Марк и Точилка

На шестой комплекс приходилось четыре столовых, в которых ели все от мала до велика в независимости от занимаемой должности. В каждой столовой круглосуточно работали около ста человек, которые делились на поваров, официантов и уборщиков. Конечно, официантов, как таковых не было, они занимались тем, что накрывали столы в залах общепита, а затем мыли их, когда они освобождались. В виду того, что люди в резервации были активны даже ночью (некоторые по профессии вели исключительно ночной образ жизни), столовая, как и блокпост, и больница, работали двадцать четыре часа в сутки, пропуская через себя сотни людей в день. Там же работал и любовник Марка - восемнадцатилетний худой мальчишка с длинными огненно-рыжими волосами. Звали его Точилкой за то, что по призванию он был художник, поэтому почти все свободное время затачивал карандаши своими тонкими пальчиками. Как так получилось, что именно он стал парнем Марка, было не ясно никому, и тем не менее, всем казалось это закономерным. У слабого и беззлобного Точилки должен быть сильный и отважный покровитель, а у солдата, вроде Марка, должен быть тот, к кому он хотел бы вернуться с поля боя. Но на самом деле все было несколько иначе. Таблетки, про которые спрашивал Палыч, выписали Марку как средство от бессонницы. Фишка была в том, командир с детства очень плохо засыпал. По непонятной причине, он не чувствовал себя защищённым, лёжа в обычной постели, и поэтому мог не спать сутками, доводя свой организм до обморочного состояния. Таблетки помогали, но зачастую бывало так, что утром Марк просыпался ещё более уставший, чем до того, как уснул, свернувшись на кровати. Единственный, с кем командир ощущал себя в безопасности, это его парень. Засыпая в обнимку с Точилкой, он наконец мог отдохнуть, упасть в забвение, и пребывать в нём долгие часы. Наслаждаться тем, что мир перестал существовать. Марк любил Точилку. Любил смотреть, как он пишет свои картины, любил слушать его голос, тихо поющий ему по ночам, любил прижиматься к нему. Там, за пределами резервации, он был сильным и отважным командиром. В объятьях же Точилки он становился слабым и беспомощным. Получалось, что днём Марк защищал Точилку, а ночью Точилка оберегал Марка. Точилка тоже был сиротой, его привезли из девятой резервации, и чёрт знает, что там было. По слухам, однажды на месте резервации остались одни руины, а большинство людей просто куда-то делось. Тех же, кто остался, нашли мёртвыми с вызванными глазами и гримасой ужаса на лице. И что самое страшное, эксперты сказали, что жертвы сами вырвали свои глаза. Что именно не хотели видеть эти люди не знал никто. Комплекс номер девять был брошен. И когда солдаты из других резервации пришли, они не нашли ни одного живого человека, кроме шестилетнего Точилки, стоявшего у восточного входа в резервацию, и смотрящего вдаль. Когда Марк спрашивал своего парня, о том, что случилось с девятой резервацией, он говорил, что ничего не помнит. Такая вот странная история с этой резервацией. Пройдя через огромные стеклянные двери, Марк очутился в первом южном зале столовой. Здание представляло собой крестообразное строение, имевшее в центре большую кухню, а по сторонам по четыре зала, заставленных столиками, за которыми ели люди. У самого входа располагались маленькие столики для детей, поэтому, войдя в помещение, Марк первым делом отыскал взглядом светловолосого мальчишку одиннадцати лет, играющего в настольную игру с друзьями. Это был Петя, как и многие в резервации, он рос без отца. Его мать Ирина постоянно работала, из-за чего ему практически все время приходилось проводить в столовой. Для Марка он стал чем-то вроде младшего брата. - Эй, пельмень! - улыбаясь крикнул Марк, идя в сторону Пети. - Я не пельмень, я Петя, - обиженно ответил мальчик. Это было нечто вроде их стандартного братского приветствия, выдуманного Марком. Тринадцатый командир всегда называл Петра предметом, чьё название начиналось с первой буквы его имени - патрон, пенал, пельмень, пират, пилот, паста и так далее. Суть была в том, что пребывая в хорошем настроении мальчик задорно отвечал "сам пельмень!" или "от пирата слышу", если же Петя отзывался по-другому, это было плохим признаком. Так и сейчас, подойдя к столу, Марк заметил, что мальчик печально сдвинул брови, и сидит насупившись. - Что случилось, печень? - спросил Марк, стараясь заглянуть ребёнку в глаза, - тебя кто-то обидел? - Какой-то блин отнял мой ужин, - сказал Петя, покосившись в сторону стола, за которым сидели несколько парней. Марк проследил за его взглядом. За столиком сидели пятеро, очевидно несовершеннолетних людей, которые что-то бурно обсуждали, и при этом громко и тупо ржали. - Который из них? - спросил парень. - Вон тот, - Петя показал пальцем на худого бледного лысого пацана лет пятнадцати. Сделав несколько бодрых шагов, Марк в пару секунд очутился возле указанного столика, за которым тут же стало тихо. Лысый поднял серые мутные глаза на Марка. "Знаю я этот взгляд, - подумал Марк, - крутой, когда перед ним слабый противник, но против рейдера он бы просто обгадил штаны, против двух начал бы звать мамку и наматывать сопли на автомат." - Ну? - с наездом спросил лысый, - чего уставился? - Мне тут говорят, ты детей обижаешь? Тебе мамочка не говорила, что это неправильно? - Слышь, - бросил пацан, сидящий напротив, - ты бы повежливее с командиром. - Чего? - рассмеялся Марк, - с каким ещё командиром? - Шестым командиром шестой резервации! - сказал лысый, вытаскивая из под майке жетон на цепочке. Командиры действительно носили жетоны со своими именем и фамилией, по идее, его носили все солдаты, это было сделано для тех случаев, когда тело не поддается визуальному опознанию, тогда личность определяют по жетону а точнее, номеру, выгравированному на нём. Например, на жетоне Марка были числа 13/6(III), что значило "13ый солдат/6 резервация(командир)". Тело может быть изорвано в клочья, а вот жетончик всегда оставался целёхоньким. Правда при пожаре он, бывало, вплавлялся тебе в тело. Отличие командирского жетона от обычного было в том, что на командирском жетоне был изображён герб департамента защиты - два скрещенных автомата на фоне щита и три звезды наверху, одна большая и две поменьше по сторонам. Что касается жетона лысого, то он висел на слишком тонкой цепочке от кулона, порвать которую можно было без усилий, и на нём герб не имел звёзд. Заметив это, Марк спросил: - А разве на гербе не должно быть звёзд? - Каких ещё звёзд? - тем же тоном спросил лысый. - Например, таких. С этими словами Марк вытащил из под майки свой жетон на толстой цепи, сделанный по всем правилам, и пока глаза сидящих за столом быстро расширялись, Марка посетила мысль "А Палыч прав, у меня и правда стресс", после чего он взял лысого за ухо, и с силой припечатал его голову к тарелке с едой. - Так, лысая гнида, - зашипел Марк, выкручивая визжащему свиньей хулигану левое ухо, - запомни две вещи, которые тебе очень пригодятся в дальнейшем. Первая - это никогда я не обижать слабых. И вторая, наверное, самая важная вещь, никогда не выдавай себя за того, кем не являешься! - Эй, Марк, ты что творишь? - крикнул знакомый голос. Командир оглянулся, и увидел улыбающегося Даниила и Каина с нагруженными подносами в руках. Солдат эта картина определённо позабавила. - Небольшой воспитательный процесс, - с широкой ухмылкой крикнул Марк. Неожиданно Марк почувствовал толчок в плечо. Это был мужчина лет сорока, с обрюзгшим телом, в очках, при галстуке и портфеле. С такими же надменными глазами, как и у лысого. Определённо, они были родственниками, скорее всего отец и сын. От такого грубого толчка, Марку вдруг захотелось въехать этому мужчине прямо между глаз, но ему не нужны были проблемы, иначе, Палыч, чего доброго, удвоит срок временной отставки. Все решил Петя, подбежав к мужчине с криком "отойди от моего брата, высер!" и пнул его по ноге. Вскрикнув от боли мужик посмотрел вниз, и Марк, улучив момент, схватил его за правое ухо, и тоже припечатал к столу. Посмотрев на Даника, хохотавшего над происходящим, он крикнул: - Эй, Даник, угадай в какой руке! - В обоих, - задорно крикнул парень. - Бинго! - крикнул командир, и подняв головы, вновь с силой обрушил их на стол так, что посуда задрожала. - Да ты хоть знаешь, кто я? - Верещал мужик, пока Петя отвешивал ему под зад пинков. - Знаю! - Громко сказал Марк. - Вы ублюдки, которые вместо того чтобы приносить пользу людям, чтобы сделать жизнь в резервации чуть спокойнее, или чуть комфортнее, наживаетесь на чужом горе. Слышал я о тебе, паршивец, ты тот судья, что Леху Трофимова изгнал за пределы резервации, когда он свою дочь от отморозков вроде твоего выкидыша защищал. Сколько ты тогда богатеньких петушков от наказания за попытку изнасилования спас? Сколько этих петухов, спрашиваю, было? Пятеро? Всем Лёха тогда носы-то покрутил! - Да ты сам петух! Вся резервация знает, как ты с этим посудомойщиком долб... Последнее слова судья так и не смог договорить, так как Марк, повинуясь совету Палыча, решил снять стресс. "Конечно, это не совсем то, что прописал Палыч, но тоже сойдёт" - подумал командир, отвешивая оплеухи судье. Через несколько минут, когда лысый рыдал под столом, а судья валялся рядом с синяком под глазом, Марк, отсалютовал Даниилу, поблагодарил Петю за содействие, и пожелав сидящим за столом приятного аппетита, прошёл вглубь здания. У входа с надписью "только для персонала" сидел охранник - маленький старичок семидесяти четырёх лет по имени Филипп Викторович Дроботенко. Этот человек всю жизнь проработал охранником, хотя всегда мечтал быть лётчиком. Он знал о самолётах всё, и часто рассказывал о них маленькому Марку. Тот самолётов никогда не видел, ибо с приходом красной эпидемии, их стали использовать крайне редко. - Здорова, Филипп Викторович, - громко проговорил Марк, так как его собеседник был немного глуховат. - Здорово, здорово. Видел я, как ты этого надутого индюка в два прихлопа, два притопа уложил. Давно я так не смеялся, - молвил старик, улыбаясь беззубым ртом, - расправы-то не боишься? - Не для того я, Филипп Викторович, в солдаты пошёл, чтобы бояться. - Ну да, работа такая, понимаю. А судью этого один хрен кто-нибудь прижал бы. - Как у тебя дела-то, старик? Самолёт построил? Старик запрокинул голову, и рассмеялся хриплым старческим голосом: - Да уж пятнадцать лет, как заканчиваю. Ничего, ещё пару лет, и я на нём улечу от вас. Навсегда, вот увидите... И старик погрузился в свои мысли. Марк прекрасно понимал, что тот говорит о собственной смерти, и от этого ему становилось немного не по себе. Одно дело, когда человек умирает от пули или удара. Он видел такое не раз, в сражениях с красноглазыми, но совсем другое дело, когда человек вот так готовиться к своему естественному уходу. Для Марка было странно осознавать это. Ты просто ложишься, и умираешь. Как это? Просто чувство глубокого сна, или же это нечто другое? Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, Марк спросил старика: - Точилка тут? - Да куда он денется. Как обычно на кухне. Посуду моет. - Пропустишь меня по старой дружбе? - Да я-то пропущу, ты мне вот только скажи, у вас и правда любовь? - Ну, чего вы все пристали-то? - Честно признаться, я не понимаю всей этой однополой любви. Конечно, у меня есть друзья, которых я люблю, Михалыч, к примеру, или, скажем, Порфирич. Мы же с самого детства кореша. Но чтобы я, извините, трахал их... - Филипп Викторович, ну что вы такое говорите. Какой "трахал"? У нас был с ним секс, но я люблю его не за это. Я даже сам не знаю, за что, но это так. Я просто... не могу без него. - При мне такой фигни не было, - сказал старик пропуская парня через служебный вход. - При вас и заразы не было, - ответил парень, проходя через дверь, - И жили вы хорошо. А мы тут должны ютиться в этих резервациях. - Да нет, парнишка, - неожиданно серьёзно молвил охранник вслед командиру, - хуже было. Все люди порознь жили, никому не было дела до чужого горя. Всем бы кусок счастья урвать, а счастья можно достичь, только объединившись, тогда за него не придётся бороться, тогда его на всех хватит. Это сейчас все друг за друга держаться, а раньше, уткнулись в свои гаджеты, и не видят красоты мира, где нет никакой заразы, где самолёты летают каждый день и где дети смеются. Старик замолчал, печально смотря куда-то перед собой, и Марк понял, что он на мгновение вернулся назад в тот чудный мир, где самолёты летали каждый день, а дети смеялись. Он попытался представить себе этот одновременно чудесный и проклятый мир, но не мог понять, как это, ходить по зелёной траве, под голубым небом, между высоких зданий, и вместо того, чтобы наслаждаться всем этим, тупо смотреть в какой-то гаджет. Что это вообще такое - гаджет? Наверное, это что-то маленькое и долгое, раз люди постоянно за ними смотрят. А может слово "гаджет" происходит от слов "гад же"? Тогда если все знают, что это гады, зачем же тогда в них смотреть? Окончательно запутавшись в своих мыслях, тринадцатый командир выбросил их из головы, и пошел дальше. * * * Точилку он нашёл как и всегда за огромной посудомоечной машиной. Работа его парня была крайне скучна. Целый день на протяжении двенадцати часов складывать посуду на мокрые решётки, нажимать какие-то кнопки, дергать всякие рычажки, в одном и том же скучном и рутинном порядке. Марку казалось это безумием, ведь он считал, что работа должна приносить чувство драйва, однако Точилку пугала мысль о смене работы. Он всю жизнь работал на этом месте, и всякий раз, когда речь заходила о работе, уверял Марка, что эта работа ему очень нравится. Он утверждал, что для того, чтобы ему писать действительно красивые картины, ему нужно переключаться на что-то монотонное и однообразное, тогда они получались яркими и живыми. Марк не понимал Точилку, а Точилка не понимал Марка, но, тем не менее, они были неразлучны, возможно потому, что в объятьях друг друга они часто молчали. Подойдя к Точилке сзади, Марк обнял его за талию. - Привет, малыш, - сказал он, целуя любовника в шею. - Здравствуй, Марк, - ответил Точилка, переставая нагружать машину грязными тарелками, - как день прошёл? На секунду Марк представил, в какой ужас придёт его парень, узнав, что тремя часами ранее он отсёк голову рейдера с помощью ножа, который сейчас был надежно закреплён на его бедре. Точилка был чрезвычайно впечатлительной натурой, поэтому Марк редко что рассказывал о подробностях своей профессии. Так он умалчивал о том, что однажды на задании ему пришлось выдавить глаза противнику, чтобы тот перестал его душить, после чего придушить его колючей проволокой, оставив на своих пальцах кровавые точки от шипов. Тогда он наплёл Точилке что-то про несчастный случай, и мальчик долго утешал командира, пока тот, убаюканный сладким голосом, не уснул. Вытерев руки, Точилка обернулся, чтобы обнять Марка, но заметив на плечах парня бинты, пришёл в ужас: - Господи, что с тобой случилось? И Марк ощутил приятную тяжесть Точилкиных рук на своих плечах. Смотря в его зелёные глаза, он улыбнулся, взял мальчика за голову и прижал его к себе. - Пойдём домой, малыш, - тихо сказал Марк, - я очень устал сегодня. - Хорошо, - кивнул Точилка, отстраняясь от командира, - сейчас только у тёти Зины отпрошусь. С этими словами мальчик снял с себя фартук, и прошёл куда-то вглубь кухни. Марк устало улыбнулся ему вслед, и облокотившись на край раковины, стал глядеть на своё отражение в воде. * * *