АЛЬФАБИТ

      Ева уснула прямо во время ужина. Еще несколько минут назад она жевала свежую запеченную курицу, сидя на сконструированном дедом стуле. Она возвышалась над обеденным столом, как судья и с высоты оглядывала головы собравшихся. Был тёплый вечер, солнце недавно зашло за горизонт, а под ржавым железным абажуром включился свет, влекущий ночных насекомых. Один мотылёк как-то попал под стекло и бил крыльями, тщетно пытаясь вырваться из несвободы. Вскоре он сдался и мирно лежал на дне плафона, разрешая свету прорезать его пушистые крылья, иссушать их, медленно превращая во прах.       Дед Донни шёпотом осадил дочь, подорвавшуюся отнести Еву в дом. Он аккуратно вынул внучку из самодельного трона, поднял и прижал к себе сильными руками работяги. Она не проснулась, лишь глубоко вздохнула, в полудрёме протянув пухлые руки к нему. Донни прошёл с улицы в дом, а Карп направилась за ним, оставив мужскую компанию за столом. Как это частенько бывало, полемика набирала обороты. - Неужели ты не понимаешь, что всё расслоение общества началось именно в тот момент, когда базовые принципы анархизма были подорваны? - не унимался Мохавк - парень с зелёным ирокезом. Он изо всех сил подавлял эмоции, готовые взорваться. - Не смеши меня, кто их подорвал? Можно подумать, что общество когда-то было едино… - Хмыкнул Дядька в бороду. - Основная проблема анархизма, так уж исторически сложилось, в том, что простые и прекрасные идеи каждый властолюбивый мудак прочёл так, как ему было выгоднее. Из-за этого и образовалось такое количество взаимоисключающих традиций и типов анархизма. Изначальная идея прекрасна. Но люди несовершенны. И то, к чему стремилась Она, как основательница… - Она не основательница, а предательница… - встрял Наёмник, в корне не согласный с философскими изысканиями Дядьки. - Она - твоя мать, поэтому ты так истеришь всякий раз, когда я о ней упоминаю, - жёстко ответил Дядька. - Ты уже давно не мальчик, а не можешь вылезти из коротких порток и простить свою мать.       Наёмник эмоционально выдохнул, дёрнув желваками на обветренном лице. - И если ты позволишь, я всё-таки продолжу, - Дядька навёл на Наёмника свой обличающий перст, испачканный в курице. - Я прекрасно знал твою мать. Она была слишком умна, но недальновидна, окружив себя неправильными людьми. Всё, что она создавала со своими единомышленниками, должно было работать для всех и воскрешать цивилизацию из пепла. И она справилась, но лишь отчасти. - Она не предвидела самого главного, - перебил Мохавк, - те, с кем она объединилась, растоптали свободу, они растят детей через страх и долг, а не через любовь и понимание. Они уничтожили равенство, решили, что вправе аннигилировать неудобных. Может, когда-то она была неимоверная баба, но мы продолжаем хавать то, что она наворотила. - Давайте прикроем сейчас тему моей матери, - попросил Наёмник, мотнув косматой головой.       На улицу неспешно вышла Карп. Приблизилась к освещённому пятном света столу и обняла Мохавка за плечи, склонила голову и поцеловала того в острую скулу. Он протянул жилистую руку и нашёл пальцами её шелковистую шею. - Я не люблю ваши «политические вечера», они отнимают у меня тебя, - руки Карпа и Мохавка переплелись. - Спит уже? - поинтересовался он. - А ты и не заметил, - улыбнулась Карп, - когда вы говорите о политике - никогда ничего не замечаете. Мне кажется, если бы я станцевала здесь голой - вы бы и глазом не моргнули. - Я не откажусь от приватного танца, - прошептал он ей на ухо.       Карп вильнула бёдрами, качнулась под прикосновениями его рук. Он расценил это как приглашение. - Я украду его у вас, не серчайте… - Да пора бы уж, - опомнился Дядька. - Мне ещё в потёмках к себе тащиться. - Вместе пойдём, - предложил Наёмник, предполагая, где бы мог сейчас быть Гордый. К ужину он не пришёл, и даже похожий на футуристичную улитку электробайк, покоящийся в ангаре Донни, не простимулировал его появление.       Шли молча. Дядька слегка пыхтел в такт шагам, сказывался возраст, оседлый образ жизни и плотный ужин. - Хорошая пара получилась, - нарушил тишину Дядька. И индиговое пятно ночи окрасил оранжевый огонёк его тлеющей самокрутки. - Ты старый манипулятор, - рассмеялся Наёмник. - Если бы просто манипулятор, то эти отношения не выдержали бы и пары лет, но как видишь, я больше, чем манипулятор, я чтец человеческих душ.       Наёмник лишь саркастично фыркнул, не признавая дядькино умение.

***

- У нас самая красивая дочь, - осклабился Мохавк, видя, как раскинулась по кровати Ева, приобретя форму морской звезды. - Вот увидишь, она непременно станет Королевой Пустошей, - сказала Карп и уронила розововолосую голову ему на грудь.       Пальцы их бегали по телу друг друга, заплетались между собой, шарили по коже, изучая родинки и неровности, скатывались по бугоркам во впадины, взбегали на выступы ключиц и плеч, изучали, узнавали. - Знаешь, о чём я жалею? - шепотом спросил Мохавк.       Качнув подбородком, Карп выразила желание знать ответ. - Что не пришёл в вашу коммуну раньше, что не видел, как улепётывали вояки, стоя рядом с тобой. Столько раз я слышал эту историю от Гордого, что кажется, будто был там с тобой и видел, как ветер подбрасывает ткань твоей юбки.       Карп рассмеялась. - Так тебя взволновала моя юбка! До сих пор волнует? - кокетничала она. - Меня волнуешь… ты… - и он, взяв Карпа за бёдра, усадил на себя.       Она смеялась, изогнувшись, затем наклонилась вперёд, щекоча длинными вьющимися волнами волос его шею и лицо, лицо человека, который всегда был уверен в том, что делал и чего хотел. Он никогда не сомневался, говорил напрямик и плевал на чужое мнение. Его независимость сразу бросалась в глаза. Он был «классически правильным» сыном коммуны, идеалистичным, свободным, готовым идти за мечтой. И Карп чувствовала каждым взъерошенным волоском, что она была его мечтой, его свободой, его независимостью, это чувство пьянило её, как инъекция эйфории. Рядом с ним она ни о чём не жалела и не сомневалась. Он одержал победу над её сомнениями.       Сквозь полуприкрытые веки Карп наблюдала, как тлела свеча на подоконнике, как дрожал огонь на чёрном фитильке. Его мотало лёгкими потоками летнего ночного воздуха, как и её, ритмично покачивающуюся на четвереньках под уверенной свободой человека из единственного племени людей, населяющего Священные Равнины.

***

      Виктор удобно расположился в драном шезлонге и читал при свечах. Сегодня он уделял вечер справочнику по психиатрии и нашёл его весьма увлекательным. В конце концов, справочник, датированный 1911 годом, который нашёл Гордый во время очередного рейда за «аналоговыми носителями», был достоин уважения, хотя бы в силу его возраста. В обществе Заха Виктор чувствовал себя гораздо комфортнее, чем когда-либо за всю эпоху своего одиночества. Имя у его второй половины было ироничное, но Виктору нравилось. Имя говорящее. Непростое. С историей. Захом его прозвали в анархической коммуне, когда тот увлечённо повествовал о своих умозаключениях, а выкладывал он их напалмом, эмоционально, одновременно густо краснея от стеснения, и видя отсутствие интереса, с детской наивностью обречённо говорил: «Захуй я всё это вам рассказываю?». Виктору в принципе нравилось всё, связанное с ним: его чудаковатость, излишняя скромность, стеснительность, рваная чёлка падающая на глаза, что породило у того постоянную привычку вскидывать голову. Виктору нравился заброшенный планетарий, где жил Зах, ему нравилось, как тот трепетно относится ко Вселенной, его маниакальная страсть к звёздам. При всей этой увлечённости космосом, доведённой до фанатизма, Виктор знал, что Зах никогда не променяет его на далёкие звёзды… в материальном смысле этого слова. Зах любил мечту, миф, космическое чудо рождения, тайну. Он верил в инопланетные цивилизации, искал космические тарелки в небе, искал материалы о них, оставшиеся от предыдущих веков, собирал книги, вырезки, фотографии. Мечтал съездить на заброшенную территорию СВР, фантазируя, что найдёт там разложившиеся трупы инопланетян, которых в спешке не забрали военные. Астроном и скучающая Баронесса казались идеальной парой. Они не ссорились, не ругались на повышенных тонах, не били телескопы, не рвали книги. Они трепетно занимались любовью, будто боясь сделать друг другу больно. С Захом Баронесса стала одновременно и матерью. Внешне Зах выглядел младше своих лет, обладал детской непосредственностью, наивностью и робостью. Баронессе нравилось заботиться о нём. Она, наконец, почувствовала себя нужной. Появился стимул бороться с депрессиями и меланхолией. Появился смысл жить.       И сегодня Зах, как обычно, смотрел на звёзды через зеркальный телескоп. Весь день он провозился с юстировкой и коллимацией. Зато сейчас наблюдал звёздное небо. - Милый мой, - проговорил Виктор, воздев очи на увлечённого спутника, - я пришёл к мысли, что существует явная связь между творчеством Винсента Ван Гога и его биполярным аффективным расстройством. Крайне увлекательно. Не поленюсь провести анализ его картин в этом ключе. Я смотрю на тебя и вспоминаю его «Звёздную ночь». Что там у тебя сегодня, милый? Какие-то… метаморфозы?       Зах приоткрыл рот, не отрываясь от окуляра. - Там… какие-то странные… - протянул Зах, находя нужные слова, - какие-то копошения возле Луны. И это опасно похоже на колониальные военные корабли. Засуетились.       Зах посмотрел на Виктора испуганными округлёнными глазами. - Они вернулись, Виктор, они вернулись. - Зах покраснел, глаза его налились кровью.       Казалось, он вот-вот заплачет, как мальчишка.       Виктор бросил справочник по психиатрии, подскочил с шезлонга и бросился к телескопу. Порывисто обнял Заха, стал целовать того в макушку и успокаивать, хотя у самого у него в душе открылись зарубцованные раны. - Покажешь мне? - с опаской спросил Виктор, лишь мечтая, что тому всё это померещилось.       Виктор бы скрестил пальцы на руках и ногах, какие только смог, лишь бы этого не случилось…       Через окуляр открывался вид на серые лунные ландшафты. Вначале он не увидел ничего странного, но вскоре приметил нечто, отдалённо напоминающее гнид в волосах. Виктора передёрнуло от омерзения. Чувство дурноты подступило к горлу, эмоции захлестнули, голова порождала нелицеприятные фантазии на тему колониального возвращения. - Гниды народились, им мало места на лысой Луне, им скучно! Они мечтают начать жрать нашу планету. Снова… Поселятся в лесах. Закрепятся членами к стволам деревьев, потом разбегутся по чащам, будут пакостить и размножать свою тупую биомассу. Не-на-ви-жу… - прошипел Виктор. - Я боюсь… - прошептал Зах. - У меня дурное предчувствие.       Виктор крепче обнял его, зарывшись носом в его волосах. - Мне надо кое с кем поделиться этой дрянной новостью. Иначе не уснуть. - Пойдёшь к Гордому? - Зах поднял на Виктора свои большие карие глаза, печальные, как у преданной собаки. - Не оставляй меня одного, пожалуйста. Я пойду с тобой.       Виктор сорвал с настенного крючка чёрный плащ, набросил его на плечи и, выбежав на узкий балкон, идущий по кругу купола планетария, кинулся к ржавым перилам, сжав железные трубы пальцами до ломоты в суставах так, что ошмётки краски впились в кожу острыми краями и раскрошились, забивая поры. - Вы здесь не нужны!!! - проорал он.       Вороны из кустов ответили грозным «кра» и, расправив широкие крылья, шумно сорвались в ночное небо. - Вы здесь НИКОМУ не нужны!!! - в воздух следом за птицами полетели отчаянные вопли.       Луна стояла в зените. Огромный белёсо-желтоватый шар безмолвствовал в тёмном небе. Даже облака боялись заслонить его, расступаясь и тая фиолетовыми перьями. Шар осветил нездоровым светом остроносый профиль Виктора. Несколько волос прилипли ко лбу и щеке, смазав слезу, устремившуюся навстречу луне. Он смотрел на её диск сквозь резь в глазах и видел в ней комические маски демонов, одна сменяла другую, искажаясь и крича, кривя рот, как на картине Мунка. - Свистать всех наверх! Палуба в огне! Мы тонем… О, этот жестокий мир морских гадов!       Виктор рванулся обратно в тёплый свет помещения и, набросив на плечи остолбеневшего Заха толстовку с капюшоном, крепко сжал его руку и процедил: - О, эти знаки, эти таинственные знаки…