Пепельное небо

      Последний оплот ишваритов пожирал вздымавшийся к серому металлическому небу огонь, сердито шипевший на отсыревшие стены, брезгливо выплёвывая искры, похожие на падающие звёзды. У аместрийцев будто открылось второе дыхание, и они единодушно поддерживали алхимиков, в творившейся вокруг фантасмагории казавшихся какими-то языческими богами.       Языки воющего пламени забрались на крышу, перекинулись на другую, шагнули к гордо поднявшей круглую аккуратную голову пальме, которая росла около оазиса. На воде пробегала рябь от лёгкого ветра, и на этой ряби покачивались какие-то маленькие, но очень яркие цветы. У самой пальмы росли гроздьями белые лилии.       Многоликий носился по крышам, карабкался по ним не хуже бродячего кота, и его наждачный смех едва ли не перебивал гул пламени. Теперь Эдвард в полной мере понимал, почему солдаты считали Многоликого сверхсуществом– то, что он творил, нельзя было назвать никак иначе, чем чудом: подбегая к своим жертвам, он то изменял руки во что-то острое или каким-то образом превращал их в ядовитых змей, которые плевались ядом и ослепляли всех, кто находился в пределах семи-десяти метров, то вовсе менял внешность на ишваритскую и, улучая тот миг, когда враги в замешательстве и ужасе смотрели на него, убивал одним точным ударом. Зольф сражался куда спокойней, но с его лица не сходила зловещая ухмылка, и взгляд его светлых голубых глаз напоминал о зимнем небе и о смерти.       Рой, кажется, был кварталом дальше – оттуда неслись дикие вопли заживо сжигаемых и вонь горелой плоти, которую пёс-ветер нёс прямо к нему, Стальному.       Его не захлёстывал адреналин, как Многоликого и Зольфа. Он чувствовал себя совершенно опустошённым и сражался только потому, что должен был. Как машина, не чувствуя страха за чужие жизни, не зная даже, осталось ли в нём вообще что-нибудь человеческое. От таких мыслей его тело словно сковывал холод, но это ощущение очень быстро проходило, когда ишвариты опять кидались в наступление, из последних сил стараясь выгнать аместрийцев из своего города, веря в чудо и в своего пустынного бога.       Эдвард горько усмехнулся: они так жаждали помощи, так горячо молили об этом Ишвару, вот только этот бог не стремился помогать своим детям.       - Смотри, смотри! – поставив рядом с собой девочку, совершенно ошалевший от крови, воплей и дикого, едкого, выдирающего внутренности запаха гари и горелого мяса Многоликий показывал пальцем в ту сторону, где то и дело с торжествующим рёвом к небу поднимался огонь. Замерев от ужаса, она беспомощно смотрела, как люди в синих мундирах убивали её собратьев.       Сердце кольнуло. Эдвард задержал на ней взгляд и пропустил удар ножа. Хорошо, успел подставить металлическую руку, а то пропороло бы до кости, если не навылет – ишварит отлично управлялся со своим оружием и был достаточно силён для этого.       - Огненный, да ты просто демон! – истерически расхохотался Многоликий, за что и поплатился: следующий пламенный заряд едва не попал в него. – Эй, в меня-то зачем?! – с видом несправедливо обиженного возмутился Многоликий. Прихватив девочку, он сиганул вниз, прорубился через детей пустыни к Стальному, подобрал брошенный кем-то нож и, почти не целясь, запустил его в стоявшего к нему в пол-оборота ишварита. Нож вошёл в левый бок почти наполовину, и по лезвию горячей струёй потекла сама жизнь. Ишварит стоял ещё несколько мгновений, потом пошатнулся и сполз по стене.       Девочка смотрела на выжигаемый мир широко раскрытыми глазами, как будто впитавшими всю кровь и боль её собратьев. Она ничего не могла, даже ненавидеть – девочка видела тех, кто не хотел воевать, не хотел убийств, но рано или поздно ломался под гнётом всего этого.       Не имело значения, кто виноват в том, что человеческая кровь заливала их священную пустыню. Нужен был тот, кто остановит прущую с обеих сторон ненависть, разорвёт порочный круг.       Но такие лучики света закрывала тень войны, и не было в бесконечном мраке надежды. А она… Единственное, что она, пожалуй, могла сделать – пырнуть ножом кого-нибудь из аместрийцев. Возможно, даже получилось бы убить одного, но что дальше? Она слишком слаба, чтобы сражаться даже с простым солдатом, что уж говорить о таких монстрах, как государственные алхимики…       Ствол пальмы подточил голодный пламень, и она с громким шипением бухнулась в воду, потревожив сонно покачивавшиеся на водной глади цветы и спугнув мелких насекомых. А огонь, неистово плясавший рядом с когда-то спокойным оазисом, был настолько горяч, что теснил воду, выжигал на ней своё клеймо.       Догорала пальма, съёживались чёрными конвертиками примостившиеся рядом с ней, высаженные чьей-то заботливой рукой, белые, как снег, как облака в высоком летнем небе, лилии.       Тех ишваритов, которые не успели уйти, собрали в кучу и устроили прилюдную казнь. Выстрелы не смолкали около минуты, а когда они прекратились, низенький государственный алхимик со странными пепельными глазами, на войне прозванного Акулой, возвестил о полнейшей победе Аместриса над пустынными дикарями.       Война, забравшая столько жизни, выпившая иных до самого дна, закончилась хмурым днём сезона дождей.       Только сожжённым лилиям их нежную белоснежность было уже не вернуть.