно сказать Крису, чтобы не забывал закрывать шторы, — вздохнув, она встряхивает головой, чтобы разогнать остатки сна, и проводит рукой по лицу. Встает и плетется в ванную, где в своем отражении замечает тени под глазами, от которых все никак не может избавиться полностью. Хорошо, что хоть синяки и ссадины уже почти сошли, оставив после себя розоватую, новую кожу. — Сэмми, спускайся! — слышится крик мамы с первого этажа, — завтрак уже готов! Именно так начинается обычное утро в доме по адресу 415 Старлинг-Роуд. Дом в колониальном стиле с его белыми колоннами, ухоженным садом и ярко-красной входной дверью всегда был таким же образцово-показательным как и остальные дома на этой улице. Его просторные и светлые комнаты наполнены легким беспорядком, отражающим занятую жизнь его обитателей. Еще на лестнице слышит Саманта голоса родителей. — Болдуин уверяет, что дальше предварительного слушания дело не зайдёт, — говорит мама, ставя чашку кофе на стол так, что фарфор мягко звенит о дерево. — Уверяет? Болдуин всегда так говорит. «Никаких проблем», «всё под контролем». А потом мы сталкиваемся с «непредвиденными обстоятельствами». — Брось, Марк, он не первый день работает с подобными делами, — возражает женщина, пригубив кофе. — Если он говорит, что это всего лишь формальность, я ему верю. — Может, и формальность. Но остаётся слишком много необъяснимого. Ее мать вздыхает, словно обдумывая слова, которые могли бы убедить мужа — и, возможно, ее саму. — Никто до сих пор не знает всех деталей. Болдуин сказал, что расследование так и топчется на месте и не выявило никаких новых доказательств, да, и… Элизабет Найт замолкает на полуслове, уловив краем глаза движение на лестнице. Её взгляд мгновенно смягчается, когда она видит дочку, спускающуюся в кухню. — Доброе утро, Саманта! Она улыбается и начинает переставлять посуду на столе с одного места на другое — жест необычный для её сдержанной и уверенной манеры. — Как спалось? — Доброе, мам! Спалось неплохо, — потирая глаза, отвечает Сэм. Подойдя ближе, ощущает она, как атмосфера в комнате меняется. Мать явно пытается спрятать тревогу и делает вид, что они с отцом только что не говорили о проблеме, которая занимает их всех последний месяц. У ее отца, это получается получше, ведь он привычно склоняется над планшетом, пролистывая какие-то графики и схемы. — Доброе утро, пап. Саманта обнимает его за плечи, легко и ненавязчиво, как она обычно приветствует старых друзей. Отец откладывает гаджет в сторону и гладит её предплечье, когда говорит: — Доброе утро, детка. Саманта присаживается за стол, где перед ней уже стоит завтрак — мозаика из нарезанных овощей, ломтиков авокадо и запеченного батата, аккуратно выложенных рядом с порцией тофу, подрумяненного до золотистого оттенка. Еще одна из «здоровых тарелок», которую набрасывает ее мама из заготовок, чьи ингредиенты делают на заказ и доставляют в герметичных контейнерах. Потому что у Сэм дома никто не готовит. — Как вчера погуляли? — Нормально, пап. — она берет в руки чашку с кофе, которую ей протягивает мама и не говорит, что это не «ее чашка», а какая-то первая попавшаяся, — потанцевали, поболтали, поиграли в «бутылочку» на раздевание. — Я надеюсь, что ты выиграла? — Естественно. Пока ее отец посмеивается, возвращая свой взгляд к планшету, а мама хмурится, читая сообщение на своем эпл вотче, задумывается Саманта, что если бы не её присутствие, то вряд ли бы родители завтракали дома. Они — люди, привыкшие к стремительному темпу жизни, заядлые трудоголики, для которых утро начинается с чашки кофе, выпитой на бегу, чем с неспешного семейного завтрака. Если бы она вернулась в университет сразу после викенда в горах, как это планировалось изначально, то в их просторной кухне, скорее всего, царила бы тишина. Отец отправился бы в офис задолго до рассвета, а мама, перескакивая с одного телефонного звонка на другой, наспех выпила бы своё латте по пути к машине. А их дом, тот самый, с белыми колоннами и ярко-красной входной дверью, оживал бы только вечером под звуки клавиатуры и перелистывания документов. Ей приятно осознавать, что ради неё эти утренние мгновения выглядят иначе. Пусть короткие, пусть немного неловкие — всё равно кажется ей это время чем-то тёплым, чем-то по-домашнему настоящим. Ох, как натерпится ей, чтобы родители поскорее отправились на работу или, еще лучше, уехали в командировку и оставили ее одну! Их теперешняя забота утомляет её… как будто взвалили ей на плечи невидимый груз. С детства привыкла Саманта быть самостоятельной. Она быстро научилась обходиться без родительской помощи и внимания. Отлично помнит, как ещё маленькой девочкой убеждала маму, что она сама вполне может справиться с домашними заданиями и сбором сумки на тренировку. И чувствовала маленькая Сэм что-то похожее на гордость, видя, как Элизабет Найт, уставшая после тяжелого дня в офисе, облегченно вздыхает и возвращается к своим рабочим документам. И, возможно чувствовала Сэм — лёгкую грусть. Считала маленькая Саманта, что раз ей самой не хочется сидеть дома, то кому это может понравиться? Именно поэтому она никогда не держала на них обиды, не просила оставаться с ней подольше или жертвовать своими делами ради неё и отвлекать их от того, что делало их счастливыми. Ей казалось, что так правильно, что она их понимает — как понимает свои собственные желания. Но теперь, в эти утренние часы, когда отец бросает на неё обеспокоенные взгляды поверх своего планшета, а мать ставит перед ней тарелку с завтраком, в Саманте растет противоречие. Да, она благодарна за их старания, но вместе с этим — чувствует нарастающее беспокойство и вину. Хочется ей, чтобы жизнь снова шла своим чередом, чтобы родители вернулись к привычному ритму, перестали о ней беспокоиться и окружать вниманием. Ей не нужно их внимание. Ей нужно, чтобы оставили ее в покое. Пока Саманта с аппетитом набрасывается на завтрак, её мысли блуждают где угодно, но только не за этим столом. В пол-уха она слушает, как родители негромко переговариваются между собой, почти не глядя друг на друга — отец отвечает на сообщение в телефоне, а мама, закинув ногу на ногу, одним пальцем стучит по тачпаду ноутбука. Их разговор звучит как фоновый шум, сопровождающий привычную рабочую рутину. Саманта уверена, что это надолго, потому решает, что не будет выходить из своей комнаты, пока родители не уедут на работу. Она мельком смотрит на небо за окном — ясное, утро уже разлилось по городу. Может, это ей стоит уйти? Сходить в спортзал? Или посидеть в кафе? Мысль о прогулке выглядит соблазнительно, но никакой из вариантов не кажется уж слишком заманчивым. Продолжает прикидывать варианты, машинально доедая завтрак, когда на экране ее мобильного загорается уведомление — сообщение из их общего чата. Майкл назначает встречу в «Denny's» на двадцать девятый день с момента их спасения, как будто это не обсуждается. Саманта проводит пальцем по экрану, читая лаконичный текст снова и снова, и чувствует, как внутри растет странное раздражение. Никто из друзей, кажется, не выражает восторга по поводу этой идеи — и неудивительно. И тут отвечает Монро. Сэм думает, что за все школьные годы, она могла бы уже привыкнуть к его обескураживающей прямолинейности: «Это в ваших же интересах». Саманта смотрит на сообщение, и ей кажется, что слова Майкла повисли в воздухе между всеми, кто прочитал их. Неважно, что они разбросаны по разным уголкам города, каждый в своей жизни, в своих заботах. Она уверена, что каждый из ее друзей сейчас чувствует это странное единство, от которого становится только тяжелее. Эта «близость» неприятна, как тесный круг, в который их загнали против их воли, как будто «их общие интересы» вытесняют все остальное: личные границы, свободу выбора, даже право молчать. Ее друзья еще пытаются возразить — Крис пишет длинные аргументы, Эмили отпускает язвительные комментарии, но Майкл больше не отвечает. Его молчание, как всегда, настораживает больше, чем любые слова. Чат постепенно замирает, и Саманта, слегка нахмурившись, откладывает телефон в сторону. Она берет вилку и возвращается к своему завтраку, подхватывая кусочек авокадо. — Это кто-то из друзей? — голос матери раздается мягко, с привычной ноткой заинтересованности. Саманта молча кивает и, сглотнув, говорит: — Да, договорились встретиться в «Denny’s». За мной заедет Эмили. — «Denny’s», значит, — задумчиво тянет отец, едва отрывая взгляд от экрана. В его голосе слышится такая знакомая ирония. — Опять будете изображать «плохую компанию»: сидеть в углу, переглядываться и шептаться, а школьники будут обходить вас стороной. Саманта тихо фыркает, закатив глаза, но на губах уже играет улыбка. — Очень смешно, пап, — отвечает она саркастисески, — но мы не в фильме «Бриолин». — Но твой друг Майкл, очень похож на героя Джона Траволты. Она задумывается и тут же соглашается с подобным наблюдением. Майкл Монро действительно напоминает Денни Зуко из культового фильма. Та же самоуверенность в манере держаться — этот слегка показной, но заразительный задор. Его ухмылка, как будто готовая сорваться в шутку или дерзость. Девушка невольно улыбается шире, представив Майкла в кожаной куртке, с горящими глазами и этой его фирменной манерой говорить так, словно весь мир затаил дыхание в предвкушении его следующей реплики. — Вы же на конкурс талантов делали музыкальный номер из этого мюзикла, — ее мама упирается локтями о стол, чашка кофе в ее руках. Она смотрит на дочь с улыбкой, в которой читается теплая ностальгия. — И, несмотря на то что у вас в классе полно блондинок, именно ты играла Сэнди. Сэм конечно же помнит тот номер на песню «Summer Nights» на конкурс талантов в восьмом классе. Отчетливо помнит свою юбку, расклешенную и развевающуюся, когда она выполняла все танцевальные движения. Помнит запах дермантина от кожаных курток в которых парни скакали по сцене. Помнит ослепляющий свет софитов и что все никак не могла разглядеть родителей в зрительном зале. — Да, — отзывается она с легкой усмешкой. — Мы выиграли только благодаря идеально уложенным волосам Майкла. Ее мама качает головой, улыбаясь. — Ну-ну, перестань… вы были такой милой парочкой. Саманта едва сдерживает смешок, ведь не смотря на то что их номер на двадцать человек не требовал никакого прямого взаимодействия между ними, она и Майкл невольно ловили взгляды друг друга через сцену, тем самым заставляя зрителей поверить в искру между персонажами. — Еще пара фильмов… и это станет нашей фишкой. — Ф-фишкой? — Ну да, разыгрывать сцены из культовых фильмов. — Я не против… если ты не против. — Я? Я — «за». — Тогда решено. Она с силой нажимает ножом на кусочек батата, случайно скребя по тарелке. Резкий звук заставляет всех за столом поморщиться. — Перестань, мам, это даже не был дуэт, — бросает Саманта, отодвигая тарелку и стараясь скрыть раздражение. Не ожидает от себя подобного укола ревности. Собственническое чувство поднимается где-то в груди, как будто у нее попытались отнять что-то важное. Ведь они с Крисом пообещали. Да, пусть совсем недавно… но все равно. Саманта и не заметила, когда это во всех киношных дуэтах стала видеть себя и Криса. А теперь вот отказывается делиться их фишкой с… кем бы то ни было. И под «кем бы то ни было» она имеет в виду Майкла Монро.

****

Оказавшись в «Denny's», Саманта чувствует, как тягостные мысли постепенно отступают. Атмосфера дайнера будто обнимает ее теплым светом неоновых ламп, блеском хромированных деталей и мягким рок-н-роллом, играющим на фоне. Опрятные официантки, улыбчивые и незнакомые, выносят на подносах молочные коктейли и бургеры, знакомые красные сиденья, черно-белая плитка на полу и винтажные постеры с изображениями ретро-автомобилей и девушек в пышных юбках — все это возвращает ее в не такое уж и далекое прошлое, в те времена, когда они с друзьями бегали сюда после уроков. И хотя ей странно, что их компания снова собирается вместе буквально через день после похода в клуб, ловит себя Саманта на мысли, что этот неожиданный ланч пробуждает в ней теплую волну ностальгии. Ей вспоминаются те беззаботные времена, когда проблемы казались проще, а ответы на них — очевиднее. Сидя возле Эмили, старается Саманта поддерживать беседу. Задает простые, ободряющие вопросы, искренне желая услышать ответы. Эшли с удовольствием отвечает, чувствуя себя чуть более уверенно под мягким взглядом Сэм, однако не перестает настороженно поглядывать на Эм, ожидая от нее очередного колкого замечания. Что она, конечно же, и делает. Эмили, не отрываясь смотрит в зеркальце пудреницы и демонстративно показывает как же ей скучно, не упуская возможности бросить в разговор свои саркастические реплики. Саманта то и дело мягко шикает на нее, не позволяя атмосфере накаляться, и ловко переводит разговор обратно на Эшли. — Жаль, что Джесс не присоединилась к нам вчера, — она пытается заправить отросшую челку под шапку, — Мы так хорошо провели время. Сэм, не сводит с нее глаз и потому замечает как щеки Эшли начинают заливаться нежным румянцем, выдающим её смущение. Сэм не сводит с Эшли глаз, но буквально чувствует как рядом, Эмили, словно кошка перед прыжком, слегка облизнула губы, её движения плавные, как у хищника, нашедшего добычу. Она откидывается на спинку дивана и с преувеличенно ленивой улыбкой бросает: — М-м-м, да, Эшли, расскажи-ка… поделись с нами, ведь мы же подружки. Как вы хорошо провели время с Кристофером? Голос её сладкий, как кленовый сироп, и не сулит он ничего хорошего. Саманта лишь улыбается и поощряюще смотрит на Эшли и не выдаёт себя ни словом, ни взглядом, ни жестом. Потому что знает, зачем Эмили это спрашивает. О, ей не интересны ни детали, ни подробности отношений Криса и Эшли. Всё это — лишь хитрая попытка заставить Саманту показать свои эмоции. Ведь это любимое занятие Эмили. Эшли, не ожидавшая такой смены тона, теряется. Её взгляд мечется между подругами, перед тем как собраться и все-таки ответить: — Ну-у, — тянет она, краснея ещё больше, — я даже не знаю. У нас особо не было времени, чтобы сходить на свидание. У меня же была скарлатина… — она бессознательно крутить браслет на запястье, — Да, и со всем этим расследованием и судебным разбирательством было не до этого. Слышит Саманта её слова, но мысленно, перед её глазами проносятся все утра, вечера и ночи, которые Крис провёл с ней, с тех пор как они спустились с горы Блэквуд двадцать девять дней назад. Все те разы, когда им было до этого. — Вообще-то поход в клуб в четверг — это наш первый выход в свет вместе, — говорит Эшли, довольно улыбаясь. Замечает Саманта, как Эмили поворачивается к ней. Её карие глаза как всегда цепкие, оценивающие. Но Сэм продолжает улыбаться так, как будто все подозрения ее подруги беспочвенны. — Это замечательно, Эшли. Абсолютно беспочвенны. Саманта не успевает почувствовать укола вины перед Эшли. По большей мере из-за того что она сама не может определиться, за что именно должна себя корить. Может, за то, что она позволяет язвительные выпады Эмили в сторону ее подруги? Или, за то, что каждый раз, когда она слышит о Крисе и Эшли, в душе зарождается глухое недовольство? Как бы то ни было, но вина мерцает где-то на грани осознания и не успевает пробиться сквозь пелену ее размышлений, потому что внимание Саманты переключается. Дверь дайнера распахивается и Майкл появляется на пороге. Даже в этом уютном пространстве, полном теплого света и запаха свежего кофе… он выделяется. И не она одна замечает его. Эмили тоже поворачивает голову, карие глаза блестят, уголки губ чуть приподнимаются, пока она наблюдает за каждым его движением. На Майкле, конечно же, его кожаная косуха — та самая, что стала притчей во языцех, его выигрыш после безумной игры в бильярд с байкером. Она выглядит так, будто была создана специально для него, идеально подчеркивая его широкие плечи и прямую осанку. Саманта невольно отмечает, как удачно он вписывается в эстетику этого места: как будто вышел из старого черно-белого фильма, где играет уверенного в себе героя, от которого женщины не могут отвести взгляд. Он двигается с легкой небрежностью, словно каждый шаг выверен, продуман. Это самоуверенность человека, который прекрасно знает, что привлекает внимание, и наслаждается этим. Его темные глаза скользят по залу, оценивая обстановку, и, наконец, находят их стол. Саманта Найт всегда считала себя честной. Честность была для нее не просто принципом, а частью ее личности. Она гордилась тем, что не искала легких путей, даже когда была такая возможность. В спорте, в учебе, в отношениях — она могла быть хитрой, находчивой, но всегда играла по правилам. Даже в маленьких, ничего не значащих играх с друзьями, она держалась в рамках, сдерживая обещание данное самой себе. — Привет, девочки, — голос Майкла звучит с легкой насмешкой, будто он знает что-то, чего не знают остальные. Парень театрально наклоняется, чтобы сначала чмокнуть Эмили в щеку, а потом мягко стягивает с головы Эшли шапку, чтобы взъерошить ее волосы. — Скучали? Саманта сказала правду. Тогда в клубе. Когда играла с Майклом в «Я никогда не». Я никогда не представляла нас, занимающихся жарким, страстным, местами извращенным сексом. Она правда никогда себе этого не представляла… Майкл садится рядом с Эшли, закидывая руку на спинку дивана, занимая пространство так, будто оно принадлежит одному ему. Он поднимает на Саманту свои темные бесстыжие глаза и подмигивает ей. …до того момента, пока Майкл Монро не зашел в дайнер в субботу. Погружается Саманта в свои мысли и почти не замечает, как Джессика, оживленная и сияющая, появляется в сопровождении Мэтта. Их приветствия едва мелькают в ее сознании, словно это лишь фоновый шум. Потому что девичьи мысли целиком и полностью принадлежат фантазии, которая вспыхивает в ее мозгу ярким огнем. На мгновение вся суета исчезает — никого больше нет. Ни Джессики с ее безупречным макияжем, ни Мэтта с его добродушной улыбкой, ни Эмили с ее напускным недовольством, ни Эшли с ее милым румянцем. Есть только она и Майкл. Представляется ей, что они одни в полутемном дайнере и каждый звук отскакивает от стен. Саманта чувствует, как напряжение в ее теле превращается в сладкую, почти болезненную дрожь. Ее сердце бьется быстрее, почти вырываясь из груди, когда представляет, как она залазит на стол, как ее колени скользят по гладкой, натертой до блеска поверхности. Ощущение прохладного пластика под руками, когда она ползет, чтобы преодолеть последние сантиметры между ней и Майклом, кажется ей почти осязаемым и реальным. Видится ей Майкл дерзким и самоуверенным. Собственно говоря, таким же как и в реальной жизни. Его глаза не отрываются от нее, тьма в их глубине будто манит, заставляет робеть. Его ухмылка — наглая, вызывающая, насмешливая. Как же Саманте хочется ее стереть. Девушка буквально чувствует, как его взгляд становится тяжелее, когда она сокращает расстояние между ними, движимая неожиданной, но непреодолимой уверенностью. Саманта врезается в его губы. Жар и мягкость их прикосновения заполняют ее сознание, поглощают все остальные мысли. Она не дает ему времени ответить на свою дерзость, не позволяет ему вернуть себе контроль. Это ее момент. Ее способ доказать — что она способна сломать его самообладание так же, как он нарушает ее. Фантазия угасла так же внезапно, как и вспыхнула, оставляя после себя пылающие щеки и ощущение, будто ее уличили в чем-то запретном. Она глубоко вздыхает, пытаясь унять хаос в голове, но взгляд Майкла, всезнающий и внимательный, направленный на нее, лишь усиливает внутренний жар. Только теперь замечает Саманта, как тень падает ей на лицо. Она моргает и поднимает глаза. Крис загородил свет из окна. Одно его присутствие заставляет чувство спокойствия тёплой волной разлиться по её телу. Её губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Блондин едва наклоняется, и произносит почти игриво: — Не позволю сажать Бэби в угол. Эта фраза звучит как маленький секрет. Такой что понятен всем, но, который адресован только ей. И она вдруг чувствует себя той самой Бэби. Единственной, важной, способной на большее, чем она сама себе позволяет. Слова Криса порождают что-то почти необъяснимое в районе ее груди — лёгкое, трепетное ощущение, похожее на ласковый ветерок, который щекочет кожу. Её сердце, что едва успело успокоиться, вновь отбивает ритм, и она на миг задерживает дыхание, словно пытается сохранить… вот это вот что-то необъяснимое подольше. Она подвигается в сторону, освобождая место Крису. Делает это почти бессознательно. Почти… Потому что в этот миг ее посещает непрошенное осознание — она делает это уже двадцать девять дней. И это осознание заставляет задуматься, о том… …как прошлой ночью она перевернулась на бок, чтобы он мог лечь рядом. …как она зовет его в ванную посидеть с ней, пока греется в горячей воде. …как в её шкафу неожиданно появилась его толстовка, которую он однажды оставил, а она даже не подумала вернуть. …как его чашка для чая теперь стоит рядом с её любимой кружкой. …как его ботинки стали привычно стоять у двери. …как одна из её подушек теперь всегда пахнет им. Сэм чуть пожимает плечами, будто пытается стряхнуть с себя эти мысли, но сосредоточиться на чём-то другом оказывается довольно сложно. Ее правая нога — от бедра и до ботинка — плотно прижимается к ноге Криса по всей длине. Ощущает она сквозь ткань джинсов тепло, которое он невольно передает. Их плечи толкаются друг о друга, и Сэм чувствует, как с каждым его движением лёгкая вибрация передается ей, как будто их тела невольно переговариваются без слов. Официантка приносит их заказы и вкусные запахи бургеров, вафель и картошки мгновенно наполняют воздух, а разговоры за столом становятся оживленными и легкими. Кто-то шутит, кто-то смеется, а кто-то мечтательно потягивает холодный молочный коктейль через трубочку, как будто совсем недавно не переболел гриппом. Крис слегка наклоняется, чтобы что-то тихо спросить у нее. Голос у него ровный и спокойный, когда его теплое дыхание касается её уха. Сэм отвечает короткой улыбкой и кивком, и это небольшое движение ощутимо напоминает ей о том, как близко друг к другу они сидят. Приятная атмосфера дружеского обеда накрывает их всех, подобно большому уютному одеялу, под которым, пусть ненадолго, но все смогли почувствовать себя полностью свободными от внешнего мира. — Господа и дамы, вам, наверное, любопытно, зачем я собрал вас здесь? Совсем ненадолго. Саманта ощущает, как парень рядом с ней напрягается. Его нога, прижатая к её, начинает подергиваться, будто он пытается усидеть на месте. Она мельком поворачивает голову к нему, но взгляд Криса прикован к Майклу, сидящему напротив. Его челюсть чуть сжата, на лице застыла странная смесь настороженности и раздражения. Саманта слышит, как блондин почти беззвучно выдыхает через нос, и у неё закрадывается подозрение, что он догадывается о чем собрался говорить Майкл. Потому что Крис — самый умный человек, которого она знает. Медленно переводит Сэм свой взор на Майкла. Внимательно рассматривает его — как тот облокотился об стол, сцепив пальцы, как кажется уверенным, когда опускает голову, чтобы собраться с мыслями. Под столом её носок в тяжёлом ботинке едва заметно касается его. Их глаза встречаются. Она чуть склоняет голову, позволяя свету упасть ей на лицо, и едва заметно подмигивает ему, уголки её губ поднимаются в тихой, почти заговорщической улыбке. Это движение так тонко вписывается в их молчаливый диалог, что никто за столом, кроме них двоих этого не замечает. Майкл замирает на мгновение, словно очарованный её жестом, и отвечает легким, многозначительным морганием, как будто говоря: «Я знаю, что ты понимаешь». — Хотите или нет, но… — он поочередно смотрит каждому из них в глаза, — нам нужно вернуться на гору Блэквуд. Лица друзей меняются мгновенно. Мэтт застывает на месте, как будто его тело утратило способность двигаться. На его лице — смесь недоверия и подавленности. Эшли непроизвольно делает глубокий вдох, её глаза расширяются. Она хватается за край стола, словно это единственное, что удерживает её от паники. Лицо её бледнеет, и на нём отражается не только шок, но и ужас от воспоминаний, которые явно всплывают у неё в голове. Эмили сжимает губы в тонкую линию, её красивые черты лица каменеют. В её глазах отражается настороженность и раздражение, как будто она сразу готова оспорить его решение, не понимая, зачем это нужно. Крис напрягается еще сильнее, его плечи вздрагивают, а ладони нервно трутся друг о друга на столе. Глаза бегают из стороны в сторону, как будто он старается подготовиться к худшему. Саманта замирает и её сердце пропускает удар. Внутри поднимается тихая волна беспокойства, что перекатывается и разливается в груди. Её лицо остается внешне спокойным, но в глазах появляется тревожный блеск, будто она уже знает, что ничего хорошего такое предложение не сулит. Джессика первая нарушает молчание. Она бросает голову назад и громко смеётся, но её смех звучит нервно, будто она пытается убедить не только остальных, но и саму себя, что это шутка. — Хах! Ты верно шутишь, Майкл! — восклицает она, обводя взглядом друзей, явно ожидая, что кто-то подхватит её смех. Однако никто не спешит ее поддержать. Их молчание говорит громче любых слов, и её губы начинают дрожать. — Это же шутка! — повторяет она уже с меньшей уверенностью, её голос звучит натянуто, в надежде, что это действительно какой-то нелепый розыгрыш, чтобы разрядить обстановку. Но, поймав взгляд Майка — серьезный, холодный, без единого намека на улыбку, — девушка заметно бледнеет. — К сожалению, нет, Джессика, — отвечает Майкл, чуть поморщившись, как будто ему самому не хочется это говорить. В этот момент тишина снова нависает над столом, и друзья молча обмениваются взглядами. Беспокойными и загнанными. Мэтт, который до этого сидел молча, сжав кулаки на столе, раздраженно выдыхает: — Нет, Майк, это вообще не обсуждается. Мы туда не вернемся. — Согласна, — голос Эмили звучит твердо и она складывает руки на груди. — Ты вообще слышишь себя? Ты предлагаешь вернуться в то место, где нас чуть не убили! — Именно! — Джесс резко кивает. — Это ненормально, черт возьми. Никто из нас туда не пойдет. Эмили закатывает глаза от того что ее перебили и продолжает: — Майкл, ты вообще понимаешь, через что нам пришлось пройти? Чего нам это стоило? — Ее голос дрогнул, но она быстро берет себя в руки и добавляет: — Если ты решил геройствовать, то делай это сам, но нас оставь в покое. Желая поддержать ее, Мэтт говорит жестче: — Мы все пережили достаточно, Майк. И я не вижу ни одной причины, почему мы должны возвращаться. Тем временем Саманта сидит молча, смотря то на одного друга, то на другого, ожидая когда утихнет первая волна недовольства. Рядом с ней — Крис с ссутуленными плечами, но его глаза выдают глубокую сосредоточенность. Он хмурится, будто внутри него борются сразу несколько эмоций. Эшли бросает на него взгляды украдкой, как будто ищет в Крисе опору. Ее тонкие пальцы нервно сжимают и мнут шапку, и она поднимает глаза на Майкла, боясь услышать все те причины почему им все-таки придется отправится туда. Крис поднимает голову, и напряжение, которое до этого стягивало его плечи, кажется немного отпускает его. — Ты что-то знаешь, Майк? — спрашивает он, стараясь звучать спокойно. — Они что-то нашли? Вопрос повисает в воздухе, и все смотрят на Монро. Эмили и Джессика почти одновременно скрещивают руки на груди, будто пытаются отгородится от возможных ответов. Мэтт хмурится, выжидая, а Саманта слегка наклоняется вперед, показывая всем своим видом, что она вся во внимании. Майкл, не торопясь с ответом, проводит ладонью по волосам, его лицо серьезное и когда он наконец заговаривает, то голос звучит низко и ровно: — В том-то и проблема, что поисковая операция почти ничего не нашла. — Он взглянул на Криса, затем обвел глазами остальных, подчеркивая, что это касается их всех. — Единственное, что у них есть, — это наши показания. Еще результаты анализов крови, которые подтвердили, что мы ничего не принимали в тот вечер, и история психических расстройств Джоша… Если бы не это, то всё выглядело бы как просто очередной «несчастный» случай. Взрыв из-за аварии газа. Он чуть наклоняется вперед, подводя итог: — Только вот, на гору Блэквуд приехало восемь человек. А уехало — семь. Каждый воспринимает его слова по-своему. Эмили, кажется, задерживает дыхание, а Джессика нервно ерзает на месте, сцепив руки на коленях. Мэтт опускает голову, его лицо становится мрачным, словно заставили его вспоминал что-то, что предпочел бы он забыть. Эшли слегка приоткрывает рот, но слова, похоже, застряют где-то в горле. — Ты хочешь сказать, что они… не узнают правду? — спрашивает Саманта отчего-то охрипшим голосом. Майкл выпрямляется, устремив взгляд куда-то за окно, где светит яркое зимнее солнце, настолько неуместное для их разговора. — Это похоже на ещё одну историю, которая останется на горе Блэквуд. Так было с шахтерами в 1952. Так произошло год назад с Ханной и Бет. И, похоже, так произойдет сейчас с Джошем. Его голос обрывается и тишина, последовавшая за ним, кажется тяжелее, чем любое сказанное слово. — Полиция действительно плохо выполнила свою работу, — с резким раздражением заговаривает Эмили, будто вступает в жаркий спор, хотя никто и не возражает ей. — Мы нашли больше улик за одну ночь, чем полиция за целый год! — Когда мы с Эмили шли к вышке… — Мэтт чуть медлит, подбирая слова, — мы нашли телефон Бет. Эмили кивает, подтверждая его слова. Её пальцы нервно касаются воротника своего пуловера. — Когда я упала в шахты, — продолжает она уже тише, — я нашла очки и кулон-сердечко Ханны. — Её голос дрожит, но она справляется с собой. — И если этих доказательств мало для того, чтобы поверить в то, что Ханна выжила… то я нашла крест от могилы Бет, датированный вторым февраля прошлого года. — Это тот самый день, когда они пропали, — уточняет Эшли почти растерянно, опустив глаза на свои руки, сцепленные на столе. — Это значит, что Бет погибла при падении. — И что Ханна её похоронила, — заканчивает Эмили, её голос звучит теперь жестко и отрывисто. Звуки дайнера, которые раньше казались такими обычными — смех, разговоры, музыка из автомата в углу — вдруг перестают казаться уместными. — Как я уже рассказывала… я нашла голову Бет… — лицо Эмили искажается, и она отворачивается, не в силах продолжать. — Её тела я не видела. Эмили заканчивает говорить, но слова продолжают звучать в сознании каждого, словно эхо в пустой комнате. Глаза друзей опущены, кто-то машинально касается своих рук или кружек на столе, пытаясь найти хоть что-то, на чём можно сосредоточиться, кроме этой болезненной правды. Саманта сидит, расправив плечи, но её пальцы слегка сжимают край стола. Она смотрит на Майкла, который теперь молчит, будто ожидая, что кто-то другой продолжит. И Саманта заговаривает. Тихо, но уверенно: — Когда мы с Майклом были в шахтах… Она делает паузу, чтобы перевести дыхание. Майкл поворачивается к ней, слегка наклоняет голову и с какой-то лукавой улыбкой добавляет: — Когда ты пришла меня спасти. Что-то непонятное мелькает в её лисьих глазах — что-то между мягкой укоризной и странной нежностью. Словно внутри неё что-то напоминает, что она не могла поступить иначе… что она просто не могла его потерять. — Когда мы спустилась туда… я нашла часы Бет и… дневник Ханны. — Дневник? И что там было? — не выдержав, переспрашивает Джесс. Сэм кивает, но на её лице отражается глубокое внутреннее напряжение. Её глаза, полные воспоминаний, устремляются куда-то в сторону, будто она снова видит перед собой испачканные страницы дневника и неровный почерк Ханны… — Она писала о том как ей было холодно, — Сэм не может сдержать вздох. — Она… она была одна. Долго. Умирала от голода. На этих словах Крис, аккуратно накрывает её руку своей. Это движение остается незаметным для всех только потому что ее рука лежит на коленях и они сидят так близко друг к другу. Тепло его ладони кажется отгоняет тот ужас, который вызывают сказанные ею же слова. — Не нужно мучить себя и произносить это вслух, — мягко просит Крис. Он чуть наклоняется, чтобы заглянуть ей в лицо, в его голубых глазах отражается боль и забота. — Не нужно осквернять память девочек, наших подруг… чем-то подобным. Под столом ее пальцы крепко сжимают его в согласии. Эшли, которая до этого момента молчала, вдруг подается вперёд. Её брови нахмурены, а в глазах читается не только переживания, но и искренняя попытка понять: — Но ведь если верить записям в дневнике огнемётчика… — осторожно начинает она, — то Ханна всё ещё жива. В ответ на эти слова Крис одаривает ее каким-то тяжёлым взглядом, словно ему больно произносить правду. Но он всё-таки ее произносит и спокойно поправляя её: — Это уже не Ханна, Эш. Его слова подобны ледяному потоку воды, который выплеснули на лицо, внезапному и беспощадному, такому что лишает способности дышать. Они подобны удару под дых, от которого мир на мгновение теряет чёткость, а сердце замирает в болезненном толчке. Они оставляют после себя горький осадок правды, от которой невозможно укрыться. Всматривается Майкл в лица своих друзей. Вот Крис, который несмотря на старания сохранить спокойствие, выглядит сломлено. Вот Эшли, которая сжимает дрожащие руки в кулаки. Вот Джесс, чьи плечи напряжены так, словно она ожидает удара. Вот Мэтт, безучастно смотрящий в окно. Вот Эмили, с напускной уверенностью. Вот Саманта, которая все это время рассматривает его. Не знает этого Майкл Монро, но замечает Сэм, как в глубине его глаз тлеет что-то — смесь решимости и сомнений, внутренней борьбы, которую он пытается скрыть за внешней непоколебимостью. — Я правда не знаю, как вся эта чертовщина работает. Его голос звучит неожиданно ровно, но как-то тяжёло, словно он уже успел не раз обдумать всё это про себя. — Но одно я знаю точно. Мы вернулись туда, на эту проклятую гору. И, несмотря на всё дерьмо, которое там происходило, мы смогли выжить. Друзья невольно обращают свои лица к нему, молча внимая его словам. — И в этот раз… — Майкл слегка склоняет голову. — В этот раз мы нашли то, что не смогли найти ни копы, ни вся их долбаная поисковая операция после пропажи близняшек. Он поднимает глаза и видно как в них теплится надежда и вместе с ней — страх. — Это, может, звучит как полное безумие… Но, может, это всё не просто так? Может, именно мы должны это сделать? Эти слова заставляют всех вжаться в кресла. И хотя никто не перебивает, становится очевидно, что его мысль повергла их в шок. — Мы знаем правду. Знаем то, что никогда не напишут в отчётах. И, чёрт возьми, если мы смогли выбраться оттуда дважды, то, может быть… мы сможем сделать это снова. Он тяжело выдыхает, на мгновение закрывает глаза и проводит рукой по лицу, будто пытается прогнать напряжение. Затем его взгляд вновь фокусируется, словно он ловит ускользающую мысль: — Мы должны вернуться туда. На гору Блэквуд. Найти доказательства своей невиновности. Найти… видеозаписи, которые снимал Джош. И Майкл садится ровнее, теперь на его лице отображается не только решимость, но и вызов — готовность взять ответственность, даже если это будет нелегко. — Если мы этого не сделаем… Тогда никто этого не сделает. Первым кто приходит в себя, первым кто чуть заметно вздрагивает, будто стряхивая с плеч оцепенение, первым кто моргает, пытаясь прояснить мысли — это Крис. — Что ты предлагаешь? — спрашивает он, медленно снимая очки, чтобы протереть их краем рубашки. — Какой у тебя план, Майк? Этот простой вопрос заставляет Монро оживиться. Он уже открывает рот, чтобы объяснить свою мысль, когда его перебивает Джессика. — Подожди, Крис! — возмущенно выдыхает она, резко поворачиваясь к нему. — Какой еще план?! Она быстро смотрит на остальных, ожидая, что кто-то поддержит ее негодование. — А чего все молчат?! — голос Джессики дрожит от раздражения, даже испуга. — Мы что, на полном серьезе рассматриваем такой вариант?! После ее слов за столом воцаряется неловкая, гнетущая тишина. Взгляды друзей встречаются, но никто не спешит заговорить. В напряжении Сэм сжимает руки, словно взвешивая на ладонях возможные последствия их выбора. Эмили хмурит брови, прищуренно разглядывая Майкла, стараясь разгадать его мотивы. Крис, продолжает методично протирать стекла очков. Мэтт теребит рукав толстовки, а Эшли прикусывает губу, украдкой поглядывая на Криса, словно ища у него ответ. Но их молчание — не знак несогласия. Скорее, это пауза, в которой зреет неизбежность. Майкл чуть подается вперед, упираясь ладонями в стол. — Потому что у нас нет выбора, Джесс, — говорит он, и его голос звучит ровно, но с какой-то железной твердостью в каждом слове. — Если мы не предоставим доказательства своей невиновности сейчас, то пятно этой истории останется с нами навсегда. — Это уже не просто стечение обстоятельств как было год назад с близняшками, — продолжает он. — Это реальное обвинение. Если мы оставим все на самотек, то нас разорвут журналисты, нас осудят в соцсетях, наши родители пострадают. — Но мы не виноваты! — вскидывает руки Джессика. — Какого черта?! — Да, но ты не понимаешь, — Майкл сжимает переносицу. — Это не важно. Важно, что никто не может доказать нашу невиновность. А если мы сейчас упустим этот момент, то у нас больше не будет шанса это сделать. Джесс поджимает губы, а он давит дальше, уже зная, что ее возмущение — это не столько отказ, сколько страх. — Мы можем предотвратить судебный процесс, если решим все на предварительном слушании, — он оглядывает всех, задерживаясь взглядом на Крисе и Сэм. — И для этого нам всего-то нужно забрать жесткие диски с видео из бункера Джоша. Джессика встает, в ее глазах — буря эмоций, а в теле, кажется, уже не осталось места для терпения. — Нет! — её голос звучит так, как будто она только что прокричала все, что держала в себе последний месяц. — Я не собираюсь в этом участвовать! Мэтт, сидящий возле нее сразу же тянет к ней руку: — Эй, ну ты чего? — спрашивает он, пытаясь ее успокоить. — Ты же знаешь, что это важно, Джесс. Но она только снова встряхивает головой, её светлые глаза становятся ещё беспокойнее, отражая внутренний конфликт, который она не может разрешить. — Это неважно! Мы не должны туда возвращаться, Майк! Мы столько пережили, и ты хочешь, чтобы мы снова вернулись туда, на ту чертову гору, в те ужасные шахты? Я не смогу, не смогу снова пройти через это! Джесс вглядывается в лицо Майкла, с которым они расстались этим утром. Парень видит, как её ярость постепенно перерастает в отчаяние и осознает, что её отказ — это не просто страх перед тем, что их ждёт, но и тяжелая травма, которая осталась после пережитого. Но прежде чем он успевает что-то сказать, она снова поднимает руки, и её голос становится выше, резче, истеричнее. — Делайте, что хотите! Я не буду в это ввязываться! — Джесс! — обращается к ней Мэтт, едва касаясь ее локтя. — Успокойся, пожалуйста. Сидящая напротив Эмили, бросает на свою заклятую подругу такой серьезный и чуть скептический взгляд. — Давайте просто отпустим её, — говорит брюнетка, её голос спокоен и кажется в нем можно различить разочарование. — Если не хочет участвовать, то, что толку её заставлять. Сэм сразу качает головой и смотрит на Эмили с недовольством. — Нам нужно держаться вместе, а не ссориться! Все взгляды теперь обращаются к Джессике. Она явно на грани, её лицо искажает смесь гнева и боли. Замечают ребята как диспропорционально сокращаются некоторые части ее лица. Замечают и тактично отводят глаза, потому что еще не умеют не обращать внимания, не умеют не смущать Джесс своими жалостливыми лицами. Кожаная обивка едва скрипит, когда блондинка плюхается обратно на сиденье. Джессика сидит чуть сгорбившись, руки сжаты, глаза устремлены в пустоту и все присутствующие будто бояться спровоцировать у нее истерику и потому молчат. Пока не заговаривает Эшли. — Я думаю, что Майкл прав. Слова эти были произнесены так спокойно и почти неестественно тихо в суматошном дайнере. Но не успели они осесть в воздухе, как все взгляды немедленно обращаются к ней. — Мы уже один раз прошли через это, — продолжает Эшли, но как будто говорит не о прошлом, а о том, что стало её личным осознанием. — Нам уже однажды удалось выйти сухими из воды, когда пропали Ханна и Бет. Но… это незаконченное дело на горе Блэквуд нагнало нас в этом году. Эшли закрывает глаза на миг, в попытке собраться с мыслями. — Возможно, вам это покажется странным, но… я не могу просто забыть об этом. Это дело осталось незавершенным, и, честно говоря, я… я не могу притворяться, что всё в порядке. Первое что она делает после своего признания — это смотрит на Криса. Она знает, что он поймёт. Он был там. Был с ней. Они вдвоём стали жертвами, беспомощными фигурами в игре, которую затеял Джош. Они были почти неразлучны той ночью. Их бросало из одной ловушки в другую, заставляя раз за разом ощущать ужас, недоверие и беспомощность — сначала, когда думали, что за ними охотится безжалостный псих, затем, когда осознали, что это был их друг, сломленный собственным горем. А потом… потом пришло нечто ещё страшнее. Эшли помнит, как они вместе шагали по шахтам, держась близко друг к другу, потому что одно лишь присутствие Криса помогало не сойти с ума. Как сердце сжималось от страха, когда очередной шаг раздавался слишком громко в темноте. Как они оба, застыв, смотрели на тени, принимая их за нечто живое. Эшли помнит как Крис, каждый раз оглядывался на неё, словно проверяя, идёт ли она за ним. Как он всё время говорил: «Мы выберемся. Всё будет хорошо». Как он произнес эти слова даже в тот момент, когда его заставили выбирать, кто из них останется в живых. Именно поэтому Эшли смотрит на Криса. Ведь ей так хочется услышать… прочитать эти слова в его взгляде. Снова. Парень молча кивает, выказывая свою поддержку, и, осмелев, Эшли поворачивается к Майклу, чтобы повторить: — Я «за». Я согласна вернуться на гору Блэквуд. И разобраться с этой… чертовщиной. Замечает Майкл в её ореховых глазах не только решимость, но и ту самую истину, которую все они боятся признать: прошлое не отпускает их, и чем дольше они будут пытаться избегать его, тем остервенелее оно будет преследовать их. Крис смотрит на неё с уважением и толикой восхищения. Сэм ободряюще улыбается. Даже Мэтт, который до сих пор сохранял скептическое выражение лица, пытается выдавить из себя улыбочку и не выказывает никаких возражений. Однако Эмили не торопится поддерживать остальных. Она демонстративно склоняет голову набок и внимательно наблюдает за Эшли, как кошка, высматривающая, не дрогнет ли мышь в последний момент. — Знаешь, мне казалось, что ты из нас самая… разумная, — наконец произносит она, конечно же, под «разумная» имея в виду совсем другое слово. Очень близкое по значению к «трусливая». — Может, я просто устала бояться, — отвечает Эшли, передернув плечами. Эмили чуть слышно фыркает, но промолчать не может: — Или ты решила попробовать снова угробить кого-то из нас? Тебе что же так понравилось играть жизнями других, что… — Достаточно, — резко говорит Сэм, подняв ладонь, как будто может физически остановить перепалку. — Не время для этого. Майкл чувствует, что сейчас как раз подходящий момент и делает глубокий вдох, прежде чем заговорить: — Слушайте, если мы собираемся это сделать, то времени у нас чертовски мало. Он упирается локтями в стол, взгляд его цепляется за Джесс, которая угрюмо водит пальцем по краю стакана с тающим льдом. — Предварительное слушание назначено на следующую неделю. Это значит, что у нас всего несколько дней, если мы хотим действовать незаметно — прежде всего для наших родителей. И адвокатов. Он нарочито выделяет последнее слово, потому что все они прекрасно понимают, что именно адвокаты сделают их жизнь сущим кошмаром, если узнают, что они сунулись обратно на гору. — Времени нет, но и торопиться нельзя. Если мы поедем туда, нам нужно продумать всё до мелочей. Он облокачивается локтями об стол, говорит быстрее, подобно человеку, который уже имеет план у себя в голове и спешит выложить его, пока никто не начал его оспаривать: — Нам нужно алиби. Если кто-то из родителей что-то заподозрит, у нас должен быть железный предлог. Скажем, что ночуем в гостях или друг у друга, что едем в соседний город, чтобы развеется или что-то в этом духе. — Чтобы «развеется»? — саркастически повторяет Эмили, но Майкл игнорирует ее слова. — Мы выедем вечером. Переночуем в городке у подножия горы, а утром отправимся в дом Вашингтонов. Никто не должен знать, что мы там. Никаких звонков, никаких случайных свидетелей. Мы берём всё, что нам нужно — фонари, рации, аптечки, батарейки. Всё. Он делает паузу, давая друзьям переварить его слова. — Нам нужно всего лишь найти диски. Быстро. Не отклоняться от плана. И уехать до того, как кто-то узнает, что мы были там. На несколько секунд за столом воцаряется молчание, но теперь оно иное. Уже не напряженное, не пропитанное сомнениями, а словно затянутое тонкой плёнкой осознания. Именно в этот момент они впервые за весь разговор обращают внимание на шум, который наполняет дайнер. Замечают как в воздухе витает запах подгоревшего масла и сладкого кленового сиропа. Где-то позади раздаётся шипение кофе-машины, и пожилой мужчина в мятых брюках роняет ложку, громко чертыхаясь. У стойки смеётся компания дальнобойщиков, звучно прихлебывая кофе из тяжелых керамических кружек. ​​Всё это было здесь и раньше. Но только теперь ребята это слышат. Только теперь осознают, что находятся в безопасности, в таком месте, где нет страха, нет теней прошлого — но и нет ответов, которые ждут их на вершине Блэквуда. Только Крис, наконец, медленно качает головой: — Если ты собираешься сделать это на днях, то у нас проблема. Майкл недовольно моргает и чуть дёргает головой. — И в чём же проблема? Крис спокойно смотрит на него. — Вашингтоны устраивают похороны Джоша. Все присутствующее за столом выглядят так словно впервые услышали об этом. — И мы с Самантой туда приглашены. Ну, почти все присутствующие.

*******

То что похороны назначены так скоро играет им на руку. Тем же вечером, когда они ужинают с родителями, то почти одновременно получают известия от своих адвокатов. Слова «предварительное слушание откладывается» звучат почти отстраненно, но их смысл очевиден: суд решил дать пострадавшей семье время на траур. И вот тогда это осознание, и так преследующие их мысли темным облаком, накрывает всех сразу — похороны Джоша означают «конец». Не только официально… Ведь если даже его родители признали неизбежное, если они согласились на церемонию прощания, то что тогда остается им? Эшли невольно начинает плакать. Эмили сжимает столовые приборы в своих руках так, что ногти впиваются в кожу. Джесс нервно одёргивает рукав свитера, словно ей вдруг стало холодно. Мэтт медленно выдыхает и кивает, пытаясь сохранить спокойствие, но напряжённая линия его челюсти выдаёт, насколько его задело это известие. Крис смотрит в одну точку перед собой, долго и не моргая. Майкл, который всегда первым открывает рот, молчит дольше обычного, словно подбирает правильные слова. Сэм опускает глаза, закусив губу. Да, они действительно искренне расстроены. Разочарование, грусть — всё смешивается в каком-то тихом, опустошающем чувстве. Но сквозь всё это, глубоко внутри, своей рациональной частью, они понимают и другое. Раз похороны назначены, раз суд решил сделать перерыв, это даёт им время. Чуть ли не неделю которую они могут посвятить подготовке их плана. Они не искали этой возможности, но раз уж она появилась… они воспользуются ею. Было решено действовать быстро и чётко. Их поездка на гору Блэквуд должна остаться в тайне, и они не могут позволить себе ни единой оплошности. Майкл, будучи лидером среди них — неофициальным, но бесспорным, занимается доскональной проработкой их маршрута на самой горе. В этот раз они не будут подниматься туда вслепую — и так слишком много переменных, слишком велик риск наткнуться на что-то неожиданное. Поэтому он углубляется в изучение доступных материалов, которые могут им помочь. Официальные карты местности, найденные в интернете и туристических буклетах, дают лишь общее представление и куда полезнее оказываются наброски и заметки, которые сделал Крис. Кроме того, Майк тщательно анализирует их путь с точки зрения незаметности. Им нужно избегать любого внимания — возможных охранников, спасателей или случайных туристов, которые могут запомнить их лица. Майкл продумывает несколько вариантов пути, взвешивая опасность каждого, и к моменту отъезда у него есть четкий план — куда пойти, когда остановиться и каким маршрутом лучше всего выбраться обратно. Саманта оказывается незаменимой, когда дело доходит до снаряжения. Только у нее может найтись достаточно всего необходимого — или, по крайней мере, она точно знает, где достать все нужные вещи, не привлекая внимания. Дело даже не в деньгах: каждый из них может позволить себе экипировку, но если они вдруг начнут скупать зимнее снаряжение, термокостюмы, фонари, альпинистские карабины или портативные обогреватели, это неизбежно вызовет вопросы. Потому действует Сэм осторожно. Заимствует вещи из старого туристического комплекта своего отца, договаривается с работниками проката на лыжной базе и собирает кое-что среди друзей, привычных к походам. Готовит она всё снаряжение в гараже своего дома, заблаговременно пряча собранные вещи в багажнике старого «Кадилака». Для каждого из друзей Сэм собирает отдельный рюкзак: в них кладет термосы, запасные носки и перчатки, компактные фонари, лёгкие аптечки и сухие пайки. Она также думает о мелочах — кладет химгрелки для рук и запасные батарейки для радиопередатчиков. Крис занимается технической частью — ведь он единственный, кто действительно понимает, как работают камеры и записи. Если диски действительно находятся в подвале Вашингтонов, то ему придётся быстро разобраться, в каком формате записаны видео файлы и как их извлечь. Времени на эксперименты не будет. Поэтому он заранее подготавливает всё необходимое: свой ноутбук и переносной жёсткий диск, а также несколько чистых USB-флешек и даже устанавливает программ для восстановления файлов — вдруг носители окажутся поврежденными. Но помимо этого, Крис также помогает Майку с картами. Переносит все схемы в GPS-навигаторы, загружая ключевые точки маршрута и отмечая контрольные места. Сверяя топографические данные, они вместе прочерчивают альтернативные пути, пытаясь понять, какие дороги ещё могут остаться проходимыми после последних снежных бурь. Они на своей шкуре испытали «мёртвыми зоны» горы Блэквуд, поэтому парни заранее проверяют, как будут работать их устройства в условиях плохой связи. Эшли занимается сбором информации. Знает про саму себя, что умеет замечать то, что ускользает от других. Девушка часами просматривает заметки о поисковой операции Джоша и собирает новости о состоянии дома Вашингтонов. Старается выведать были ли зафиксированы какие-либо важные детали — необъяснимые происшествия на горе, новые найденные улики. Но её главным вкладом становится нечто гораздо более рискованное. Совсем недавно вспомнила Эшли кое-что очень важное, то о чем совсем забыла. Забыла с того самого момента, как наступил рассвет и их увезли на вертолете спасатели. Потому что в принципе помнит то утро моментами и отрывками. И вот на днях, в попытке найти свою сумку, она вспоминает о том, что видела её в последний раз месяц назад, когда собиралась провести «выходные на горе Блеквуд». А потом — в полицейском участке, перед допросом. Тогда у них забрали все те немногочисленные вещи, которые оказались при них. Но дело было не в самой сумке. Дневник Огнемётчика. Он остался в ней. Должен был. Ведь она положила его туда. И если никто — ни полицейские, ни адвокаты — не упомянул о нём, значит, есть только два варианта: либо он сгорел вместе с домом Вашингтонов… либо всё это время лежал в её сумке, никем не найденный. Эта мысль не дает ей покоя. Потому обращается к Сандре Харрингтон, своему адвокату. Конечно, Эшли не может сказать ей правду, ведь никто бы не позволил ей забрать вещественное доказательство просто так. — Сумка, которую у меня изъяли… — Эшли сжимает кулаки, стараясь выглядеть не слишком взволнованной. — Там был мой… личный дневник. Очень личный. Такой, который я предпочла бы сжечь, чем позволить кому-то читать. Надеется она, что эта причина звучит достаточно убедительно. И то ли из-за дрожи в голосе, то ли из-за беспокойства, которое Эшли так плохо скрывает, но адвокатесса, в конце концов, кивает. — Сумку не отдадут, она проходит по делу как улика, — медленно произносит женщина. — Но то, что внутри, ты можешь забрать… если будешь расторопна. Эшли ещё никогда не была так «расторопна», как в тот момент, когда они пошли в архив полиции и ей не вынесли ее кожаную сумку-почтальонку в прозрачном пакете для улик. Всю в грязи, с тёмными пятнами. Боже. Она старалась не думать о том, какие именно пятна остались на ней. Старалась выглядеть невозмутимой когда дрожащими руками доставала свою сумку из полиэтиленового пакета и по одному весу поняла, что дневник в ней. Не раздумывая, запихнула его в свой рюкзак и пришла в себя только когда вышла из полицейского участка и резкий, промозглый воздух ударил ей в лицо. Теперь у них был шанс. Эшли делится своей находкой с остальными и твёрдо заявляет, что, если они собираются вернуться на Блэквуд, то им нужны ракетницы — единственное оружие, которое даст хоть какой-то шанс против вендиго. Помимо этого они запасаются мощными фонарями, сигнальными фальшфейерами, топливом для разведения огня и ножами — не для защиты, а скорее… чтобы быть готовыми ко всему. Мэтт берет на себя одну из самых сложных задач — организацию транспорта. Добраться до горы Блэквуд — только половиной дела, ведь им нужно не просто доехать, но и как-то передвигаться по самой горе. В глубоких снегах пешком далеко не уйдешь, а обычные автомобили бесполезны на такой местности. После долгих обсуждений решают друзья взять в аренду снегоходы. Проблема заключалась в том, что нельзя просто так взять и̶ ̶в̶о̶й̶т̶и̶ ̶в̶ ̶М̶о̶р̶д̶о̶р̶ и забронировать снегоходы в туристическом прокате — это вызвало бы вопросы. Поэтому Мэтт находит уединенное место — старую мастерскую в небольшом индейском городке Атаска, затерянном среди лесов у подножья горы. Здесь снегоходы сдаются в аренду охотникам и лесникам, а не туристам, и никто не задает лишних вопросов о том, зачем они понадобились группе студентов. Назвавшись чужим именем, Мэтт заранее оплачивает наличными и договаривается, что три мощных снегохода будут ждать их в условленном месте — в гараже у старого заправочного пункта на окраине городка. Так ему посоветовала, кхм, так распорядилась поступить Эмили, которая просчитала всё до мельчайших деталей. Пока остальные сосредотачиваются на своих задачах, она берется за бюрократическую сторону их поездки. Прежде всего занимается бюджетом. Будучи студентами-первогодками, каждый из их вносит свою долю из личных сбережений и кредиток, поэтому необходимо грамотно распределить деньги, чтобы хватило на билеты, аренду снегоходов, проживание и, возможно, на взятки, если кто-то начнет задавать лишние вопросы. Эмили даже предусматривает резервную сумму на случай непредвиденных ситуаций. Также она занимается заказом билетов. Чтобы не оставлять очевидных следов, Эмили бронирует билеты на автобусы и номера в мотеле на разные имена, частично используя наличные, частично — предоплаченные карты. Вместе с Майклом и Мэттом проверяет все возможные маршруты и выбирает тот, где они могли бы пересесть на арендованный автомобиль и добраться до нужного места, не привлекая лишнего внимания. На всякий случай она даже бронирует гостинничные номера в городах, куда они якобы едут для подтверждения алиби. Кстати, про алиби. Именно Джессика берет на себя одну из самых важных задач — обеспечить это самое алиби. Если обман будет раскрыт, поездка на Блэквуд окажется не просто глупой затеей, а настоящей катастрофой. Начинает она с самого очевидного — расписывает график, когда и кто должен «уехать» и в каком направлении. Было бы слишком подозрительно, если бы они исчезли все вместе, и уж тем более, если бы отправились в одно и то же место. Так что Джесс занимается тем что скроллит новостную ленту, просматривает ивенты и мероприятия в соседних штатах, подбирая для каждого что-то подходящее. В итоге их «поездки» складываются в вполне убедительную картину: Майк и Мэтт едут на хоккейный матч — логично, они оба его обожают; Крис и Эшли отправляются в романтический уикенд у озера — выглядит естественно, если учесть, что после всего произошедшего они начали встречаться; а Джессика покупает билеты на концерт для себя, Сэм и Эм— группа не самая популярная, но вряд ли кто-то удивится, что они решили провести выходные именно так. Но мало было просто разыграть сцены отъезда — нужен убедительный контент. Поэтому Джесс, вооружившись новеньким телефоном, начинает работать. Снимает ребят в «нужные» моменты: Майк с Мэттом делают вид, что выходят из машины возле стадиона; Крис и Эшли позируют у какого-то случайного деревянного домика, который на фото легко сойдёт за романтический коттедж у озера; Сэм и Эмили в восторге фотографируются на фоне афиши концерта, и Джесс уже знает какие удачные кадры с прошлого фестиваля можно использовать. Эти фотографии и короткие видео не просто хранятся на ее телефоне — они являются частью тщательно продуманного плана. Джесс заранее настраивает отложенные публикации в социальных сетях ребят, чтобы фотографии появлялись в нужное время, создавая иллюзию, что они проводят время в поездках. На первый взгляд, вся ее работа кажется пустяком, но на деле именно Джессика обеспечивает им защиту. И чем больше она продумывает детали, тем яснее понимает — назад пути нет. И вот наступает этот день. Такой день когда Майкл, Крис, Саманта, Эшли, Мэтт, Эмили и Джесс понимают что как бы сильно они не старались, как бы тщательно ни продумывали детали: лучше они не подготовятся. Кто не спрятался — я не виноват. Но прежде чем столкнуться с неизбежным, остаётся одно общее дело, которое нужно выполнить.

*****

— Майкл, я забрала «твой костюм для похорон» из химчистки, — голос матери раздается в его комнате. Мишель Монро стоит у двери, придерживая черный чехол с тем самым костюмом. В её голосе нет ни давления, ни ожидания — только привычная забота. Майкл сидит в кресле, вытянув ноги вперёд, и лениво приоткрывает один глаз. — Ты услышал? — повторяет мать. — Да, мам, спасибо, — отвечает он, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. Костюм для похорон. Такой же обязательный элемент гардероба, как школьная форма или зимнее пальто. Сколько Майкл себя помнит, у него всегда был такой — чёрный пиджак, идеально сидящие брюки, белая рубашка, галстук, чаще всего тёмно-серый или глубокого синего цвета. Этот костю не покупали специально к каждому случаю. Он просто был. С самого детства Майкл оказывался на… подобных мероприятниях. Не потому, что хотел (он даже не со всеми усопшими был знаком). Родители брали его с собой, не спрашивая, хочет ли он туда идти. И он шёл. Помнит как сидел в машине, пока отец поправлял свой галстук, как стоял рядом с матерью, слушая тихие разговоры взрослых. Наблюдал, как скорбящие в черных одеждах сгущаются подобно тучам вокруг темных гробов, как говорят заученные фразы. Помнит горький запах лилий и разрытой земли. Когда он подрос, отказывать стало неудобно. Это был своего рода социальный ритуал. Ты приходишь, надеваешь маску уважительной скорби, склоняешь голову, пожимаешь руки, говоришь пару слов утешения. Неважно, кто лежит в гробу — старый друг отца, дальний родственник, чей-то дядя, которого он видел один раз в жизни. Он уже даже не задумывался, почему приходит. Но сейчас всё по-другому. Сейчас это Джош. Как в случае с Ханной и Бет, с которыми они прощались в прошлом году, Майкл ощущает, что ему не всё равно. Не хочется натягивать маску, говорить банальности. Это не просто ещё одни похороны — это что-то личное. — Алек говорит, что твоё присутствие хорошо скажется на твоей репутации, но если ты не хочешь, то можешь не идти, — говорит его мама. Он чувствует её руку на своём плече — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Майкл выдыхает. О каком статусе, о какой репутации может идти речь, когда даже гроба не будет и совсем ничего не осталось от человека, которого ты когда-то называл другом? Он кладёт свою ладонь поверх материнской. — Спасибо, мам, но… это же Джош… Он вдруг осознаёт, насколько странно это звучит. Как будто этого имени уже недостаточно, чтобы объяснить всё. Майкл сжимает губы. — Конечно же, я там буду.

******

— Джош бы сказал, что в этой шляпе, да еще и с твоим ростом… ты выглядишь не столько глупо, сколько угрожающе. Голос Криса звучит лениво, но с привычной теплотой. Он полулежит на кровати в комнате Саманты, и отрывается от экрана ноутбука, чтобы проскользнуть по ней взглядом поверх очков. Саманта вздыхает. Крутится перед зеркалом и критически осматривает себя с ног до головы. Чёрное закрытое платье, которое дала ей мама, идеально сидит по фигуре. Оно подчёркивает её стройность, элегантно облегает талию и аккуратно ложится на плечи. Лёгкие складки на юбке добавляют строгости, но, несмотря на это, Саманта ощущает себя в нём взрослой — возможно, даже старше, чем ей хотелось бы. В этом платье чувствуется сдержанность и печаль, но и некая неизбежность, как будто оно создано специально для таких дней, когда нужно выглядеть собранной, даже если внутри тебя бушует хаос. На ее голове — шляпка канотье. Тонкие чёрные ленты, лаконичный, но изысканный силуэт. Её мама надевала эту шляпку на похороны двоюродной тёти года два назад, и отдала ее как часть комплекта. Саманта знает, почему Крис сказал это. В этом наряде она невероятно похожа на свою мать. Она закатывает глаза, но всё же снимает шляпу и кладёт её на комод. Крис наблюдает за ней, усмехаясь. — Не вздумай завтра идти в ботинках, — замечает он. Саманта хмурится, но не отвечает. Чёрные кожаные туфли с округлым носком и устойчивым каблуком стоят у кровати. Они дорогие, но не новые — её мама носит их на работу, и они успели стать удобными. Саманта выбрала их не потому, что в них комфортно. — Ты же знаешь, как ты нравилась Джошу на каблуках. Да, Саманта знает. Этот факт почему-то кажется ей сейчас одновременно смешным и болезненным. Джош был влюблён в неё — это знали все. Но она не могла дать ему то, что он хотел… и, да, теперь это уже неважно, но непонятное чувство не уходит, не даёт ей вздохнуть. Она снова смотрит в зеркало. В ее отражении видит девушку так странно похожую на ее мать. Та же осанка, та же строгость в чёрном платье. Год назад, на похоронах Ханны и Бет, Саманта тоже стояла перед зеркалом. Тогда на ней был сдержанный наряд — черные джинсы брючного кроя и темная водолазка. Она не хотела выглядеть слабой, не хотела, чтобы кто-то заметил, как она разбита изнутри из-за смерти близняшек. Тогда ей казалось, что если она просто… соберется, если сделает вид, что всё под контролем, станет легче. Не стало. Помнит Саманта, как стояла у кафедры в церкви, сжимая в руках лист бумаги. Все ждали её слов. Она и не заметила как именно её выбрали для этой речи — но это казалось самым естественным решением. Ведь из всех друзей она была ближе всех к Ханне и Бет, они были лучшими подругами. А ещё потому, что так хотел Джош. Возможно, Мелинда Вашингтон тоже чувствовала, что Саманта найдёт нужные слова… И как бы там ни было, в конечном итоге выбор был предопределен — кто ещё, если не она? Она долго писала эту речь, но, когда встала перед собравшимися, бумага в её руках вдруг показалась ненужной. — Я не знаю, как произносить такие речи… — начала она, и голос её дрогнул. Подняла Саманта голову и посмотрела на ряды скорбных лиц. На Джоша, который сидел, опустив голову, с сжатыми в кулаки руками. На родителей Ханны и Бет, в глазах которых застыла бездна боли. И, конечно же, нашла Саманта нужные слова. Говорила, что Ханна была самой жизнерадостной девушкой, которую она знала. Что в ней всегда было столько энергии, столько света, что рядом с ней хотелось смеяться и верить, что впереди — только хорошее. Что Бет была её отражением, но спокойнее, мудрее, и всегда берегла Ханну, как могла. Саманта хотела сказать, что не верит в то что девочек больше нет. Что каждая клетка её тела кричит, что этого просто не могло случиться. Но в итоге она только вздохнула и, не глядя в бумагу, сказала: — Я просто хочу, чтобы они вернулись. И голос её сорвался. Она сколько репетировала, сколько перечитывала свою речь — но в тот момент все слова потеряли смысл. В церкви кто-то всхлипнул. Саманта замолчала, на мгновение прикрыв глаза. Она не могла говорить дальше. Не могла произносить красивые фразы, говорить, что «они навсегда останутся в её сердце» или что «мы должны быть сильными». Всё это казалось ей фальшивым и неправильным. Она просто смотрела на общее фото Ханны и Бет у алтаря. — Я просто хочу, чтобы они вернулись. Скомкав в руках листок со своей речью, Саманта поспешила отступить назад и скрыться в тени алтаря. И теперь, спустя год, глядя на своё отражение в тусклом свете лампы, ощущает она ни с чем не сравнимое облегчение. Не придется стоять перед собравшимися в церкви, не придётся искать в себе силу, чтобы произнести слова, которые уже ничего не изменят. — Ты уверен, что не хотел бы порепетировать свою речь? — тихо спрашивает она, наблюдая за ним в отражении. Потому что в этом году эту речь будет говорить Крис. Парень не отрывая глаз от экрана, только качает головой. В стеклах его очков мерцает свет ноутбука, отражая маленькие фигурки, которые что-то делают на экране. Саманта прищуривается — ей кажется, что она их уже где-то видела, что в этих силуэтах есть что-то знакомое. Но она не спрашивает. Она знает, что он готовит что-то особенное и завтра все увидят результат его трудов. И всё-таки это странно. Из всех друзей Джоша только их двоих лично пригласили Вашингтоны (если быть точнее, то это Джошуа-старший их пригласил). Конечно, похороны будут публичными — семья состоятельная, известная, а значит, на похоронах появятся не только бывшие одноклассники и школьные преподаватели, но и однокурсники и профессора из университета, где учился Джош. Стоит ожидать журналистов, потому что трагедия на горе Блеквуд — это не просто частное горе, а событие, достойное первых полос. Разумеется, там будут Эмили, Джесс, Мэтт, Эшли, Майкл. Скорее всего, они будут держаться вместе, немного в стороне, настороженные, чужие среди этих людей в чёрном. А Крис и Саманта — они будут сидеть в самом первом ряду, рядом с Вашингтонами. Саманта закрывает глаза, и перед её внутренним взором возникает этот момент. Церковь. Гул голосов, шёпот, тяжёлый аромат лилий и ладана. Она в элегантном чёрном платье. Подле нее сидит Крис в чёрной рубашке и брюках. Две светлые головы в первом ряду. Она представляет, как их бёдра плотно прижаты друг к другу, как ткань его брюк касается её колена, как они сидят близко-близко, совсем как в тогда в дайнере. От этой мысли в ней что-то медленно и нежно разливается, подобно капле тёплого мёда в холодном чае. Саманта не чувствует себя виноватой. Она знает, что должна была бы — но нет. И мысль эта не пугает её, не заставляет поеживаеться от стыда. Похороны, траур, воспоминания — всё это накладывает определённые ожидания. Как правильно скорбеть? Как следует чувствовать себя в такие моменты? Какой должна быть девушка, которой предстоит сидеть в первом ряду на похоронах близкого друга, который был влюблен в неё? Точно не той, у которой сердце стучит быстрее при мысли о том что будет близко сидеть с еще одним другом и ощущать его тепло своим бедром. Она понимает это, но всё равно не испытывает вины. — Джошу бы это не понравилось. Резкая, неожиданная фраза Криса звучит как комментарий к её собственным мыслям, и Саманта даже вздрагивает. — Ты о чём? — она нервно сглатывает, и голос ее звучит чуть напряженно. Крис, не отрывая взгляда от экрана, пожимает плечами. — Я имею в виду такие похороны. — М-м-м? — Саманта вопросительно изгибает бровь и поворачивается к нему. — Он… что-то говорил об этом? На этот раз Крис поднимает глаза. — Если не брать во внимание наши детские разговоры на эту тему, то… за последний год — да. Он с тихим щелчком закрывает ноутбук и устало трёт глаза, просовывая пальцы под стекла очков. Саманта не отвечает сразу. Просто тянется к молнии на спине, легко расстёгивает её и скидывает платье. Совершенно не стесняясь. Потому что меряла его поверх пижамных шорт и майки. Это же Крис. Они знают друг друга почти всю жизнь. Он видел её с растрёпанными волосами, с красными от слёз глазами, видел в пижаме, в купальнике, в нелепых нарядах, которые она предпочитает не вспоминать. Он видел её во всех возможных состояниях, кроме, пожалуй, обнажённого. И кажется ей что даже к подобному она отнеслась бы с лёгким пожиманием плеч — без драмы, без стыда. Это же Крис. Она с привычной небрежностью бросает платье на кровать и, вытянув руки вверх, лениво потягивается, прежде чем снова повернуться к нему. — И какие же он хотел похороны? — как бы между прочим интересуется она. Крис вздыхает и чуть усмехается — уголком губ, будто вспоминая что-то одновременно забавное и печальное. — Джош говорил, что хочет, чтобы его провожали с размахом. — Он откидывается назад, упираясь плечами в изголовье кровати. — Он не хотел бы, чтобы люди просто сидели в церкви, слушая унылые речи. Крис делает паузу, раздумывая над следующими словами. — Ведь ты же знаешь… он всегда любил театральные постановки и спецэффекты. Он говорил, что хотел бы, чтобы его похороны были похожи на голливудское шоу. Чтобы не было этих тёмных костюмов и печальных лиц. Чтобы люди не шёпотом вспоминали о нём, а кричали, смеялись, рассказывали дикие истории и пили за него. Саманта слабо улыбается. Да. Это похоже на Джоша. Он бы не хотел, чтобы всё это выглядело так, как оно будет выглядеть завтра.

*****

Крис не знает, устраивают ли в доме Вашингтонов поминки перед утренней службой. Когда прощались с близняшками, поминки были — частное собрание родственников и священника перед тем, как вынесли портреты тогда еще «пропавших без вести». Естественно, тогда его туда не приглашали, но Джош рассказывал, каким мрачным и неправильным казалось ему то утреннее молчание. Теперь же рассказать об этом некому. Крис идёт пешком по обледеневшим тротуарам к дому Саманты. Ветер пронизывает его насквозь, срывая капли талого снега с веток. Когда Саманта выходит, он лишь кивает ей. Они не говорят друг другу ни слова — не потому, что сказать нечего, а потому, что любое слово сейчас будет звучать как-то… искаженно что ли… Они садятся в такси, и водитель молча трогается с места. Вскоре машина останавливается у кованых ворот кладбища — высоких, тяжёлых, чёрных, украшенных завитками железных листьев. За ними — дорога, ведущая к церкви. Крис расплачивается, выходит первым и подает руку Саманте. — Спасибо, — благодарит она охрипшим голосом, застёгивая пальто. Снег размеренно скрипит, когда они идут вдоль надгробий, высоких и новых, старых и стёртых временем. Служба проходит в Сент-Эннс, известной англиканской церкви, расположенной на возвышенности в тихом, респектабельном районе города. Этот район, зажатый между стеклянными небоскрёбами делового центра и просторными, уютными пригородами, всегда казался Крису местом, где живут только состоятельные семьи. Здесь нет дешёвых магазинов и круглосуточных забегаловок, нет крошечных квартир и шумных баров. Только широкие улочки, заснеженные лужайки перед особняками, высокие заборы и тишина. Даже сейчас, когда на церемонию съехалось так много людей, этот район остаётся сдержанно спокойным, тем самым подчёркивая свою исключительность. Сама церковь — небольшая, но солидная, построенная из серого камня, с тяжёлым псевдо-готическим сводом и узкими стрельчатыми окнами. Когда-то давно она была местом, куда ходили молиться только влиятельные семьи, а сейчас сюда чаще приходят не за религией, а за статусом. Крис был здесь всего один раз. Год назад. На мемориальной службе Ханны и Бет. Тогда он подумал, что это место будто специально построено для скорби. Для замёрзших рук, сжимающих букеты белых лилий. Для слёз, застывающих на коже. Для голосов, тонущих в пустоте. Теперь, в конце февраля, когда зима все никак не кончится и снег всё ещё хрустит под ногами, церковь кажется ещё более чужой, ещё более ледяной. Внутри пахнет воском и чем-то древесным. Крис и Сэм не были готовы к тому, что придет столько людей. Скорбящие все приходят и приходят, заполняя церковь. Люди, которых они не узнают, которые, возможно, едва знали Джоша, но всё равно стоят здесь, склонив головы, перешёптываясь. — Он бы хотел, чтобы это было так… — слышат они откуда-то сбоку. «Какого чёрта?! — Крис сжимает челюсти, сдерживаясь, чтобы не выругаться вслух, — откуда этим людям знать чего бы он хотел?» Ещё секунда — и он, возможно, сорвётся, скажет что-то, что не должен говорить здесь, среди всех этих людей. Но прежде чем это случается, он чувствует мягкое прикосновение. Пальцы Саманты касаются его рукава, почти неощутимо, но достаточно, чтобы он заметил. Затем — лёгкий, едва уловимый жест: она берёт его под руку, естественно и уверенно. Крис даже не успевает взглянуть на неё, прежде чем чувствует, как её ладонь ложится ему на плечо — короткое, осторожное поглаживание. Не успокаивающее в привычном смысле, но напоминающее: Я здесь. Дыши. Она не говорит ни слова. Просто уводит его в сторону, подальше от чужих голосов, от взглядов, от фальшивого участия, от людей, которым Джош никогда бы не доверился. Крис не сопротивляется.

*****

Майкл коротко благодарит своего шофёра Пола и, не дожидаясь ответа, захлопывает дверцу автомобиля. Холодный воздух хлёстко бьёт в лицо, пробирается под воротник, пронизывает пальцы, пока он быстрыми шагами идёт по заснеженной тропинке к заднему входу церкви. Ещё несколько шагов — и тяжёлая деревянная дверь, скрытая в тени каменной арки, поддаётся под его ладонью. Он проскальзывает внутрь, стараясь не привлекать внимания. Хотя все заняты своим — перешептываются, рассаживаются, вытирают слёзы или делают вид, что оплакивают Джоша. И всё же, когда он оказывается внутри, Майкл замирает, едва прикрыв за собой дверь. Народу больше, чем он ожидал. Намного больше. Кажется, что церковь раздулась, едва вместив всех желающих, что люди продолжают прибывать, заполняя собой каждый угол. Но, к его облегчению, это играет ему на руку — в толпе он теряется, становится невидимкой. Как и хотел. Он двигается вдоль стены, избегая прямых взглядов, пока не задерживается в одном из коридоров, где тишина глушит шум толпы из главного зала. Перед ним зеркало — высокое, в массивной раме, с отполированным до блеска стеклом. Майкл смотрит на своё отражение. Чёрный костюм сидит безупречно. Как и в прошлом году. И теперь этот наряд станет напоминанием об еще одной потере. Галстук. Он тянется к нему, раздражённо одёргивая, поправляет узел, словно пытаясь ослабить удавку, что стягивает горло. Майкл Монро не из тех, кто носит галстуки. Но сегодня пришлось.

*****

К тому моменту, как автомобиль наконец подъезжает ко входу церкви, Эмили едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Очередь машин тянулась бесконечно, словно на каком-то чёртовом премиум-мероприятии, и каждая минута в этом затянувшемся ожидании заставляла ее раздражается все больше и больше. Если бы не Джош… Если бы не её отношение… кхм, прежнее отношение к нему — до того, как он заманил их всех на Блэквуд с целью отомстить — она, возможно, и вовсе бы не приехала. Но она здесь. Как только шофёр открывает дверцу, Эмили бесшумно выскальзывает наружу, кутаясь в стильное, строгое пальто. Кончики пальцев замерзают мгновенно, но она не обращает внимания. Уже при первом звуке её шагов — чётких, ритмично отстукивающих по церковному полу каблуков — люди расступаются, уступая ей дорогу. Сейчас ей нужно успокоиться. Собраться с мыслями. Эмили уверенно направляется в сторону дамской комнаты, где, к её облегчению, находит короткую передышку от пустых слов сочувствия и фальшивого траура. В зеркале отражается её собственное лицо — почти безупречное… Она молча достаёт тушь из клатча и берётся за ресницы, не обращая внимания на двух женщин что также как и она ‘прихорашиваются’. — Всегда был… каким-то странным, — говорит одна из них. — Да, не в себе. Я ещё тогда подумала, что… Эмили чувствует, как её рука чуть сильнее сжимает тубу с тушью. Ещё бы месяц назад она, возможно, огрызнулась бы — саркастично, с той самой отточенной колкостью, которая всегда бьет точно в цель. Но она не говорит ничего. Просто водит кисточкой по ресницам, раз за разом, пока они не становятся идеально прокрашенными и длинными. Пока её дыхание не выравнивается. Пока она не убеждается, что снова выглядит так, как ей нужно. И только после этого, убирая тушь в сумочку, Эмили отступает от зеркала и выходит, не утроив сцен.

*****

Эшли чувствует себя потерянной. Толпа в церкви кажется бескрайней, гул голосов сливается в непрерывный фон, а в воздухе стоит запах воска и чужих духов. Она как бы находится здесь, но одновременно где-то далеко, как будто наблюдает за всем со стороны. Конечно же, она без шапки. Мама настояла, чтобы с утра уложить ей волосы, зачесать отросшую челку набок, чтобы она не лезла в глаза. Но от этого она не чувствует себя увереннее. На ней простое чёрное платье, в котором она ходила на пары этой осенью, когда жизнь ещё была… другой. Прошлой ночью она долго писала и перечитывала возможные соболезнования, обдумывая каждое слово, но к утру поняла, что всё это звучит фальшиво. Как можно выразить то, что уместить в слова невозможно? Теперь же она просто стоит в стороне, скрестив руки, и неловко оглядывалась в поисках знакомых лиц. Она замечает в толпе бывших одноклассников, но Эшли даже не думает подходить ближе. Знает наперед, что они скажут, как посмотрят на неё — с жалостью, страхом, любопытством? Она знает, о чём они спросят. Про гору Блэквуд. Про то, каково это — выжить. Поэтому она не идёт к ним, и продолжает выглядывать Криса. Или Саманту. Или Майкла. Но ей «везёт». Сперва она слышит звук. Громкий, размеренный стук каблуков по каменному полу. Она не видит её, но уже знает, кто это. Эмили. Эшли замирает, надеясь, что та пройдёт мимо, что не заметит её, малозаметную среди десятков других чёрных силуэтов. Но, конечно же, происходит наоборот. Эмили бросает на неё короткий взгляд. Ровный, оценивающий, почти равнодушный. Девушка задерживается на секунду, медленно оглядывается по сторонам, явно ожидая увидеть кого-то рядом с Эшли. Но она одна. И выглядит ее бывшая одноклассница настолько потерянной, что Эмили чуть прищуривается, опускает глаза, словно взвешивает что-то в уме, а потом коротко кивает в сторону. — Пошли, — говорит она и едва заметным движением головы указывая, чтобы Эшли шла за ней. Эшли встрепенулась и, удивленно захлопав глазами, послушно последовала за подругой. Ей повезло.

*****

Мэтт приезжает один. Он задержался — впрочем, не то чтобы кто-то его выглядывал или ждал появления. Не раз задумывался Мэтт о том, как он вообще оказался вхожим в подобный круг. Ведь он был… попроще, что ли? Но его ‘простота’ не мешает ему ощущать неестественно тяжелый ком в груди. Когда перед церковью замечает вереницу машин, припаркованных вдоль дороги, он невольно вздыхает. Не стал искать место поближе, а просто заглушил двигатель и вышел на холодный воздух. Снег под ногами утрамбовали десятки подошв, кое-где видны следы от шин и свежие разводы грязи. Он засовывает руки в карманы пальто и поднимает голову. Церковь возвышается над улицей, её тёмный камень кажется ещё мрачнее на фоне пасмурного зимнего неба. Мэтт сглатывает. Сколько людей там внутри? Сколько из них действительно знали Джоша? Сколько из них здесь по зову сердца, а сколько — потому что так «положено»? Он подумал, что, возможно, поступил бы правильно, если бы просто остался дома. Но его привела сюда не только память о Джоше. Он пришёл ради них. Ради Саманты. Ради Джесс. Ради Криса. Ради Эшли, даже ради Майка, чёрт бы его побрал. Ради Эмили… Мэтт глубоко вдыхает морозный воздух и идет к церкви. Возле заднего хода он замечает одинокую фигуру. Человек стоит, слегка ссутулившись, и задумчиво глядит в пустоту, а лёгкий дымок растворяется в холодном воздухе. Майкл явно не ожидал, что к нему подойдут и был настолько погружён в свои мысли, что вздрагивает, когда слышит шаги. Его рука дёргается, и сигарета выскальзывает из перебинтованных пальцев, падая на землю. — Чёрт, — парень смотрит на сигарету и только устало вздыхает, скользя взглядом по Мэтту. — Не думал, что ты куришь, Мэтти. — Я не курю, — отвечает тот и указывает на зажигалку, зажатую в свободной руке Майкла. — Но могу помочь. Майкл берет сигарету из пачки, ловко зажимая ее между губами и наклоняется чуть вперед. Мэтт легко щёлкает зажигалкой, пока его друг прикуривает, затягивается, задерживает дым в лёгких, а затем выдыхает, глядя куда-то в сторону. — Спасибо. Мэтт кивает, сунув руки в карманы и несколько секунд они просто молча стоят. Вокруг тишина, лишь слабо доносится приглушенный шум из церкви. — Дерьмовый день, — наконец бросает Майкл, щурясь в дыме. — Да, — тихо соглашается Мэтт. Дерьмовый день. Дерьмовый год. — Пойдём? Майкл медлит, делает последнюю затяжку, стряхивает пепел и гасит сигарету о стену. — Да, — отвечает он. — Пора. Они заходят внутрь вместе.

*****

Джессика опаздывает. Она уже давно должна была быть на месте, но что-то внутри мешало ей собраться вовремя. Она снова и снова поправляла макияж, завязывала и развязывала шарф, меняла перчатки, словно любая мелочь могла дать ей ещё несколько лишних минут. Но время не останавливалось. Когда такси останавливается напротив ее дома, Джесс делает глубокий вдох и, не позволяя себе передумать, открывает дверцу. — Куда? — спрашивает водитель. — На кладбище «Святого Креста». По пути она смотрит в окно, наблюдая, как мимо проносится город. Серые здания, яркие витрины и люди, живущие обычной жизнью. Кто-то спешит на работу, другие — делать покупки, а третьи просто смеются в кафе. А она направляется на похороны. Это неправильно. Джош Вашингтон не должен был умереть. Не должен был сгинуть на горе Блэквуд. Когда такси довозит ее до кованых ворот кладбища, она быстро расплачивается и выходит. Снег под ногами скрипит приглушённо, как в ту самую ночь на Блэквуде. Джесс не хочется идти одной. Но она знает, что остальные уже будут внутри. Потому ускоряет шаг и проскальзывает внутрь, когда очередная группа людей входит в главный зал. Почти сразу замечает два знакомых силуэта. Эмили и Эшли сидят немного в стороне, на скамье у прохода. Джесс быстро направляется к ним и занимает место рядом. Эмили бросает на неё быстрый взгляд, но ничего не говорит. Эшли здоровается и не скрывает как же она рада ее видеть. Усевшись Джесс смотрит вперед и ее взгляд цепляется за две светловолосые головы на первом ряду. Саманта и Крис. Джессика сжала пальцы на коленях и опустила глаза. Это неправильно.

*****

Саманта всё-таки не надела шляпку. Изначально собиралась, даже положила её рядом с пальто, но в последний момент передумала. Вместо этого она заплела волосы в косы, обвив их вокруг головы, словно венец. Почти ритуально, как если бы это могло придать ей хоть каплю собранности. Но, конечно, не могло. Сэм сидит рядом с Крисом, краем глаза наблюдая, как он сжимает в руках исписанный лист бумаги. Его плечи напряжены, губы плотно сжаты. Он молчит, но Сэм знает, как должно быть его мысли бегают в голове. Одна за другой, сталкиваясь с воспоминаниями. Она медленно, почти неосознанно, начинает поглаживать его предплечье, стараясь хоть немного отвлечь. Крис не реагирует, но не отстраняется. Когда она накрывает его сжатый кулак своей ладонью, он кажется приходит в себя. На секунду замирает, а затем разжимает пальцы и осторожно берет её за руку. Крис не посмотрел на неё, но его хватка была крепкой, а Сэм ничего не сказала и просто позволила ему держаться за неё. Но просто сидеть и смотреть перед собой было тяжело. Ведь там, у алтаря, стоит портрет Джоша. Фотография довольно удачная — не слишком официальная, но и не слишком небрежная. Он был на ней живым, настоящим, с чуть приподнятыми бровями, с лёгкой ухмылкой, будто собирался сказать что-то язвительное. Тень озорства в глазах — та самая, которая делала его собой. Но Джоша больше не было. И весь этот фарс — он был не для него. Не для нее или Криса. Не для его родителей. А для толпы чужих людей, которые пришли сюда не скорбеть, а чтобы удостоверится в собственной причастности. — Университет Джоша пожертвовал деньги от его имени в «Американский союз защиты гражданских свобод», — раздаётся чей-то голос. Крис фыркает и говорит: — Джош презирал подобного рода организации… Сэм бросает взгляд на портрет, и ей почти кажется, что Джош им ухмыляется. «Ты прав, чувак» — будто бы говорят его глаза. Люди продолжают заполнять церковь. Всё больше и больше незнакомых лиц. Сэм чуть сильнее сжимает пальцы Криса. Она остается. Хотя чувствует себя лишней.

*****

Гул голосов, приглушённые шаги, шорох ткани — всё это постепенно стихает, когда порог церкви переступают Вашингтоны. Люди, которые до этого разговаривали шёпотом, теперь окончательно умолкают. Джошуа Вашингтон-старший выглядит так, словно побывал в шторме. Высокий мужчина с крепкими чертами лица, поседевшими висками и строгими складками у губ, он кажется человеком, который привык держать ситуацию под контролем. Но сейчас — в этот день, в этом месте — он не держит ничего. Рядом с ним — Мелинда Вашингтон. Сравнима разве что со статуей: высокая, хрупкая, с прямой спиной и идеальной осанкой. Правильные черты лица, бледная кожа, аккуратно уложенные темные волосы. В её руках — белый кружевной платок, сжатый так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она идёт медленно, но в этом движении нет неуверенности — только усталость, тяжёлая, затянувшаяся. Они проходят по центральному проходу, не смотря по сторонам, будто не желая встречаться глазами ни с кем из собравшихся. В первом ряду, справа, специально для них оставлены свободные места. Джошуа-старший присаживается и, сложив пальцы в замке, глядит прямо перед собой. Его жена садится рядом, аккуратно поправляет подол строгого чёрного платья и выпрямляет плечи. В этот момент двери церкви, сопровождаемые глухим звуком — не громким, но ощутимым, закрываются. Сложно сказать, все ли приглашенные на месте. Кто-то мог опоздать. Кто-то мог не прийти. Но, по-видимому, было выделено достаточно времени, чтобы каждый, кто хотел, мог добраться до места проведения службы. Наступает тишина. Только приглушенное дыхание, чей-то сдавленный всхлип где-то в дальней части зала. Священник поднимается к алтарю. Он — высокий, сухопарый мужчина с тонкими чертами лица. Его сутана чёрная, строгая, но не мрачная — скорее подчёркнуто сдержанная. Он складывает руки перед собой, оглядывает собравшихся с выражением глубокой скорби и начинает: — Мы собрались здесь, чтобы проститься с Джошуа Вашингтоном. Мы скорбим о его уходе. Мы вспоминаем его жизнь. Мы ищем утешение друг в друге и в вере… Его голос ровный, глубокий, проникающий в самые дальние уголки церкви. — Горе — тяжкий крест. Мы не всегда понимаем, почему Господь забирает к себе тех, кого мы любим, но мы знаем, что каждый человек оставляет след в сердцах тех, кто его знал. Мы здесь не для того, чтобы задаваться вопросами, которые не в силах разрешить, но для того, чтобы почтить его память. Проектор, установленный у подножия алтаря, проецирует на развернутый перед ним экран мерцающие кадры из жизни Джоша. Изображения поочередно сменяют друг друга: вот он — улыбчивый, едва ли пяти лет от роду, крепко сжимает ладонь младшей сестры; вот подросток с растрепанными волосами, держащий в руках камеру, с которой он никогда не расставался; вот почти взрослый Джош, уже в университете, склонившийся над чем-то за столом, задумчивый, отстраненный. И каждая фотография — мгновение, которое осталось в прошлом, но сейчас возвращается в тенях церкви, оживая в памяти тех, кто его знал. — Пусть мы и потеряли его в этом мире, но он обрел покой в доме Господа… Где-то в последних рядах кто-то всхлипывает. Священник продолжает говорить о том, что смерть не разлучает, что воспоминания о Джоше останутся с близкими навсегда. Говорит, что Джош был частью этого мира, что он приносил радость, что его путь — каким бы он ни был — оставил след. Некоторые слушают внимательно, кивая. Другие опустили головы. А священник продолжает рассказывает про Джоша. Говорит правильно, красиво, слишком ровным голосом. Будто вспоминает не человека, а идею. Сэм слушает, но не слышит. Церковь наполнена мерцанием свечей и тяжестью молчания. Мэтт смотрит прямо перед собой. Слабый запах воска, старого дерева и февральского холода смешивается с едва уловимыми ароматами духов, маскирующим что-то куда более пронзительное — скорбь. Майкл постукивает ногой в нервном ритме. Витражные окна, обрамлённые затейливым орнаментом, пропускают серый дневной свет, размытый тонкой пеленой облаков. Эмили скрещивает руки на груди и терпеливо ждёт, когда же весь этот спектакль закончится. Снаружи начинает идти снег — мелкий, сухой, он кружится в воздухе и бьет в окна. Джессика сидит, склонив голову, её светлые волосы падают на лицо, скрывая выражение глаз. Редкие покашливания, тихий треск свечей, да едва слышное поскрипывание деревянных скамей нарушают тишину. Эшли сидит, сцепив пальцы, и кидает осторожные взгляды на первый ряд. На Криса и Саманту. Священник объявляет, что теперь слово предоставляется тем, кто знал Джоша лично. Все взгляды обращаются к Крису. Сэм чувствует, как его ладонь едва заметно дрожит в её руке. Крис глубоко вдыхает и с усилием поднимается со своего места, чувствуя, как внимание всех собравшихся обращается к нему. Его сердце бьется слишком быстро, а пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Ему очень хочется снять и тщательно протереть очки, дать себе лишнюю секунду, чтобы собраться с мыслями, но он удерживается от этого. Проходит вперёд, чувствуя, как под ногами пружинит старый ковёр, как воздух в церкви становится тяжелее с каждым шагом. Оказавшись перед кафедрой, Крис машинально сжимает её края пальцами, опираясь, будто пытается удержаться на ногах. Он скользит взглядом по рядам. Саманта, сидящая в первом, с готовность ловит его взгляд и, чуть шевеля губами, беззвучно произносит: «Сделай это для него». Крис медленно выдыхает и поворачивает голову, бросая взгляд на фотографию Джоша, стоящую у алтаря. Будто ищет одобрения. Будто надеется услышать голос друга в ответ. — Джош Вашингтон был… — судорожно сглатывает, — чертовски талантливым человеком. В том смысле, что талант его был во всём. В умении видеть детали, в умении превращать любой момент в сцену из фильма. Он был тем, кто знал, как заставить людей смеяться. Он мог поднять камеру, навести объектив и сделать что-то совершенно нелепое — и в этот момент всё казалось чуть менее серьёзным. Крис опускает глаза, на секунду снова борясь с желанием снять очки. — Джош знал, как прятаться за объективом. Он запечатлевал нашу жизнь, сохраняя моменты, о которых мы забыли бы, если бы не он. Он видел каждого из нас, видел наши лучшие стороны. Но мы… — Крис стиснул зубы, пытаясь не дать голосу сорваться, — мы не всегда видели его. Он прокашливается и выпрямляется, слегка качнув головой, будто отгоняя мысли, которые слишком тяжело произнести вслух. — Когда я искал фотографии и видео для этой службы, то понял кое-что важное. Джош всегда был за камерой. Всегда снимал, всегда запечатлевал, но почти никогда не попадал в кадр сам. Его лицо, его смех, его глупые, гениальные идеи — так много осталось за кадром. Сжав губы, Крис кивает кому-то в стороне. В церкви раздаются первые аккорды — заводная, хорошо знакомая мелодия из 60-х. Кто-то даже хмыкает, узнав её, но тут же замирает, когда на экране вместо повторяющихся фото появляется первый кадр. В роликах мелькает Джош — живой, энергичный, настоящий. Вот он держит камеру, снимая себя в зеркале, ухмыляется и делает дурацкую гримасу. — Ну что, господа, сегодня мы узрим новый шедевр кинематографа! Вот он с Крисом — снимает его в смешном ракурсе, заставляя друга расхохотаться и закрывать лицо руками. Вот с Эшли — подносит к ней игрушечного паука, и она вскрикивает, а затем смеётся, когда понимает, что это шутка. Вот с Майклом — за кадром слышен его голос: — Короткий комментарий от мистера Монро! Просим-просим! И Майкл, закатив глаза, лениво отвечает: — Окей, ладно, успех — это когда тебя даже не знают, но уже ненавидят… Но Джош уже хохочет, явно не слушая. Вот с Мэттом — они стоят на крыше, и Джош подначивает его: — А ты точно не боишься высоты? — Я на крыше, Джош, конечно же боюсь! — Тогда смотри, как я… ВОТ ТАК! — и он делает вид, что падает, вызывая у Мэтта испуганный вопль. Вот с Эмили — он снимает её во время спора с Майком, а затем вставляет крупный план её недовольного лица. — Я вырежу это, обещаю, — говорит он за кадром, но девушка только сердито машет на него рукой. Вот с Джессикой — она смеётся, когда он внезапно врывается на чью-то кухню и, поставив камеру на столе, начинает кружится с ней в глупом танце. И вот с Самантой — их общее селфи на камеру, он притягивает её ближе, нажимает кнопку, и оба смеются, попав в кадр слишком близко. Видео сменяют друг друга, каждое из них — кусочек жизни, в котором Джош был таким, каким его знали. Крис отводит взгляд, ощущая, растущий ком в горле. Церковь наполняется неожиданным и живым напряжением. Некоторые люди улыбаются — сначала осторожно, затем чуть шире, словно разрешая себе вспомнить Джоша не только сквозь призму горя. Другие позволяют себе негромко рассмеяться, услышав его шутки. Это было не насмешкой над памятью, а признанием того, каким он был — веселым, немного сумасшедшим, полным идей и бесконечной энергии. Эмили, скрестив руки, качает головой и с лёгким фырканьем бормочет: — О, Господи, это видео… Он так и не удалил его, — но на её лице мелькает не раздражение, а что-то более мягкое. Майкл широко ухмыляется когда на экране Джош берет у него интервью и даже Мэтт, который до этого сидел напряжённо, позволяет себе короткий смешок. Но у кого-то наворачиваются слезы. Эшли, сжав руки, опускает глаза и шмыгает носом. Джессика, горько усмехнувшись, прикусывает губу, будто боится, что ещё мгновение — и она заплачет. Саманта не засмеялась. Она просто смотрела на экран, не моргая. Мелинда Вашингтон продолжает сидеть с прямой спиной, сложив руки на коленях. Её губы то сжимаются в тонкую линию, то дрожат, когда на экране появляется её сын. Когда раздается особенно громкий смешок из зала, её дыхание срывается на мгновение, будто она не знает, как к этому относиться. Джошуа-старший сидит рядом. Его губы сжаты, взгляд прикован к экрану. Только костяшки пальцев, плотно стиснутые на коленях, выдают напряжение. Кажется, будто впитывает каждый кадр, пытается запечатлить его в память. Когда ролик дошёл до кадра, где Джош смеется вместе с Самантой, Мелинда опускает голову, прижав ладонь к губам. Ее муж поворачивается к ней и осторожно кладет руку на её запястье. Музыка продолжает играть, а Джош продолжает смеяться с экрана. А в воздухе повисает то странное, невыразимое чувство — смесь горя, любви и воспоминаний, которые невозможно вернуть.

*****

Собравшиеся начинают покидать церковь, после того как священник, взяв слово, тихо, но уверенно произнёс заключительные молитвы, говоря о вечном покое души, о памяти, которая живёт в сердцах, и о свете, который не угаснет, пока остаются те, кто помнит. Когда Мелинда и Джошуа-старший двинулись к выходу, священник направился впереди них, а следом, по негласному зову, потянулись остальные. Тяжёлые церковные двери отворились, и в зал хлынул холодный, пропитанный снежной свежестью воздух. Снаружи все еще идет снег. Он падает медленно, лениво кружась в воздухе, укрывая всё вокруг неподвижной белизной. Узкая дорожка, ведущая к могильному камню Джоша, уже была припорошена тонким слоем снега, но следы первых подошедших людей слегка смазывают ровную гладь. Могила Джоша нашла свое место рядом с двумя другими надгробиями — Ханны и Бет. Пустые, но памятные места. Таблички с их именами покрылись инеем, а буквы поблескивают под мутным дневным светом. Родители Джоша останавливаются первыми. Мелинда, держа в руках букет белых лилий, осторожно наклоняется и кладет их перед надгробием. Её пальцы чуть дрожат. Джошуа-старший оставляет на граните одинокую розу, прежде чем шагнуть назад. Затем, один за другим, к могиле подходят остальные. Новые цветы ложатся поверх других, создавая пёстрый, неровный узор из белых, красных и жёлтых лепестков на сером камне. Священник тихо произносит слова прощания, склонив голову, а люди стоят молча, каждый переживая этот момент по-своему. Между тем на отдаленном участке кладбища, чуть в стороне от основной процессии, пятеро друзей нашли друг друга. Майкл заговаривает первым, резко вытягивая из кармана пачку сигарет и закуривая, пряча пламя зажигалки от ветра. Он делает затяжку, выдыхает дым в морозный воздух, а затем со вздохом качает головой. — Ну и денёк. Джессика кутается в пальто, поёживаясь от холода. Её платье — легкое и явно не рассчитанное на февральскую стужу — слегка развевается на ветру, и она машинально потирает руки. Эмили рядом с ней делает то же самое, бросая раздражённый взгляд на снег, словно тот выпал исключительно назло ей. Мэтт прячет руки в карманах, стоя чуть в стороне и вглядываясь в белесую даль. Эшли растерянно осматривается по сторонам, словно всё ещё не до конца осознавая, что служба действительно закончилась. К ним присоединяются Крис и Саманта. — Крис, ты был великолепен, — тихо, но уверенно говорит Эшли, глядя на него снизу вверх. Парень неловко поводит плечами, словно не знал, как принять похвалу. — Просто сказал, что думал, — выдыхает он, опуская взгляд. Саманта, стоящая рядом, украдкой сжимает его руку. Все семеро молча стоят, наблюдая со склона за происходящим внизу. Они не стали спускаться ближе, не стали примыкать к родственникам и знакомым Вашингтонов. Вместо этого они продолжают смотреть издалека. Мемориальная служба подошла к своему завершению. Цветы были возложены, последние слова сказаны. Люди начинают расходиться, некоторые задерживаются у надгробий, другие направляются обратно в сторону автомобилей. А снег все падает. Тихий, неизменный. Когда сигарета почти догорает, Майкл прижимает окурок носком лакированного туфля к обледеневшей земле и с лёгким скрежетом тушит его. — Нам пора, — говорит он, имея в виду, что им не просто пора уезжать, а то что самое время привести их план в действие. Друзья молча переглядываются и шаг за шагом они уходят от места, где только что простились с Джошем, оставляя позади чужие надгробья, застывших в скорби людей и тяжёлую, пропитанную прощанием тишину. Почти сразу начинает Саманта замедлятся. Она отстает, будто что-то удерживает её, не позволяет уйти вместе с остальными. — Сэмми, всё в порядке? — спрашивает Майк, заметив, что она остановилась. Девушка качает головой и оборачивается к церкви. — Вы идите вперёд, — тихо, но твёрдо произносит она. — У меня незаконченное дело. И не дожидаясь ответа, она разворачивается и спешит обратно. Ветер усиливается, принося с собой ледяные порывы, которые колют кожу, подобно иголкам. Утоптанный снег скрипит под каблуками, и Саманта почти бежит. Ноги тонут в белом месиве, а порывы ветра толкают её назад. Её дыхание совсем сбилось когда она поднялась по ступеням и распахнула тяжёлые церковные двери. Родители Джоша всё ещё были там. Как раз разговаривают со священником у алтаря, а их фигуры кажутся маленькими в огромном пространстве храма. Саманта направляется прямо к ним. Её шаги уверенными, но сердце колотится в груди. Она понятия не имеет, как ей начать разговор. Девушка чувствует, как внутри неё всё сжимается, словно от ледяных пальцев, пробежавших по позвоночнику. Сердце гулко стучит в груди, заглушая едва слышные голоса священника и отца Джоша. Она привыкла быть сильной, но сейчас страх и вина душат её, заполняя лёгкие холодным воздухом. «Как мне обратиться к ним?» — раздумывает она, но её выдает стук маминых каблуков, отдающийся эхом в пустом зале. Все трое оборачиваются. Мелинда Вашингтон глядит на неё с лёгким удивлением, а Джошуа-старший хмурится, скрестив руки на груди. — Миссис Вашингтон… — выдыхает Саманта. — Я прошу прощения, что беспокою вас, но… я могу с вами поговорить? Смеряет женщина ее долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькает что-то — усталость, возможно сомнение, — но в конце концов она медленно кивает. — Конечно, Саманта, — её голос звучит хрипло от слёз. Они отходят в сторону, ближе к ряду пустых скамей. Сэм сглотнула, прежде чем заговорить. — Я хотела… попросить прощения. Когда она заговорила, её голос дрогнул, хотя она старалась говорить уверенно. Не знает она как подобрать слова, чтобы они не резали по живому, но и не звучали как пустые оправдания. — За то, что произошло в ту ночь. За то, что я не досмотрела за Джошем. За то, что позволила этому случиться. Как Саманта может объяснить что всё, что случилось на горе Блэквуд — пульсирует в её сознании. Постоянно и нестерпимо. Вот уже 40 дней. Мелинда смотрит на неё, долго и внимательно, прежде чем ответить. И её голос… не злой, не обвиняющий. Скорее уставший. — Я… долгое время винила тебя, Сэм, — признается она. — Я винила вас всех. Мне казалось, что если бы вы были внимательнее, если бы кто-то заметил, что с Джошем что-то не так… Саманта закрывает глаза. С самого начала знала, что это обвинение витало в воздухе, и всё равно больно было слышать его вслух. — Но теперь я понимаю, — продолжает Мелинда, — что это не твоя вина. Ни твоя, ни Криса, ни чья-либо ещё. Я просто… я просто хочу верить, что теперь ему лучше. Что он нашёл покой. Девушка чувствует, как горло перехватывает спазм, а в глазах поднимается жгучее, предательское тепло. Какая-то часть её, — жалкая, виноватая часть — ждала, что на неё снова обрушатся обвинения, но вместо этого Мелинда снимает с нее ответственность за то, за что Саманта сама не могла себя простить. — Я тоже хочу в это верить, — шепчет она. Некоторое время они молчат. Где-то вдалеке скрипнули двери, кто-то вышел, оставляя церковь почти пустой. Тогда Саманта лезет в карман пальто и достает маленький предмет, завернутый в кусочек ткани. — Я нашла это в шахтах, — говорит она, раскрывая ладонь. Часы. Маленькие, серебряные, с поцарапанным стеклом. — Это были часы Бет, — объясняет она. — Они сломаны, но… я подумала, что они должны быть у вас. Мелинда берет их. Не дыша, дрожащими пальцами. Берет и закрывает глаза, прижимая находку к груди. И в этот момент осознает Саманта, что поступает правильно, что больше не может их оставлять у себя. Они принадлежат этой женщине больше, чем кому-либо. Ведь связаны они с прошлым, которое Сэм не может изменить. — Спасибо, Саманта. Спасибо. Сэм не отвечает, просто кивает, зная, что сказать что-то ещё было бы лишним. Мелинда сжимает в ладони сломанные наручные часы. Затем, будто преодолевая что-то внутри себя, она медленно поднимает правую руку и тянется к Саманте. Девушка едва заметно сжалась и попыталась спрятать голову в плечи. В памяти всплыл тот день, когда они впервые встретились после трагедии. Как в глазах Мелинды полыхал гнев, как её рука метнулась вперёд, чтобы ударить. Саманта поджимает губы и закрывает глаза, ожидая боли. Но удара не последовало. Вместо этого тёплые пальцы нежно касаются её щеки. Ласковое, осторожное прикосновение. Совсем материнское. Тёплые пальцы на щеке вызывают болезненный спазм в горле. Этот жест сбивает Саманту с толку — слишком знакомый, слишком родной, но в то же время наполненный такой печалью, что сердце сжимается от боли. Так мать коснулась бы своего ребёнка. Только Мелинду Вашингтон никто так больше не называет. Но в этот миг, в этом хрупком касании, чувствует Сэм, каково это — быть прощенной.