АЛЬФАБИТ

      Было ли это малодушием? Да. Дезертирством? Вполне. Он устал. Устал подчиняться, устал сожалеть, устал выбирать, устал наблюдать, устал мириться, устал жалеть себя, жалеть других, устал бежать, устал мечтать, устал надеяться, устал бредить, устал успокаиваться, устал думать, устал в принципе. Устал жить… И когда он вышел на покрытое сиреневым ковром вереска поле, где вдалеке спасительным кругом маячила заброшенная хижина, он готов был целовать землю за предоставленный случай. Это был знак, как в том сне. Его спасительная гавань, его плот в травянистых волнах, что колышет ветер. Он отключил дрона-наблюдателя. Выключил связь с кораблём и побрёл сквозь колючую траву. Деревянная лачуга с потрескавшейся жухлой краской на досках искривилась от времени, покоясь вблизи засохшего раскидистого дерева. Скорее всего, в него когда-то попала молния. Странно, что дом уцелел. Отсутствие окон и дверей придавало лачуге сходство с черепом, изъеденным червями. Александр не сдержался и отвесил себе оплеуху. Ладонь прошлась по щеке, щека зарделась и зазудела. Это не сон. Это реальность. В его фантазиях этот мир был иной, Земля была жизнерадостной, и дом этот ему, кажется, снился когда-то давно… ещё новым, аккуратным, и яблоня была пышная, раскидистая, буйно цвела розовыми цветками и плодоносила крохотными розовыми яблочками. И Карп… развешивала бельё на верёвках, как это делали люди в незапамятные времена. И она улыбалась.       Александр припал к дверному косяку. Ноги не слушались, отказываясь нести его, немели, становились ватными. Он осел на пол и повалился навзничь, возведя глаза в небо сквозь пустой дверной проём. Он так и пролежал до самой темноты, видя, как просыпаются звёзды. Затем тьма залила горизонт, и демонические ветви-руки потянулись сквозь прорехи окон внутрь лачуги, как гибкие длинные конечности биосинтетов. Александра бросило в холодный пот. Стойкий запах вересковой пустоши пронизывал его тело тоской по уходящему миру, жалостью к себе, оседал горечью во рту с привкусом хризантем.       «И я не смог тебе помочь. И я не могу тебя спасти! И я потерял свою свободу!» — кричал его дух, и столько было надрыва, столько боли в этом безмолвном крике, что Александра от этих метафизических оплеух передергивало вполне реально. Сумрак углов вдруг ожил, настойчивыми тенями-руками перехватил горло. Он стрелял по звёздам, пока обойма не иссякла, не истратился весь заряд. Как глупо. Рука его безвольно повисла, обмякла, выронив колониальное оружие. Бесполезное, никчёмное, оно не крушит теневых врагов. Под утро, когда забрезжил серо-сизый рассвет и на траве высыпал холодный пот росы, словно её тоже мучили всю ночь видения и кошмары, Ал понял, что пропадёт здесь. Он выпил свой запас пресной чистой воды. Выживать в естественных условиях он не умел. Для глупой гибели даже не нужно выходить в море, достаточно спуститься на Землю. Он усмехнулся, облизал высохшие губы, словно старый вампир, и отполз в дальний тёмный угол скрипучей лачуги, будто боясь, что его опалит солнце, которое скоро выйдет из-за края земли. И если это ветхое строение вдруг рухнет и погребет его под собой, что ж… это к лучшему. Ещё одна могила неизвестному колониальному солдату.