Дитя

      Начало — самое банальное из всех. Как в сотнях просмотренных фильмов, в бесконечных стопках книг, из которых можно было бы выстроить себе катакомбы. Открыть глаза, встать и заставить себя жить. Заново, по непонятной причине, без видимой цели, с холодными сквозящими дырами вместо привычных маленьких кусочков головоломки. Он проснулся растерянно, будто извиняясь, что не умер. Так начался обычный день Сатоо Казуки, впервые за десять лет без такого незаметного человека рядом, который, как оказалось, был самым важным.       По ощущениям времени прошло немало, и ещё — этот горьковатый привкус на языке и ломота в висках. Кололи и, возможно, прогоняли какую-то хрень. Он попытался вычислить состав по вкусу, по боли, но на четвертом элементе сдался, формула была незнакомой. Даже это — часть нового мира, к которому, наверное, нужно приноровиться. Он не собирался этого делать. Всё не клеилось, всё не складывалось. Привстал, огляделся по сторонам. Койки, пустая комната, здесь он когда-то играл с Ютакой в злополучные шахматы, здесь обычно они спали, если не было времени вернуться домой. Домой… Пожалуй, в ближайшее время он туда не поедет.       Казуки посидел где-то с минуту, тяжело вдыхая знакомый химический запах лаборатории. Телефон на тумбочке отчаянно заверещал знакомую мелодию. Он посмотрел на крохотный квадратик монитора и мгновение раздумывал, прежде чем открыть сообщение от Уке. Было страшно. Он уже догадывался, что прочтёт. Открыл, помолчал и быстро набрал ответ. Точка. Пустота. Казуки выпрямился, сполз на пол, ритмично раскачиваясь, то ли шатаясь, то ли пританцовывая, выскочил наружу. Как и думал, внутри дежурил охранник.       — Халлоу! — хихикнул он, резко склоняя голову набок, как жутковатая старинная кукла на плохо подогнанных шарнирах.       Оборотень, дежуривший здесь уже вторые сутки, чуть не подскочил от неожиданности, удивился. Его предупредили, что субъект недавно был сильно пришиблен, а потом его ещё и неслабо обкололи местные медики, такая толпа вокруг вилась с капельницами и шприцами, прямо как над суперзвездой. Но эффект превзошёл ожидания. Учёный был похож на наркомана со стажем: трясущиеся руки, чёрные круги вокруг глаз, растекающиеся по лицу синяками, сероватая кожа, похожая на выцветшую старую бумагу, тронешь — рассыпется, но главное — лихорадочный блестящий взгляд маньяка. Странный, очень странный пацан. Не с придурью даже, а псих какой-то.       — Сатоо-сан, не велено. Сказали, вам отдыхать надо.       — Что за глупости?! Дурачок! Мне нужно работать. Столько дел, а я тут валяюсь! — намурлыкивая, он оттеснил озадаченного бойца от двери и упрямо двинулся в коридор.       Пока металлическая пластина вставала на место, закрывая вход, Сатоо расслышал, как трещит рация, и мужчина за спиной передаёт на пост данные о том, что исследователь самовольно покинул лабораторию: «Преследовать цель? Вас понял». И скоро нагнал его.       Каждый, кто встречал их по дороге в коридорах Центра, неуловимо вздрагивал, некоторые оглядывались с опаской. «После инцидента с забором первичного образца», как теперь стали говорить сотрудники, всё стало иначе. Сатоо младший тоже выглядел по-другому. Куда подевались его вечные нарочитая вежливость и добродушие? Он ни на кого не смотрел, нёсся, как борзая за загнанным зверем. В принципе, все давно знали, что молодой гений с прибабахом, но сейчас невооружённым взглядом было видно, что бежать от такого нужно, причём куда подальше. Он зашкаливал, он был на грани, таких показывают в новостях: «пришёл на работу с автоматом и перестрелял коллег, взяли довольного, лежащего звёздочкой в крови и кишках».       От Сатоо шли опасные волны истеричного веселья и нездорового восторга, когда он ввалился в кабинет Сакурая. У начальника даже возникло предположение, что Казуки пьян, или от лекарств ещё не отошёл. Он влетел, грубо распихал отчитывающихся перед Атсуши генетиков и группу техников, которые закончили все подготовительные работы на новом нулевом этаже, отведённом исключительно под «Проект Дитя». Сатоо развязно оперся о стол Сакурая, прогнувшись в спине, нависая над стопками документов, и с влажным придыханием, как дешёвая киношная блядь, простонал:       — Отчёты мне. Я хочу первые данные… Хочу всё…       Сакурая даже передёрнуло от неестественности, но он протянул папку, а Казу облизнулся, вырвал, а не взял, жадно, почти с похотью, и, не обращая на Атсуши уже ни малейшего внимания, развернулся на сто восемьдесят градусов, картинно уселся на стол, закинув ногу на ногу, и заявил:       — Ну, что я пропустил, котятки?       «Котятки» переглянулись в ужасе, однако доклад всё-таки повторили с начала. Несмотря ни на что, в курс дела его ввели достаточно быстро. Он слушал внимательно, цокал языком с неодобрением или кивал, делал замечания и указания к месту.       Сакурай оценивающе, с любопытством наблюдал за представлением, потом уточнил кое-что, отправил группу продолжать работу, и замолчал. Казуки с головой ушёл в бумаги, забыв, где находится, листал приведённые анализы, сосредоточенно грыз указательный палец. Со стола так и не слез.       — Ну и что это было? — не выдержав, разорвал паузу Атсуши.       — М? Что?       — Что за шоу, мальчик? Тебя слишком сильно приложили?       — Да нет, всё в порядке. Это замечательно, Сакурай-сан. У нас теперь есть всё необходимое, — он всё ещё смотрел в папку, когда Сакурай подошёл к нему, отобрал отчёты, развёл колени в стороны и встал ближе, внимательно вглядываясь в полубезумное жизнерадостное лицо.       — Что с тобой, Казуки-кун? — заботливо погладил его затылок.       Исследователь зажмурился, словно от удовольствия, откинулся назад и пробормотал:       — Всё прекрасно. Лучше не бывает. Просто Таканори верил мне, это так забавно. И Акира. Даже Юу, и вы… Вы тоже доверяете, сумасшествие какое-то, — он раскрыл сверкающие возбуждённые глаза. — Это так смешно! Мне кажется, что живот скоро просто лопнет от смеха. Доверие, доверие, доверие. Все. Мне. Доверяют. Только я себе не доверяю… Иногда в эти годы даже думал, что Таке лучше умереть, так ничего и не узнав, побыстрее. Но это было бы не так весело, да, Сакурай-сан?       — Ты бы ещё полежал, мальчик. Истеричкам нечего делать на нулевом.       — О, что вы! Я в порядке. Разве я могу пропустить хоть минутку?! Это… Это как метеоритный дождь, как открытие теории относительности и Третья Мировая в одном флаконе. Причём замешано на классной текиле и на крови лучшего качества. Не переживайте, я вас не подведу, просто не могу в этом не участвовать, — Сатоо говорил так быстро, что язык почти заплетался, он тяжело дышал и дёргался в руках Сакурая, тот ещё раз ощупал заживающую рану под волосами, аккуратно провёл пальцем по линии подбородка и отпустил. Казуки со смехом спрыгнул со стола, раскручивая в руке за ленту свой пропуск.       — Я активирую, — кивнул ему босс напоследок, перед тем, как парень вышел. Всё-таки перед сотрудниками он рассуждал здраво и ни одного ненужного замечания не сделал. «Что ж, это будет интересно», — подумал Сакурай, и не ошибся.       За сутки Сатоо Казуки умудрился взять под личный контроль почти всё, что казалось обоих чистокровных. От его внимания не укрылось, что в Исследовательский Центр начали привозить новые образцы. Но, к удивлению Сакурая, он не совал свой лисий нос в эту часть рабочего процесса и не пытался выяснить, зачем начальник собирает каких-то детей со всей страны. Он был помешан на Койю и Таканори, чуть ли не визжал от восторга, получая очередной результат многочисленных тестов. При этом, именно Сатоо настоял на том, чтобы Акире дали постоянный допуск к оборотню. Необходимость доказал наглядно — сводными данными анализа клеток. Конечно, состояние Мацумото не мешало выкачивать его генетический материал, ведь после обращения он «рванул», можно было изготавливать вытяжку. Но результат был бы нестабильным.       — В наступившей коме у Таканори постепенно нарастают симптомы глубокого торможения в коре головного мозга, к тому же, нарушилось кислотно-щелочное равновесие в нервной ткани, — упрямо бубнил Казуки, преследуя Сакурая по пятам, тот в ответ кивал, зевал, но в итоге, прерывая бесконечный поток фраз, согласился:       — Хорошо-хорошо, понял, я понял. Сузуки может нам помочь вытащить Мацумото и улучшить состояние биоматериала. Убедил, мальчик. Только пусть под ногами не путается.       Несколько раз после этого Казуки встречал бредущего по коридору выцветшей тенью Акиру с неизменным сопровождением — охранниками за спиной. Это тоже было потешно. Проходя мимо, Сатоо почти трясло от беззвучного, едва сдерживаемого смеха. Комедия: волк был совершенно убит, измученный, никакой, глаза пустые, руки плетьми вдоль тела, а эти уроды всё равно до жути его боялись! Приставили троих к живому трупу, удивительно, что наручники не надевали при входе на этаж. Сыкливые твари, трусы, чёртовы трусы. Сузуки ловил на себе опаляющий взгляд друга, неизменно отворачиваясь в сторону. Он не хотел его видеть. ***       Никого не хотел видеть. Кроме одного человека.       Первые два дня после возвращения на Базу Сузуки помнил смутно. Заныканная в сейфе бутылка оказалась очень кстати, а потом ещё одна, неведомо откуда появившаяся. Пьяный угар в сорок с лишним часов, воспоминания о которых были слишком туманными, чтобы оформить в какую-то логичную последовательность. Хаотичные бродилки, куда ноги несли: кабинет, кровать, сад, кабинет, чердак, подвал, сад, кабинет — и по кругу, по кругу. Завершали вспышкообразные, обрывочные лохмотья воспоминаний лица Йошиатсу и Томонори, вливающих в глотку сопротивляющегося мужчины дрянь, после которой он долго и мучительно «изливал душу», и после оттаскивающих его на кровать. Акира не помнил, что бормотал, не помнил, как пытался отбиваться, нелепо заваливался, как еле стоял на ногах, в конечном счёте окончательно повиснув на подчинённых, не бросивших босса в алкогольной агонии. В чём-то эти два дня были спасением, по крайней мере можно было почти не думать, в один момент это просто перестало получаться…       А через два дня приехал Сай и сообщил, что временно должность Сузуки переходит к нему, а самого Акиру ждут в Центре. Вот тогда-то и начался настоящий кошмар.       За что уцепиться, если голова доверху забита сплошными ошибками и чувством вины? Он перестал осознавать, день или ночь на улице, когда в последний раз ел, спал или мылся. Зрение будто разом село, всё происходящее виделось как сквозь выпуклую линзу старого телевизора, через помехи, с резкостью картинки лишь в центре. Пришли сны. Сузуки подолгу сидел на кровати в выделенной ему комнате, вцепившись одеревеневшими пальцами в волосы и чуть ли не воя от очередного жуткого сновидения.       Джин, дуло пистолета в лоб, выстрел. Глаза, полные ужаса, те самые, в которых больше никогда не мелькнёт доверие.       Манабу, окровавленные клыки, влажные звуки разрываемой плоти. Глаза без страха, ликующие: «Смог!».       Таканори… Таканори. И ледяные голубые омуты, от взгляда которых хотелось позорно прогнуться к земле, как щенку перед реально сильным хищником.       Ему сказали, что Мацумото уснул. Состояние, близкое к коме. В памяти невольно всплыли его альбомы и спирали, Така часто впадал в эти пограничные состояния, они всегда пугали, а теперь оказалось, что не зря. Таканори решил не возвращаться, он остался в забытьи, и Акира не мог отделаться от единственной тревожной догадки — это его осознанное решение.       Утыканное трубками мощное тело зверя в равномерном писке аппаратов спокойно дышало, бока тихо поднимались и опускались, в остальном — абсолютная неподвижность. Он не перекидывался. Сколько бы раз Сузуки ни приходил, как часто ни проводил бы ладонями по мягкой шерсти, бессвязно бормоча на ухо просьбы простить, Мацумото всё игнорировал.       Немного позже, когда фокус мыслей немного отладился, Акира не без усилий взвесил все факты ещё раз. Оправданий перед мальчиком, которым он так легко воспользовался месяц назад, найти не удалось. Как, впрочем, и перед Казуки. Видеть своего друга, а в стенах этого рассадника зла — ведущего учёного, стало невыносимо. Просить прощения у мёртвых бесполезно. Куда тяжелее с живыми… С живыми ли?       — Казуки? — тихо позвал оборотень, войдя в помещение, за дверью которого секундой ранее скрылся учёный, оказавшееся небольшой комнатой с душным спёртым воздухом и бесконечными стеллажами с папками, видимо, картотека. Охранники в ожидании остались за стеной, караулить, когда волк продолжит свой путь. — Я хотел…       — Не надо, Аки… — Сатоо не поворачивался, спина его сгорбилась от звука знакомого голоса. Пальцы быстро перебирали корешки, будто выбирая что-то нужное, но голова была опущена — он не смотрел на папки.       — Послушай, мне важно, чтобы ты знал, я бы никогда…       — Не надо, Аки, — с силой, уже громче повторил Казуки, и со вздохом всё же обернулся.       На минуту Акира пожалел, что зашёл, пожалел, что начал этот разговор. Человек перед ним был чужим. Не друг детства, кто-то другой, незнакомый. Лицо то же, те же серёжки, какой-то кошачий рот, ямочка над губой, но глаза… На него будто пустота смотрела, равнодушная и холодная. Периодически глубоко в зрачках вспыхивали затаённые молнии. Безразличие с ненавистью в сердцевине.       — Казу, чёрт…       — Не проси у меня прощения, не надо, пожалуйста, только хуже от этого. Я понимаю. Ты был в звере, утрата контроля, живые инстинкты, в конце концов — это моя ошибка. Всё — моя. Самое страшное, знаешь, я обещал ему, что он не умрёт… — Казуки мелко затрясло, но он сделал несколько глубоких вздохов, немного успокоился и продолжил: — Аки, если так, это я должен встать перед тобой на колени. Потому что всегда знал про Таку. Всё наше детство. Ясу не скрывал от меня ничего, только говорил: «Ты же понимаешь, малыш, для чистоты эксперимента ты не должен раскрывать своим друзьям правду». И самое мерзкое, что я понимал. Много лет понимал. А потом вёл его. Как пациента. Это так удобно — разделить себя на две половины. Одна для вас, другая — для работы. Я всегда мог это изменить, Аки. Но не изменил. Столько вранья ради клинических испытаний, и для чего… Поэтому не проси меня за Манабу. Это как обижаться на младенца, я всё понимаю, не мне тебя судить.       — И всё же, прости меня, если когда-нибудь сможешь…       Казуки кивнул, уже не глядя. Акира вылетел из комнаты, ускоряя шаг. Невыносимо. Лжец, он и сейчас лгал. Невозможно находиться рядом с этим пустым, с мстительным духом в теле друга, с тем, чьи губы и глаза говорят разные вещи.       Но хуже всего оказалось осознать, что сдал он в первую очередь не Мацумото. Для них всё было решено заранее, двадцать пять лет назад. Та папка, причина его заблуждения, так безразлично брошенная Атсуши на стол в очередной визит, ответила на все вопросы. «Образец», «объект», как угодно, любые слова употреблялись на страницах, перелистываемых Акирой едва ли с пониманием, после которых стало ясно только одно: эти люди в этом месте никогда не считали Таканори человеком, столь простое слово в обилии научных терминов на исписанных листах не прозвучало ни разу. Был и его разворот, разворот Сузуки Акиры, ребёнка для адаптации «образца», друг и близкий человек для идеальной иллюзии. Два десятка и ещё пять — столько лет они жили, не осознавая, что являются частью грандиозного исследования. И вернись Така обратно днём позже, ничего бы не изменилось, может, фигуры на доске перестроились бы немного иначе, не случилось бы бессмысленной смерти, но для них двоих суть одна — бежать некуда. Трудно играть, когда не знаешь правил.       Поэтому согласие на поездку было роковым не для Мацумото. И не только для мальчика Казуки. Сузуки подставил Ютаку, отдал Сакураю чистокровного и, возможно, растоптал ещё пару сердец. Все, абсолютно все участники утреннего шоу должны были объединиться в ненависти к нему. Сам же он был первым, кто обрушил на свою голову эту испепеляющую эмоцию: Акира себя ненавидел.       — Вот почему ты так часто на меня шипел, Така, — шептал он, уткнувшись в тёплую шею безмятежного животного. — Как кошка с собакой, оказывается, это про нас… Мне так жаль, что не удастся исполнить свои обещания, — голос предательски дрогнул, пальцы с силой стиснули шерсть тигра, и если бы тот был в сознании, если бы он был его обычным Таканори с щеками-яблочками, то обязательно выплюнул бы в глупое лицо напротив что-то вроде «больно, тупой босс!». Но он молчал.       В какой-то момент Сузуки пришёл к выводу, что почти не жалеет о своей поездке. Одна нелепая ночь вместе — всё, что у них осталось. Одно утро, полное колкостей от хмурого Мацумото, прячущего смущение за маской недовольства. Слабо отбивающиеся, отталкивающие руки, когда Акира полез целоваться. Шутливые угрозы, что если Така не довезёт его Мустанг до Токио в целости, обязательно за это получит, и парирующий парень с искренним изумлением, мол, какой ещё Мустанг, ты отдал его мне, это подарок, чёрта с два получишь обратно. Оба смеялись, шутливо подпихивая друг друга локтями. Сузуки обещал, что когда-нибудь обязательно найдёт такую машину в реальную величину и прокатит, а Таканори добавлял в эти планы на будущее свои пункты, например, про фестиваль, на который Акира оказался вдруг обязанным его сводить. И аргументы, что нынче они не проводятся, того мало волновали. Пришлось пообещать.       Глупое дурачество, не более, но только сейчас Сузуки принял важность этих минут, в которых они были уже не порознь, не друзья, а что-то большее. Слишком недолго, всего ничего. ***       Койю тоже разместили на нулевом: камера-аквариум, напичканная видео и звукозаписывающей техникой. Такая же, в какой жили первые чистокровные. Иногда даже учёные не могут придумать ничего нового. Всё гладкое, цельное — не отломишь, ни углов, ни винтиков — не зацепишься. Такашима час за часом просто сидел на безупречно заправленной постели: спина ровная, ладони на коленях, блуждающая улыбка, периодически — уверенный и спокойный взгляд в камеру.       Он, как и обещал, исправно сдавал анализы, послушно проходил тесты, но общаться ни с кем не желал. Когда Сакурай попытался его разговорить, вампир захлопал ресницами, даже немного покраснел, и сказал:       — Мне так грууустно. Хотелось бы видеть кого-то знакомого. Я… совсем один, так недавно в этом мире, ещё толком не умею ни с кем общаться… Боюсь, вам будет со мной скучно, мне нечего вам рассказать.       — Кого знакомого? Мацумото в коме. Широяму вашего я сюда не пущу, не проси. Чего ты хочешь от меня, дитя? — устало говорил Атсуши, постукивая пальцами по столу.       И, как по сговору, именно в этот момент в дверях появился сверкающий невменяемым диким позитивом Сатоо.       — Сакурай-сан, Такашима-кун! А я пришёл знакомиться.       — Вот он! С ним я смогу поделиться… Всем, чем захотите. Мне это поможет, правда, — сдувая чёлку с глаз, немного капризно протянул юноша.       — И когда вы успели спеться? Ладно, Казуки-кун, займись нашим гостем.       — Только не здесь, не сейчас. Попозже, ладно? Проведу интервью у меня…       — Что?       — Койю-кун, тебе, наверно, надоело сидеть в четырёх стенах? — сочувственно вздохнул Сатоо.       — Да-да, я бы прогулялся, — и голосок невинный, как у райской пташки, а ногти едва заметно царапают ткань брюк.       — Это вряд ли, не стоит. А вот экскурсия по нашему Научному Центру тебе понравится. Поднимешься ко мне в лабораторию.       — Делайте, что хотите, мальчики, не загипнотизируйте только друг друга до смерти. Я жду результатов, Сатоо. ***       — Ну, привет, Койю. Чистокровный вампир в моей лаборатории… Более того, рождённый, каких у нас никогда не бывало. Раньше я, наверно, умер бы от восторга, — начал сеанс «помощи» уже у себя Сатоо.       — А сейчас?       — Сейчас я уже гораздо менее восторженный, — сдержанно улыбнулся Казуки, — но всё же не могу не отметить, как учёный, что ты просто совершенство. Никогда не думал, что удастся с таким столкнуться, — он уткнулся носом в какую-то папку, прячась от внимательного взгляда вампира, от которого не укрылось нервическое подёргивание плеч и то, как мужчина в белом халате с легко вычисляемой периодичностью облизывал пирсинг в губе. — Твои показатели невероятны, учитывая физический возраст тела в соответствии с фактическим. Вот с кем мне надо было играть в шахматы, — грустно выдохнул он.       — Любишь шахматы?       — Ненавижу, — дёрнулся Казуки, но всё же оторвал глаза от узких столбиков цифр, всматриваясь в умное, непроницаемое лицо Такашимы. — Ты?       — Я много читал о них. Изучил теорию. Но играть не приходилось.       — Жаль, моя доска разбита, — Сатоо истерично хихикнул.       — По-моему, это не очень весело. Скучная затея. Разве интересно играть, когда все комбинации давно просчитаны и известны? Я легко могу повторить любую. Это просто игра на эмоциях.       — Точно подмечено. Наверное, это и привлекает. Диалог. Но с тобой, Койю, всё-таки не стоит садиться за партию, ты ведь манипулятор.       — Ты тоже. Я вижу. Поэтому против тебя это не использовать.       — Да, но у моего дара механизм другой. У чистокровных вампиров гипноз в чём-то гораздо глубже и сильнее. Ты вообще сильнее большинства в этом здании. Что тебе мешает убить меня? — в этот момент Койю показалось, что фраза прозвучала почти как просьба, но уже через секунду очки Сатоо блеснули, он ухмыльнулся. — Убить нас всех, а потом сбежать. Так, как сделали твои предки во время Утечки.       Койю хитро растянул губы в улыбке, такой мягкой и очаровательно плутовской, что Казуки невольно ответил ему тем же.       — Во-первых, я один. Не справлюсь, ни единого шанса. А Сакурай-сама мне пока не по зубам, это я уяснил. Во-вторых, это бессмысленно, — он вдруг приблизился к исследователю, взял его за лацканы халата, а потом погладил и щёлкнул пальцем по плечу, будто пылинку стряхнул, почти беззвучно добавил: — Ты ведь выпустишь меня сам, Казуки. К Юу, — и отстранился, со скучающим видом разглядывая белые стены вокруг и доску в разводах от стёртых впопыхах формул.       Сатоо понадобилась минута, чтобы прийти в себя, он смотрел ошарашенно и в то же время не мог возразить. Было понятно, что это не гипноз, не давление, просто спокойная констатация факта, мальчишка просчитал его на несколько ходов вперёд, от этого было невыносимо тошно и противно, будто кто-то пальцами залез в его внутренности и покопался там, причём с его же, Казуки, разрешения. Они точно не играют в шахматы?       — Не уверен, Койю, — пробормотал он, и добавил тише: — Вы вместе?       — Да. Ты прочитал это во мне?       — Нет, я этого не умею, только внушать. Догадался. Видел, как он смотрел на тебя. А ещё… он пытался тебя защитить, значит, ты ему дорог. Тот Широяма, которого я знаю, не стал бы делать это для малознакомого человека. Тем более для вампира. Не уверен, что он поступил бы так ради меня.       — Поступил бы. Юу дорожит друзьями. Как ты можешь говорить, что знаешь его, если сомневаешься в нём?       — Легко не сомневаться, когда тебя любят, Койю.       — Нет, значит не любишь сам. Теперь я понимаю.       — Что? — Сатоо нахмурился.       — Ты мне нравишься, Казуки. Ютака сразу не понравился. А ты…       — Это унизительно даже, — усмехнулся учёный. — Не к чему ревновать. Верну тебе твой вопрос. Ты это прочёл во мне?       — Нет, мне не нужно залезать в твою голову. Сам в ней разберись сначала, — отбил неловкую подачу Такашима. — Такой искренний со мной, удивительно, и так играешь перед остальными и сам с собой. Мне очень жаль, что так вышло с тем мальчиком.       — Манабу, — зло зашипел вдруг Казуки. — Его звали Манабу, — уронив голову в ладони, он вздрогнул от неожиданности, когда чистокровный взъерошил его волосы, тепло и просто. Исследователь отпихнул руку, словно обжёгся, но едва заметно кивнул рыжеволосому, снова потянулся за оставленными на столе документами. Дальше они говорили глазами: неважно, что при этом произносили губы, понимание было достигнуто иначе.       «Он сделает», — спокойно и уверенно думал Койю, так и не пустивший в ход свой дар.       Они вышагивали по коридору со стеной-окном на пути к отдельному для подземного этажа лифту, когда Казуки замер. От бокового зрения не укрылось пёстрое пятно, припарковавшееся у Центра, и когда он повернулся полностью, убедился окончательно — машина Ютаки. Хозяин авто резво выскочил наружу с бумажным пакетом в руках и заторопился внутрь. На улице моросило. Койю, следовавший чуть позади, тоже остановился, проводил взглядом скрывшегося мужчину, но интереса не потерял, подошёл ближе к стеклу. И тогда Сатоо понял, зачем. Передняя пассажирская дверь распахнулась, на влажный асфальт неспешно, будто лениво, шагнул Широяма. Привычный плащ, привычный расплывчатый ореол темноты вокруг, Юу сквозил недружелюбием даже на таком расстоянии. Он уже запустил руку в карман, только достать ничего не успел, так и застыл. Пока брюнет медленно поднимал голову, ему в ответ в том же темпе двигалась рука Койю, в итоге замерев на холодной прозрачной преграде.       Они смотрели глаза в глаза безотрывно, разделённые приличным расстоянием, но Казуки понимал, что оно недостаточно, чтобы эти двое не смогли различить лиц друг друга. Его зрение было не столь безупречным, поэтому он предпочитал уделять больше внимания профилю вампира рядом. Где-то в глубине его резануло осознание, что Юу ни разу не посмотрел в его сторону. «Интересно, а на этом расстоянии Койю может проникать в чужой мозг?» — колыхнулась и потухла чисто рабочая мысль. И тут же набегающей волной её настигла и обогнала другая: «Никогда и никого он так не чувствовал, и не будет чувствовать. Юта в прошлом. И я, как незначительная шлюха. Действительно, ревновать не к чему, да, Койю? Только пожалеть». Казуки сдержал подступающую к горлу тошноту. Отвратительно, и правда, сплошная грязь. Всё то, что годами залечивало его шрамы, обесценилось и окончательно оседало куда-то на дно, в глубину, тающей морской пеной. Шрамы открылись.       «Я сделаю», — мысленно согласился Казуки с чистокровным.