Пепельное небо

      Его разбудили рано – солнце ещё только выползало из-за песчаной полоски, выцветшее бледное небо дышало холодом; кто-то впустил утренний холод в палатку и вздёрнул, сонного, на ноги.       - Подъём, - резанул по ушам знакомый голос. – Мы сворачиваемся.       У другого края палатки завозился Альфонс.       - Уже, значит… – его голос был не в пример бодрей: Альфонс всегда был жаворонком, мог встать чуть свет и не испытывать никаких неудобств. Эдвард покосился на него через плечо; Альфонс казался спокойным, даже безмятежным, но Стальной-то слышал, как он всхлипывает по ночам; забывая, что он здесь не один или думая, что брат спит и не услышит, тихо разговаривает сам с собой; видел часто, как Альфонс в часы отдыха сидел на горячем песке и смотрел отрешённо вдаль…       И навечно врезались в память горькие слова: «Небо стало пепельным».       Эдвард выбрался из палатки, покрутил головой. Люди, не до конца проснувшиеся, не до конца одетые, скручивали палатки; казалось, это гигантские белые цветы складывают лепестки под лучами восходящего солнца.       Многоликий, видимо, что встал, что справился раньше всех: он сидел на небольшом плоском камне, служившим ранее столом, и разговаривал с Багровым Лотосом. Увлечённо рассказывал о недавних достижениях, часто в возбуждении размахивая руками. Зольф молчал и по-кошачьи щурился.       Чуть дальше складывали свою палатку Рой Огненный и Маэс Хьюз. Последний не являлся алхимиком, и потому был Эдварду особенно приятен. Он уже устал от алхимиков, большинство из которых казались ему чем-то сверхъестественным; пусть они не были всесильны, многие военные видели в них едва ли не полубогов.       Переход был долгим и тяжёлым. Ноги увязали в горячем песке, небо жарко дышало в спину. Рубашка, прилипнув к спине, стала как будто второй кожей, прожаренный воздух обжигал горло не хуже того пойла из металлической фляжки. Шумно дыша, он покосился на Многоликого – тот легко вышагивал по песку и посвистывал. Будучи родом из солнечной южной страны, как и Кимбли, он привык к подобному климату и не испытывал затруднений.       - Уже выдохся? – обгоняя Стального, поинтересовался Многоликий. Эдвард с поднявшимся раздражением процедил: «Нет». – Да хватит притворяться, я же вижу, - его ухмылка стала по-настоящему пакостной.       - В нос хочешь? – огрызнулся Стальной. Многоликий рассмеялся своим странным наждачным смехом, накрутил на палец серебряную змейку цепи, обвившуюся вокруг шеи.       - Мы недалеко, город видно. Ишвариты, похоже, нас заметили – вон как носятся.       Эдвард пригляделся: и правда, то тут, то там мелькали тёмные человеческие фигуры, бегали по плоским крышам и у входа в город. Они не могут не знать, что здесь государственные алхимики, против которых им не выстоять. Может, сдадутся? Может, не придётся никого убивать?       Ишвариты стояли твёрдо. Они знали, что их убьют, даже если они попытаются сдаться или убежать – такие случаи уже были – и потому стояли насмерть, выгрызали пульс чужой жизни. Они знали, что идут на смерть, и оставляли на память кровавые росписи на жизнях врагов.       Бой проходил как в тумане. Люди с перекошенными лицами, визжащие в воздухе пули, короткие болезненные вскрики, равнодушное небо, блестящее в мёртвых, широко раскрытых глазах солнце – всё это сливалось, слепливалось в какой-то фантасмагорический калейдоскоп.       Солнце… Солнце топило в своих лучах чужие жизни, плясало у ног схватившихся на ножах ишварита и аместрийца, ласкалось к холодеющим телам, жадно пило лучами горячую людскую кровь…       Мир разорвал заливистый, доходящий почти до истерики, хохот. Придя в себя, Эдвард вздрогнул и повернул голову – метрах в десяти стоял Многоликий. Он сделался страшен: бледный, с нездорово блестящими глазами, касаясь одной рукой серебряных часов, он плотоядно облизывался. Напротив стоял ишварит, лишь громадным усилием воли остававшийся на ногах.       Сзади раздался слабый тонкий голосок, но слов Стальной не расслышал – был сосредоточен на Многоликом и его враге, зная, что нельзя вмешиваться, но испытывая практически неконтролируемое желание дать ишвариту шанс спастись.       Но шанса не было: Эдвард понимал, что даже если он чудом отгонит Многоликого, смуглого человека пристрелят находящиеся неподалёку аместрийцы.       - Ты аместиец? – громче спросил кто-то. Эдвард развернулся: прямо за ним стояла девочка лет десяти-двенадцати. Из-под грязного платья торчали формировавшиеся грудки, распущенные волосы были выбелены солнцем. Её глаза были совершенно пусты. – Мне больно… - простонала она, кривясь.       - Где? – он окинул её взглядом от светлой макушки до грязных босых ног. Никаких серьёзных ран у неё не было.       - Здесь, - показала чуть ниже плоского живота. Губы у неё запрыгали, на глазах блеснули слёзы. – Аместиец, - осторожно потянула за рукав алого плаща заскрипевшего зубами Стального. – Возьми с собой, аместиец. Я послушной буду… Возьми, а?       - Сволочи… Какие же сволочи… - прошипел он, глядя в сторону. Испугавшись его лица, девочка отпрянула.       - Возьми, возьми, - её словно заклинило. – Я видела, других берут. Шан тоже так увели… - девочка съёжилась и, всхлипнув, потёрла глаза грязными кулачками.       Ощущение опасности отозвалось холодком по позвоночнику. Обернувшись, понял, что и на этот раз оно не подвело: Многоликий смотрел прямо на них с недобрым блеском в прищуренных глазах.       - Хочешь, чтобы тебя взяли в лагерь, малявка?       Она вся как закаменела. Но, глядя на него широко раскрытыми глазами, медленно, через силу, кивнула.       - Так я возьму! – захохотав, он подхватил девочку под поясницу и легко поднял над землёй. Маленькая женщина не смела сопротивляться, только таращилась на мир огромными глазами, похожими на две красные луны.       Он скрылся, продолжая хохотать, унося с собой военный трофей – сломанную победителями куклу.       А солнце продолжало светить.