Дитя

      И снова вниз. Было бы смешно, правда, Юу не хотелось смеяться. Впрочем, как и остальным. Слишком много подъёмов и спусков для такого срока, и каждый следующий страшнее предыдущего. Та уверенность и сила, которую он ощущал, спускаясь чуть больше суток назад под землю в Центре Сакурая, вдруг куда-то исчезла, тогда не было этого всепоглощающего страха, что навалился сейчас, в стенах прозрачной «коробки» лифта, скользящего в такой же прозрачной шахте, за стенами которой — грязь, темнота, сплетённые корни каких-то растений, узкие лазы — ходы насекомых. Как же это было похоже на происходящее с ними: постоянно вниз — наверх, снова вниз, но на этот раз гораздо, гораздо глубже. Во всяком случае, так казалось в неспешности погружения туда, откуда он уже хотел бы сбежать, заранее, только от простого предчувствия. «Это не для меня. Я не должен быть там. Не должен быть здесь», — прокручивалось в голове по кругу, как то самое сообщение-будильник этим утром, только сейчас звучал собственный голос, и на каждом повторе он становился всё более уверенным и непреклонным. Даже несмотря на то, что Широяма пока не мог ответить на вопрос, а где же он должен быть. Где тот последний лифт, везущий только наверх? Не на сраные небеса из этой извращённой реальности, не к дрянным ангелам, которые давно не выполняют своих обязанностей. Есть ли вообще это место, откуда не надо бежать, где не надо прятаться, сражаться, терять, бояться, снова терять, и снова, и снова? И есть ли силы продолжать искать?       Силы были. Силы, желание, стимул. Последний в физическом воплощении стоял рядом притихший, смешно поджавший губы, он изучал то ли собственные ботинки, то ли пол под ногами — единственное, что было непрозрачным, — будто подхватил общее настроение просторного стеклянного «гроба». Юу вдруг обдала волна невыносимо сладкой ностальгии по их странному путешествию с печальным итогом. Но если его вырезать, как неудачный финал, отделить от общего мотка плёнки хотя бы в своей голове, то оставшиеся три недели были, возможно, самым лучшим временем в его жизни. Тогда он и подумать не мог, как будет тосковать в будущем, любить их дорогу, мечтать о том, чтоб вернуть всё назад и пережить снова. Даже если мысленно уничтоженный финал является единственным возможным. Юу был готов снова и снова таскаться с ребёнком, а чуть позже — обороняться от подростка, он отдал бы многое, чтобы вернуть прохладные вечера, когда можно было сидеть рядом с шумным и болтливым бывшим напарником на соседних шезлонгах и обсуждать что угодно под звёздным небом. Или ехать сквозь пустынные города в бессонной ночи, прорезать путь тусклыми фарами плохого авто, а на заднем сидении уютно сопят два существа, одно из которых и вовсе причмокивает. Тогда это раздражало и вызывало желание вышвырнуть крошечную гадость за «борт», а сейчас по-идиотски сентиментально щемило где-то внутри.       Только… почему-то воссозданный в фантазиях диск фрисби из прошлого, уверенно запущенный его рукой, летевший так легко на фоне безбрежной синевы в тёплых лучах осеннего солнца, раз за разом исчезал из поля зрения. И горечь разъедала воспоминания. От того, что лая Корона с заливистым смехом Койю не было слышно. Может, брошенная тарелочка смогла приземлиться где-то в другом месте, за линией горизонта, может, была поймана, словили и побежали по пляжу дальше, босиком по прохладному песку. Широяма слабо улыбнулся сам себе: смешно было сожалеть сейчас, что не походил без обуви по побережью, всего лишь глупая мелочь, тут же потерявшаяся в кипе таких же. На их оставленном пляже сейчас наверняка не было ни солнца, ни смеха, ни лая, только шум волн и беспокойные птицы. Но даже эти звуки могли бы показаться музыкой для ушей по сравнением с тем, что было в его настоящем — гнетущее молчание в гуле работающего механизма. Даже проскочило совсем уж безумное желание, или даже не желание — вопрос с попыткой представить, каково бы было ощущать себя в этой прозрачности замкнутого пространства под дождём. Потоки воды, омывающие толстые стенки стекла, и ты, как в коконе, и почти ничего не видно вокруг, только смутные силуэты и симфония встретившихся воды и стекла. Так похоже на звуки стучащей в окно стихии одной из тех прошедших ночей, но громче, гораздо громче.       Так, ниточка за ниточкой, вытягиваемые детали из прошлого как-то спасали во время их общего «падения» по стеклянному жерлу вниз к тому, что ни Юу, ни остальные не были готовы увидеть. Да и не хотели бы. Хотя за спутников Широяма не ручался, а вот насчёт себя был уверен на сто процентов. ***       По какой-то необъяснимой причине грёбаной тревожной музыки на фоне не было, такой, как бывает в кино, когда героям показывают что-то эпичное и шокирующее. Но как бы кстати она пришлась, как же кстати. «Вашу ж мать»,  — вот всё, на что был способен Широяма в тот момент, выдохнул и онемел.       Подземелье сумасшедшего городишки разительно отличалось от того, что им пришлось увидеть наверху. Никакого непонятного иноземного антуража, никаких богинь, колонн и странных облачений «верхних» жителей. Всюду сновали люди в медицинских халатах. Задумчивые лица, сведённые на переносице брови, будто так могли выглядеть ещё умнее. Они, может, и вовсе не бросались бы в глаза, особенно на фоне коллективного шока их компании, но слишком уж было много этих одинаковых фигур. Огромная пещера кишела ими, как трупными червями, точно кто-то, забавляясь, вырезал тьму бумажных человечков и сбросил их вглубь земли. И, ко всему прочему, эта армия учёных не обращала на пришельцев никакого внимания, что тоже отметил каждый на контрасте с людьми с поверхности. Грандиозный муравейник в россыпи белых трудяг, вытаптывающих тропы по многоуровневым переходам-мостикам, которые рассекали одну из стен пугающего местечка. На самом деле, конструкции для передвижения сотрудников и многочисленные двери, ведущие неизвестно куда, были лишь малой частью открывшегося взору.       Сузуки-сан подвела мужчин к выступающему вперёд пятачку с огромным окном, открывающим обзор на подземелье невероятных размеров, даже не верилось, что людям под силу создать что-то настолько колоссальное. Общую площадь представить было сложно, не хватало воображения, но навскидку они приехали примерно на середину: сквозь стекло было видно, что бескрайнее сооружение простирается глубоко под ними и высоко над.       — Ну вот, — неуверенно начала их провожатая, — добро пожаловать в Усыпальницу, мальчики.       Юу, почти прилипший лбом к холодной поверхности в попытках отыскать глазами дно, демонстрировать которое пропасть ему не намеревалась, первым взглянул на поникшую, расстроенную женщину. Койю вертел головой из стороны в сторону, осматриваясь с неподдельным интересом. Ютака и Акира, как чёртовы близнецы, стояли почти с одинаковым выражением лиц. Хорошо хоть эмоции на них читались без труда — всё то же безмерное удивление, потому что несколько минут назад, в лифте, каждого из этой парочки можно было принять либо за труп, либо за статую, словно с утра, когда они собирались вместе в предыдущий раз, кто-то разом выкачал из этих двоих всю жизненную энергию. И по неизвестной причине прозвучавшее из уст матери Сузуки прошло навылет у всех, но только не у Широямы, он развернулся к ней и с усмешкой переспросил:       — Усыпальница?       — Так мы называем это место, — уверенно кивнула женщина.       — Что это вообще за хрень? Похоже на улей, — он бросил короткий взгляд через плечо на, так названную, Усыпальницу, поднял руку и указал большим пальцем в том же направлении. — Это кладбище?       — Они живы, — подал голос Уке. — Прислушайся, разве не слышишь? Этот гул в ушах… Их сердца бьются.       Широяма снова обернулся к пещере с округлыми очертаниями, по стенам которой располагались жутковатые соты-капсулы. Медленно оглядел всё, что было доступно глазам, теперь уже с полным пониманием того, что же это за кошмарная пропасть. От ужаса по хребту прошли волны ледяной дрожи. Аккуратным отсекам, похожим на окошки в стенах, не было числа, и вся подземная бездна гудела, дрожала и трепыхалась в рваном ритме, хор обезумевших цикад, давящий, дикий. Казалось, кто-то постепенно прибавляет громкость, хотя разумом-то Юу понимал, что звук был с самого начала, но он был настолько сильным, что сознание просто отказывалось воспринимать его в полном масштабе, так же, как зрение неспособно было охватить всю Усыпальницу целиком. «Сколько их здесь? Тысячи? Сотни тысяч?» И самым зловещим было то, что Широяма явственно отметил: здесь хватит места ещё для целых городов, заготовлено впрок, загодя на много лет вперёд.       — Твою же мать, блять, — скривился он, не в силах выразить всю глубину своего потрясения, внутри родился дикий крик, который не мог вырваться наружу, и так и умирал тихо, в глубине, вторя трагичному пению сердец в капсулах.       Койю посмотрел на него одновременно и с горячим беспокойством, и с лёгкой иронией: Юу всегда останется Юу, с его внешней наросшей бронёй грубости и внутренней уязвимостью. Что ж, если Широяма не может выразить то, отчего ему больно и страшно, теперь он будет говорить за него, станет его голосом, когда нужно:       — Что с ними? Что вы с ними делаете? — тихо спросил он у побледневшей от волнения матери Акиры то невысказанное, что вертелось на языке у всех.       — Это сон, Такашима-кун, они спят, — с готовностью заговорила она, видимо, отвечать на вопросы ей было проще, чем как-то начать этот сложный разговор самостоятельно. — Мы следим за жителями нашего Города день и ночь. Те, кого вы видели наверху, только малая часть населения. Здесь всё создано и обустроено для того, чтобы наилучшим образом поддерживать покой спящих.       — Покой? Так это вы называете покоем, убежищем? Так, по вашему, надо справляться с проблемами, забыть о горе и бла-бла-бла? — вспылил Широяма, даже кулаком по стеклу треснул легонько. — Психи! По-моему, вариант с наркотиками был не так уж далёк от истины.       — Поймите же, это выбор тех, кто сюда приходит. Никто же никого не заставляет погружаться в сон. Белый Город появился как естественная реакция общества на генетическую революцию, почти сразу. Многие хотели убежать от того, что началось, от этой гонки вооружений в каждом отдельно взятом теле. Я так подозреваю, первыми спящими были люди, которые не хотели мутаций, боялись терять свою сущность, но и жить в нынешнем мире не могли. Согласитесь, только оборотни и вампиры хоть как-то конкурентоспособны сейчас. Неравенство не озвучивается властями, но оно есть. У изменённых больше возможностей. Но здесь есть и они, теперь соотношение сравнялось. Сюда приходят разочарованные, уставшие, просто потерянные.       — Заблудшие овечки, да? — не без сарказма сплюнул Юу, а Ютака негромко потусторонним эхом добавил:       — Беглецы, как мы…       — Так я повторю свой вопрос, — нахмурившись, сказал Койю, — что конкретно вы с ними делаете? Можно без вашей сопливой метафизики и причитаний о том, как ужасен наш мир.       — Во-первых, поддерживаем жизнедеятельность в анабиозе, нужное насыщение клеток кислородом, организма витаминными препаратами, питанием, что-то вроде постоянного техобслуживания, — уточнила Сузуки-сан. — Следим за давлением, влажностью, телам нужна ежеминутная забота. Снижаем температуру до нужного уровня — это терапевтическая защитная гипотермия, она предотвращает повреждения тканей и остановку сердца.       — Поддерживаете жизнедеятельность, да? А это что? — Такашима пальцем постучал по прозрачной поверхности, и все, не сговариваясь, перевели взгляд в указанном направлении. — Что происходит?       Огромная стальная конструкция, напоминающая гибрид экскаватора и чудовищной лапы с острыми зазубринами по краям, медленно поднималась вверх из раскрывшегося в земле у одной стены люка, она проехала какое-то заданное расстояние, остановилась, челюсти вошли в пазы одной из тысяч капсул в ряду, повернулись с металлическим лязгом и вытащила одну из своей ниши. Мама Акиры горько вздохнула, провожая глазами длинный стеклянный гроб, издалека напоминающий пробирку с маленьким человечком внутри. Движение робота прекратилось только когда капсулу переместили к учёным и те начали извлечение.       — Увы, даже спящие умирают. Проходит время, и либо они сами решают это во сне, либо просто от старости, как не поддерживай оболочку, в итоге она разрушается.       — Даже спящие? По-моему этот сон какой-то бред, обман, хуже эвтаназии. Почему просто не покончить с собой, зачем это всё? — холодно спросил Ютака.       — Что ты, Уке-кун! Эвтаназия — это же не гуманно! Дети, вы не поняли главного. Это контролируемые сны. Технология разработана лучшими нейрофизиологами и сомнологами. Разум в теле, которое мы поддерживаем в идеальном состоянии, не умирает и не видит хаотичных картинок, он создаёт идеальный для этой конкретной личности мир, в котором он, так сказать, и живёт до своей физической смерти. Мало того, мы продвинулись в исследованиях настолько, что капсулы, как и сны, могут быть одиночными, а могут быть коллективными, тут есть целые семьи, часто возлюбленные погружаются в сон парами, чтоб прожить в своём воображении прекрасную жизнь вместе…       — Подготовьте на двоих, — вдруг прервал поток новой информации Сузуки.       Ему на раздумья много времени не потребовалось, стоило лишь немного вникнуть в суть происходящего, и он уже не сомневался — это их с Таканори путь. Другого просто не было, точнее, другого такого, при котором Акира мог бы ещё раз увидеть улыбку Мацумото и услышать небрежно брошенную низким хрипловатым голосом брань в свой адрес, мог снова дотронуться и получить колкость в ответ, заглянуть в тёмные глаза, в своей личный космос, который сейчас был так далеко, на другом конце Вселенной. Сузуки не был уверен, что сможет вновь вынести посещение палаты, как сегодня, сможет сдержаться и не разнести всё к чёртовой матери, сможет не разрыдаться в голос, как баба, от абсолютной беспомощности. «Мы не можем сказать, когда он проснётся, и проснётся ли вообще» звучало приговором, но почему-то контрольного в висок не последовало, его оставили в живых, жалкого и выпотрошенного, совсем одного, пустого над койкой с безмятежным Такой. И вот, словно специально для них, выпал этот шанс, шанс лечь рядом, уснуть так же глубоко, отправиться в тот же тёмный край, куда сбежал Мацумото. Не воспользоваться такой возможностью Сузуки просто не мог, и он, конечно, совершенно не думал о том, а что сказал бы сам Таканори на такое решение. Это не имело никакого значения, ведь если тот не хочет к нему возвращаться, он просто пойдёт следом. В конце концов, зачем нужна та галактика, в которой нет Мацумото Таканори? Бесполезная трата времени.       Увлёкшись своими мыслями, закручивающимися в спираль, для многих безумными, Акира и вовсе прослушал, как вслед за ним Уке тихо добавил «три». Оборотень внимания не обратил, а Широяму как током ударило. Мышца в груди пропустила удар, все внутренности сжало резким ужасом и тут же отпустило, он посмотрел на Ютаку с беззвучным вопросом, хотя внутри всё вопило горячим «Зачем?!». Если Сузуки Юу старался хоть как-то понять, войти в его положение и оправдать, то с Уке не получалось ровным счётом ничего. Кого угодно на этой Земле он мог посчитать трусом, но не его. Это была не минутная слабина, не прихоть, слишком спокойно Ютака произнёс это уточнение, почти как добавки кофе попросил в кафе, так же буднично и ровно. И пульс вампира не сбился с ровного ритма ни на мгновение, так равнодушно Уке согласился похоронить здесь и себя. Но ведь он же сам только что назвал сон «бредом»! Значить это могло только одно: сдался. А Широяма не заметил, когда земля ушла из-под ног этого человека, не успел среагировать, не подал руку. А мог бы?       Это было похоже на перестрелку взглядами. Акира едва ли не ликующе смотрел на ровные ряды капсул, а Сузуки-сан беспомощно — на него, прекрасно понимая, что её слова ничего не изменят, плюс её положение не позволяло отговаривать новичков. Ютака сверлил взглядом спину оборотня, словно ждал одобрения, согласен ли тот взять его с собой, в то время как Широяма не мог отвести глаз от лица Уке. Он не ждал ответов, точно не здесь, скорее сканировал до боли знакомые черты в попытке прочитать хотя бы намёк на происходящее.       «Вот, значит, как, Юу. Я ещё не выиграл», — с горечью думал Койю, стоя чуть позади остальных и наблюдая за болезненным шоу общего отчаянья. Может, дело было в том, что он был ещё мал, прожил столь короткий промежуток времени, а диапазон испытанного им казался слишком скудным, и прежде подобного горя, которое, судя по всему, захлестнуло остальных, он попросту не испытывал на своей шкуре. Да и Акира был ему никем, а Ютака и вовсе не нравился. Да, оставался Таканори, но в его случае почти ничего не менялось. Поэтому Такашиме не было грустно, он ничему не удивлялся, ведь это их выбор, осознанный или нет, их жизни, и только они вправе решать, как поступить дальше. Но Широяма — другое дело. Койю даже испугался, что сейчас и Юу последует за остальными в этот путь в никуда, в сберегающий вакуум полного бездействия. Потому что взгляд, который вампир не мог отвести от Уке, говорил красноречивее любых слов. Как бы чистокровный хотел, чтобы когда-нибудь Юу смотрел так же на него, если вдруг и он решит сделать фатальную глупость, с которой Широяма будет не согласен. Даже последний идиот понял бы, что брюнет испытывает этот спектр эмоций вовсе не по причине своей сочувствующей, чуткой натуры. Просто Ютака был ему действительно дорог. Он всё ещё по-настоящему небезразличен Юу. И непонятно, как вырвать этого человека из головы Широямы навсегда, как унять этот разрезающий перепонки шум единственного слышимого им сердца, так стучащего в этот момент вовсе не из-за него. Очень отдалённо Койю понимал, что обида детская, и долгие годы, прожитые ими, не сравнятся с его жалким сроком, понимал, но не был готов принять. Не сейчас.       Немая сцена затягивалась, и Такашима решился, сказал тихо, но уверено:       — Мы с Юу пас.       Тогда наконец-то очнулся и Широяма, коротко кивнул на заявление, и невесело дополнил:       — Да. Я ещё не готов в мир иной. Прости.       Можно было не гадать, перед кем он извинился. Кулаки Койю невольно сжались, он смолчал и первым двинулся обратно к лифту. ***       Подъём наверх был в сотни раз невыносимее. Когда показалось долгожданное небо, а лёгкие наконец заполнил естественный воздух, Юу немного расслабился, жадно втягивая ночную свежесть и пытаясь очистить спутанные мысли. Мама всегда говорила, что когда что-то нарушает внутреннее равновесие, нужно просто остановиться, помолчать, послушать собственные тело, дышать осознанно, чувствуя, как кислород наполняет тебя изнутри, а выдохи уносят всё лишнее. Глупые манипуляции, самовнушение, ну просто сраная медитация, но почему-то сейчас в голову упорно лезло именно это. Интересно человек устроен: когда происходит что-то действительно плохое, то, что не взять под контроль, само собой вспоминается что-то, связанное с матерью, символом защиты своего дитя. Прежде Широяма нечасто её вспоминал, а тут вдруг накатило, даже лицо удалось воссоздать, и мягкий голос, как вчера услышанный, успокаивающий зарёванного ребёнка: «Тише, Юу, тише, всё проходит и это пройдёт». Вряд ли это грозило пройти, конечно, зато абсурдность собственных воспоминаний в такой момент позабавила и отвлекла. Наверное, дело было в Сузуки-сан, она всколыхнула воспоминания о его прошлой, такой далёкой жизни.       Едва ступили на землю, оборотень, не прощаясь, отправился к себе. Женщина тяжело вздохнула сыну вслед, пожелала оставшимся доброй ночи и тоже ушла. Их никто не встречал, поэтому они остались втроём, неловко молчали за спиной Немезиды, отбрасываемая тень которой в свете луны как-то совсем уж иронично-символично падала на Ютаку. Он мог бы тоже молча уйти, ничего не объяснять, но был слишком давно знаком с Юу, чтобы надеяться на такую быструю капитуляцию. Нет, не отстанет, нет, всё равно выбьет объяснение. Уке чувствовал, как тот хочет его получить, и, кажется, сам почему-то хотел его дать.       Такашима смекнул не сразу, а когда понял, что фактически они тут стоят подобно статуям из-за него, чуть не вскипел, так сильно захотелось схватить Широяму за руку и утащить домой. Смысла в этом было мало, да и вряд ли вышло бы, только дураком себя выставил бы. Койю сдержался, мысленно прокрутил пару особенно удачных конструкций, бывших у Нори в обиходе прежде, и всё же отправился в пустую квартиру один, махнул рукой Юу, потому что не сомневался, что тот смотрит, и пробормотал под нос совсем тихо:       — Не задерживайся.       Широяма пусть отдалённо, но понимал чувства Койю сейчас, ему бы тоже не понравилось, будь он на его месте, но за понятливость был благодарен. Провожал стройную, чуть ссутуленную фигуру с ласковой улыбкой, и про себя думал, что обязательно сегодня поблагодарит его, чуть позже, по полной программе.       — Славный он у тебя. Правда, где-то ещё ребёнок совсем, — прокомментировал Уке и тоже сдвинулся с места.       Они шли медленно, без цели под тусклым светом луны, просто вперёд по пустынному чужому месту, сперва по дорожкам, а потом по ухоженному газону. За всю прогулку им попался всего один человек. Незнакомец лет сорока явно торопился поскорее оказаться в тепле, зябко кутался в лёгкую куртку, видимо, человек или оборотень. И, к огромной радости Юу, ночной гуляка плотно зажимал меж губ сигарету. Упустить такую возможность покурить он, конечно же, не мог, и вообще был крайне удивлён: на этом островке святости и благодетели ещё есть те, кто продолжает злостно калечить здоровье табаком? Так или иначе, мужчина в глазах Широямы был практически ангелом спасения, он без стеснения его остановил и попросил две, для себя и Уке, прикурил от любезно поданной зажигалки собственную, поблагодарил и вернулся к ожидающему чуть поодаль Ютаке.       — Вторую не мог? — озадаченно спросил тот, принимая «угощение».       — Это был бы опосредованный поцелуй, — ехидно заметил Юу.       — Да, а в этом ничего такого нет, верно? — с этими словами он приблизился к брюнету, ровно на столько, чтоб нарушить его личное пространство, но остаться в рамках приличия, и прислонил незажженный конец своей сигареты к яркому тлеющему огоньку напротив. Они столкнулись, глаза в глаза, секунд на пять, не больше, соединённые отравленным мостиком, в середине которого разжигался второй огонёк, лицом к лицу, что можно было бы подумать… Нет. Синхронно отняли яд от губ, синхронно выдохнули дым в стороны, каждый в разную. Получилось не нарочно, но слишком показательно.       Ютака увеличил дистанцию между ними первым, даже как-то без усилий, не так, как раньше, когда он бесконечно мог тонуть в тёмных глазах Юу, цепляясь за прошлое, не упустить бы шанс. Теперь ситуация была обратной: это Широяма не понимал, был растерян и даже зол, хотел удержать, и Уке это чувствовал. Вот только помогать бывшему собраться с мыслями не было сил, он действительно хотел просто уснуть и забыться. «Лучший мир»? Что ж, это звучало разумно, он даже в чём-то оценил мудрость этой задумки. Если Белый Город способен дать ему покой, да ещё и вместе с друзьями детства, он возьмёт этот покой, пусть иллюзорный, но дающий отдых сердцу. Ютака затянулся и махнул рукой с сигаретой в сторону одной из скамеек:       — Присядем?       Юу согласно кивнул, и они молча расположились на деревянной резной лавочке, каждый по-своему сгорбившийся, по-своему опечаленный. Дым быстро таял в тишине наступившей ночи, было промозгло и неуютно, картина подземелья, забитого живыми грезящими мертвецами, словно повисала в воздухе в молочной пелене поднимающегося тумана.       — Послушай, — решился наконец Широяма после очередной мучительно долгой затяжки. — Отчасти я понимаю. Может быть, год назад я сам бы задумался над подобным предложением, а у Акиры и Таки вовсе по сути нет выбора, этот — лучший. Но… зачем это тебе, Юта? Ты-то куда? Сколько ужаса тебе пришлось испытать, но ты никогда не был таким…       — Суицидником? — мягко улыбнулся Ютака, подпирая рукой щёку, опираясь локтем на колено и с интересом всматриваясь в настолько дорогое, родное, изученное до последних чёрточек и морщинок лицо. От него не скрылось то, с какой болью и заботой говорит Юу, как осторожно, вкрадчиво подбирает выражения. Совсем не свойственная ему черта. Точно и вправду к душевнобольному обращается. А ещё это «Юта» так тепло ласкало слух. Но обмануться было невозможно, хотя прежде он был бы рад ухватиться за эту призрачную надежду. Только вот в дорогом ему человеке не любовь сейчас говорила, а истеричный, надломленный страх потерять. Это было видно по чёрной пелене, которая заволокла его живой взгляд, по решительному, даже в чём-то жестокому, выражению лица и подрагивающим пальцам, жадно сжимающим фильтр. Точно так же он бы говорил, точно так же выглядел бы, если бы Ютака стоял на краю, на крыше небоскрёба, и собирался прыгнуть. Воспоминания резанули слишком грубо. Уке оценил и понял — будет теперь биться до конца, уламывать, уговаривать и, чего гляди, придумает, как остановить. «Придётся рассказать», — подумал он обречённо, и в груди кольнуло. Недавний пережитый ужас начал постепенно подниматься со дна, затапливая всё его существо, неторопливо, уверенно, точно этот кошмар обладал сознанием, и знал — Ютака теперь только ему принадлежит, не сможет убежать, никогда и не за что. «Казу, лучше бы я не знал».       — Да, похоже, — глухо пробормотал Широяма, зачем-то понижая тон, хотя вокруг не было ни единой души, чтоб их подслушивать. — Я всё думал, что произошло. Ты так изменился после того обряда садоводческого, тупого. Плохо, оно понятно, что плохо, мы все по уши в дерьме, и тебе, конечно, досталось. Хотя вряд ли ты так уж расстроился из-за руки, я тебя знаю. Ты сильный, сильнее многих, чтоб это подкосило до такой степени, справился бы, несмотря на гордость, — тут Ютака позволил себе слабую улыбку: было странно слушать поток комплиментов от того, кто когда-то плевался ядом по любому поводу, бросил его, ненавидел. Кто бы знал, что так может произойти, тогда, в доме Сатоо, он бы не поверил в возможность подобного, но теперь это уже не имело значения. Говоря это, Юу словно подкрадывался к самоубийце, чтоб схватить его за руку и вытянуть к себе, не дать прыгнуть.       — Ты убил человека, я знаю, в первый раз это выворачивает душу наизнанку, — продолжал брюнет сдержанно, разглядывая бесполезно тлеющий в пальцах окурок. — Потерял Казуки, это тоже пиздец, конечно, прости. Для всех, Аки тоже убит этим, но его безумие с Таканори слишком глубоко его изгрызло, чтоб реагировать на другие утраты. А тебе тяжко, я понимаю, вы ведь как братья были, что ни говори, чтоб там я не накрутил дальше…       — Да уж, вкус на мужиков у нас тоже был похожий, — усмехнулся Ютака с горечью. — Перестань гадать, всё это пальцем в небо. Ты и правда хорошо меня знаешь, Юу, лучше всех, наверно, — он вздохнул и щелчком отправил сигарету в урну. — Дело не в этом. Причина есть, и достаточно веская, чтоб мечтать об этой адской Усыпальнице, как о манне небесной.       — Не верю, — помотал головой Широяма, — не верю ни во что, что могло бы тебя сломать.       — Ещё одна похвала, и я точно решу, что умом тронулся. Тебе не идёт быть таким добрым, не твоё амплуа. Ладно… — снова тяжёлый вздох. — Но я попрошу тебя не распространяться об этом. Пусть уснёт вместе со мной, исчезнет, — и, дождавшись утвердительного кивка, он продолжил слабо, едва слышно: — Это так уродливо, Юу, так мерзко и невыносимо… Боже, я столько лет жил во лжи, думал, что ничего хуже, чем правда о Казуки и о том, как мой отец его мучил, и быть не может, но, оказывается, этот монстр просто вне категорий… Я просто не представляю, на что ещё он способен, а воображение у меня отличное, но…       Рассказ был сжатым, недолгим, видно было, что Уке изо всех сил старается держать себя в руках, но порой его охватывала такая дрожь, что Широяма видел, как в скупых словах проступает настоящее, ничем не прикрытое безумие.       Ютака поведал о том, как Казуки оставил ему флэшку, о том, как открыл её тут, в Городе, прочитал предупреждение, а затем запустил видеофайл. Запись была старая. Сначала он даже не понял, что к чему, дата внизу, в уголке экрана, что-то смутно напомнила, но он не сразу увязал её с происходящим. А когда увидел свою мать, входящую в небольшой медицинский бокс, похожий на такой, в котором держали Койю, похолодел. Она была невероятно красивой, молодой и прекрасной, как на его любимых фотографиях, а ещё улыбалась его отцу, который тоже выглядел иначе: длинные волосы, живое, открытое лицо властного, но какого-то другого мужчины. Более человечного, что ли. Она пришла сама, никто её не волочил силком, забралась на высокую койку, беспечно болтая ногами, что-то говорила Сакураю, который в это время возился с препаратами, он отвечал ей, смеясь, открыто и спокойно, но камера не писала звук, только изображение. И позже Ютака был благодарен этому, на первый взгляд, упущению. Отец набрал в шприц какую-то жидкость, присел рядом с мамой, не переставая что-то ей рассказывать. Она сама закатала рукав, затем кокетливо склонила голову набок, что-то шепнула и потянулась за поцелуем. Родители целовались долго и так страстно, что было даже немного страшно, а вдруг это всё у них дойдёт до секса, но дальше ласк они не зашли, оторвались друг от друга с видимым нежеланием. И тогда Атсуши сделал укол. Сначала ничего не произошло, мама ещё какое-то время болтала с ним, а потом стала клевать носом, засыпая. Он бережно уложил её, укрыл.       Следующий кадр — другой день. Проснувшаяся женщина не была его матерью. Первое время просто сидела на койке, потом спрыгнула и побежала, с размаху ударяясь в стену, она билась и кричала, она рвала на себе волосы, царапала лицо, оставляя на красивых скулах и шее алые полосы, кровь затекала под воротник, пачкала её больничную рубашку. И всё это время, пока мама металась по комнате, её рот не закрывался в безмолвном крике. Когда в помещение ворвался взволнованный Сакурай, в него полетели все предметы, находившиеся в палате. Ну, как полетели, сначала поднялись в воздух, замерли, а потом начали атаковать. Препараты из небольшого шкафчика, дверь этого шкафчика, вырванная с мясом из стены раковина, койка, а Уке-сан носилась, ударяясь с размаху, всем корпусом в бетон, и кричала. В этот момент Ютака понял, что вколол ей отец. Он всегда мечтал об идеальной семье: он — оборотень, сын станет вампиром, а жена — Пробуждённой. Телекинез — отличный дар, вот только её мозг не выдержал, как и у многих, кто хотел получить особенные способности. И вот — красавица, каких мало, интеллигентная, любящая, добрая женщина с благородной осанкой вела себя подобно зверю. Отца вытащили набежавшие ассистенты и санитары, мать привязали к койке, но и это не помогло, в последующие дни она своим даром пыталась прикончить себя и всех, кто осмеливался к ней войти. Сакурай не просто осмеливался, он был с ней практически денно и нощно, сидел в углу на простом пластиковом стуле, курил, курил и смотрел на то, как она извивается, вкалывал успокаивающее, которое действовало недолго, потом снова курил, поглядывая на часы, видимо, высчитывая момент, когда можно будет снова ввести лекарство, от которого она на какое-то время замолкала, засыпала.       Сам он почти не отдыхал, если судить по временному датчику на камере, выходил часа на два-три, потом снова возвращался, исхудавший, с заострившимися чертами лица и изменённым, каким-то блестящим взглядом. Прошло несколько дней с ввода препарата. В последние к отцу часто заходил Ясунори, что-то горячо доказывал, забавно жестикулируя, ни дать ни взять Казуки в уменьшенном формате, и порой буквально пинками выталкивал друга с его жуткого поста. Но Сакурай Атсуши приходил опять. И если первое время он глядел на жену с мукой и ужасом, то чем дальше, тем больше леденел его взгляд. А она кричала, кричала. Ютака уже чувствовал, что увидит в финале, его заранее мутило, он останавливал видео несколько раз, чтоб отдышаться, но всё же хотел пройти это до конца.       Дата последнего кусочка записи совпадала с официальной датой смерти Уке-сан — ровно через неделю после её отъезда из дома. И всё же он не мог оторваться от ноутбука, хотя искусал губы в кровь, прожил всё до последней капли. Как медленно, буднично встал со стула Сакурай, вдавил окурок в пепельницу, оставил её на столе. Как не стал открывать ампулу, распечатывать новый шприц, с усилием передвигая ноги, подошёл к койке, отстегнул ремни. Проснувшееся безумное существо даже не осознало, что получило свободу лишь на миг. Как его руки легли на шею матери, а тело её стало трястись, руки и ноги рвались словно в разные стороны, она изворачивалась и верещала так, что Атсуши морщился до слёз, и сжимал хватку, чтобы заткнулась. Наверное, он даже не задушил мать, а сломал ей шею, настолько неестественно выглядело брошенное тело. Отец сделал несколько шагов к двери, распрямил плечи, и уголок его губ вздёрнулся вверх. Экран погас, ролик закончился.       — Как-то так… — еле различимо прошелестел Ютака.       Широяма не знал, что сказать. Откровение было не по силам даже ему, что уж говорить об Уке. Он посмотрел на бывшего любовника, тот опустил голову и обнимал одной рукой пустоту, где раньше было его красивое сильное предплечье, пальцы комкали бесполезную ткань. Он весь был опустошение, и весь — рана. То, что Юу не хотел признавать, сражаясь, доказывая с пеной у рта, что Усыпальница — не для него, сейчас встало перед ним в полной и абсолютной жестокости правоты. У него тоже не было выхода. Как и у Сузуки. И у Таканори. Этот близкий когда-то, дорогой человек, сидящий рядом с ним, уже был мёртв. Не Уке Ютака, а пустая оболочка, которую нужно поддерживать, как и эти тысячи в глубине земли, чтоб она могла отдохнуть и увидеть волшебные сны. Широяма скрипнул зубами:       — Блять… Я… Я не знаю…       — Ничего не говори, Юу, просто дай мне возможность сделать это, ладно? Прости, но я вроде как заслужил отпуск.       — Отпуск — это то, что кончается, — горестно простонал брюнет, но махнул рукой. — Делай как знаешь. Но я не могу.       — И правильно, — вдруг оживившись, с жаром подтвердил Ютака. — Бегите отсюда. Вам с Койю тут не место. Пусть тяжко, но есть ради чего бороться. И берегите друг друга. Себя береги, — прибавил тише, немного пододвинулся и придержал лицо Юу ладонью за подбородок. Он позволил. Это был страшный поцелуй, короткий, прощальный в самом диком смысле этого слова, просто губы соприкоснулись сухо, холодно, как будто Уке уже был мёртв, и это была последняя нежность от задержавшегося на миг на этой Земле призрака. После он порывисто встал и пошёл вперёд по аллее.       — Нам не туда, — поднимаясь, крикнул Широяма.       — Я погуляю. Иди, глупый, тебя ждут. Успокой своего ребёнка. ***       На подходе к жилому кварталу Юу заметил чужое присутствие у себя за спиной и против воли улыбнулся. Опять преследование, игры в догонялки. Когда-то давно тенью за ним скользил Ютака, а Казуки прятался в полумраке синей спальни на Базе Ликвидаторов. Эти беззаботные, как оказалось в сравнении, деньки остались далеко позади, как и близкие люди, один необратимо уходит, другой уже потерян навсегда. Вечер, пропитанный ностальгией. Но сейчас, чувствуя знакомый стук, Юу решил, что нет, он не хочет обратно. Пусть прошедшее останется неизменным. Ему есть за что бороться, как верно сказал Уке. И Юу развернулся на сто восемьдесят градусов, притворно грозно окликая:       — Может, хватит изображать шпиона, Ко, я же тебя за километр чую!       Койю вынырнул из ближайшей беседки в небольшом скверике, расположенном на входе в район, где находились выделенные им апартаменты. Он быстро догнал Широяму, совсем не выглядел виноватым или пристыженным, только губу вперёд выпятил, такой смешной в своей подростковой ревности, но его нельзя было в этом винить, в конце концов, кроме Юу у него, и правда, никого не осталось в этом мире. В этом смысле брюнет его понимал, да и сам бы не захотел делить свое рыжее счастье с каким-то прошлым. Так что по праву находившегося в более удачном положении решил не акцентировать внимания на детских обидах, притянул к себе, взъерошил волосы, отпустил.       — Пойдём, пойдем, у других всё решено, и у нас всё решено. Давно следишь-то?       — Нет, тут поджидал… Я волновался, вдруг ты не придёшь.       — Разбежался, ты теперь от меня не отвяжешься, — сияющая и немного усталая улыбка на капризных губах была ему наградой.       Они вернулись совершенно опустошённые в то место, которое не было их домом и, конечно, не могло им стать. Угасшие, измученные увиденным и услышанным, еле добрались, думали, придут и упадут от изнеможения. Там, в Усыпальнице, остатки сил, казалось, покинули вампиров, разговор с Ютакой вообще добил, нанеся смертельную рану Юу, но наедине они как будто постепенно оживали. Можно было даже не касаться друг друга, энергия вспышками передавалась от одного к другому.       Скосить глаза, вздрогнуть от пойманного взгляда, задёргаться: «А правильно ли понял?» Снова проверить, снова попасться с поличным, и уже оба немного оттаяли и посмеивались глупым играм в гляделки. «Блять, да что за бред, я как в школе, правда», — Юу сердился и прятал украдкой усмешку. Было стыдно волноваться, как девица, вроде взрослый мужик, чего он там не видел и не пробовал? Но то, что возвращение сулит долгожданное сладкое, было понятно без слов. Поэтому на подходе к дому уже торопились, как могли. Такашима, который шёл первым, всё никак не мог открыть дверь, растерянно искал ключи, хлопал по карманам, копался, потом вспомнил, что тут не так, как в Канадзаве, поднёс ладонь к сенсору, она открылась, услышал за собой смешок, сам поджал губы, шагнул в темноту. В прихожей сразу за щелчком замка последовал общий выдох: наконец-то не видеть этот Город.       Юу порывисто обнял Койю сзади, со спины, с силой вжавшись в острое плечо лицом, закрыв глаза, сдавливая в объятиях так, что самому стало больно. Такашима замер и опустил голову, волосы — всплеском вниз, и тени ответили, мягко повторяя движение. Их тени, сплетённые в одну на белой стене, они тоже ждали момента, чтобы соединиться и успокоиться. Юу оперся о закрытую дверь, чуть потянул на себя, наслаждаясь тем, как дышит, как бьётся в его руках взволнованный юноша, словно огромное сердце, которое приняло форму живого человека. Его Койю. Все вокруг — комки плоти, гоняющие кровь по венам, еда, просто еда, другого вампиры не видят, не слышат, только вечный гул, но это сердце было другим, его мелодия — не пища, не будоражащий источник для утоления голода. Голод, который пробуждал в нём Такашима, был иного свойства. Тот, что невозможно утолить, вечно растущий, расширяющийся, бушующий какой-то нездоровой эйфорией и похотью. Неисчерпаемый океан, который невозможно выпить, только приручить, привыкнуть к этому вкусу и приковать себя к нему цепями — красными капиллярами, чёрными венами, срастись крепче, чтобы биться вместе.       — Ну что ты, Юу… Надо что-то делать с этим со всем, — голос рыжего океана, похожий на мерный шелест волн, тёплое ровное безумие.       Вместо ответа Широяма припал губами к его шее и медленно провёл языком снизу-вверх к волосам — облако солнечное и пушистое, зарываться и вдыхать бы запах кожи до бесконечности долго. Такой немного вяжущий, терпкий, едва уловимый аромат Ко. Влажная дорожка слюны нашла своё завершение у основания волос. Широяма ещё сильнее сжал кольцо рук, словно боялся, что Койю и впрямь превратиться в морскую воду и утечёт сквозь пальцы, они вместе так недавно, а страх потерять уже запредельный.       — Не хочу ничего делать, ни о чём думать. Вот сейчас, здесь, ничего, кроме тебя, не хочу. Чёрт, не устану повторять, какой ты охрененно вкусный.       — Да ты и сам пахнешь как приманка для непристойных фантазий. Но давай только не кусаться сегодня, прошу, — Койю фыркнул от удовольствия и ласково положил ладони на скрещенные на его груди руки Юу.       — Почему? Хочешь по-человечески, да? — губы переместились на мочку уха, целуя, и затем влажно шепча: — Разве мы не твари? — слова обожгли и обидно, и возбуждающе, пульс Койю ускорился. — Те, у кого нет иного выхода, только сдохнуть? Лишние в этом мире? — мужчина как в трансе, словно забывшись, целовал мелко и ритмично, вдруг шутливо прикусил передними зубами кожу, не пуская в дело клыки. Такашима тихо заурчал, подаваясь назад. — Я больше даже отвращения не испытываю, что ты со мной натворил, раньше было противно, а сейчас чувствую, как она бежит у тебя по венам, и схожу с ума, наплевать на всё…       — Да-да, я тоже, и это так заманчиво снова — грязь, кровавые простыни, разводы, сухие бурые корки потом на теле, класс. Но мне не хочется опять кончить раньше, — он обернулся и, прищурившись, заглянул в глаза Широяме, уютно пристроившему подбородок на его плече.       — Как прикажешь, — руки высвободились, заскользили вниз, торопливо расстёгивая рубашку. Койю помог, поддался, сам высвободил несколько пуговиц из петель и развратно потёрся о его пах задницей. — Эй, если будешь так делать, я не смогу удержаться и покусаю, — легко, как от него невозможно было ожидать, совсем по-ребячески рассмеялся брюнет, и тепло погладил обнажённый живот Койю под распахнутой уже рубашкой. По часовой стрелке, плавно стекая, перебирая подушечками пальцев.       — Тоже не хочу ни о чём думать. Заставь меня не думать, обо всём забыть, — прошептал чистокровный, завёл руки назад, обхватывая Юу, насколько доставал, теснее, а потом ладони в боковые карманы его брюк, чтоб прижаться всем телом и чувствовать, как твердеет член Широямы, и начинает сбиваться его дыхание. Такашима поднял глаза вверх, в потолок прихожей. Там тоже клубились причудливые тени и в их ломающихся крыльях ему чудилась какая-то неизбежная угроза, но его мужчина был рядом, поддерживал, обнимал жадно, но послушно, словно ждал сигнала. — Конечно, твари, и я много хуже тебя. Не знаю, откуда взялся, зачем и кому нужен, и…       — Я сейчас покажу, зачем, — ухмыльнулся Юу, рука соскользнула ниже, и он охрипшим от волнения голосом добавил: — Если мы сейчас никуда не переместимся, я трахну тебя прямо здесь, в коридоре у стены.       — О, мой романтик, — растянул губы в плутовской ухмылке Такашима. — Не слишком ли нежно для первого раза?       — Зато запомнится надолго! Имей в виду, через порог, как невесту, переносить не буду, а то запутаюсь в твоих ногах и рухну. Тогда отымею прямо на полу.       — Тоже многообещающе звучит. Но давай для начала без травм, как-нибудь более традиционно.       — Для начала? — игриво уточнил Широяма.       — Потом можно и на полу, и в коридоре, и на кухонном столе, как захочешь, я точно не сбегу.       — Да уж, пожалуйста, не бросай меня с таким стояком!       Юу рассмеялся и лёгким жестом разжал руки, развёл в стороны, отпуская. Койю выпорхнул вперёд мотыльком, принимая правила игры, пошёл вперёд, изредка оглядываясь, ненадолго замирая с улыбкой. Колени немного дрожали от предвкушения, он сам заплетался в собственных ногах, ещё немного и грохнется, тогда угроза осуществится — придётся на полу. Так что он старался держаться, пошатываясь, словно немного выпил, он всё же направлялся к спальне, неспешно, играючи. Широяма медленно, вкрадчиво двигался за ним. По дороге Койю постепенно спустил рубашку с одного острого плеча, потом с другого, задорно ухмыльнулся на то, как тихо выдохнул его любовник в ответ на соблазнительный шорох упавшей на паркет ткани. Белоснежная спина, идеальная, длинная линия позвоночника, прочерченная под мягко сияющей в сумерках кожей, звякнул ремень, и брюки тоже покорно скользнули вниз, а рыжеволосая бестия хищно оскалила зубы, снова обернувшись из зияющего проёма двери, ведущей в спальню. Вот он стоит вполоборота, почти всё сбросил, выжидает. Вот он победно поманил Юу пальцем. Тогда тот не выдержал пыточно-медленного ритма, сорвался вперёд, а Койю уже стянул и скинул с ноги бельё, вниз — с мыска. И даже это будничное движение в его исполнении выглядело невероятно изящным.       — Боги… — почти взвыл Широяма, подходя ближе.       — Боги? Причём тут боги? — снова оглянулся Койю, будоражаще открытый, ехидный, голый. «Ну и кто тут приманка для маньяков?» — промелькнуло в пылающей голове брюнета. Он смотрел и не верил в ирреально-прекрасное представление: его парень плавно опустился на кровать, вставая на четвереньки, устроился поудобнее, широко расставил ноги, заставляя Юу заскулить и ринуться к изогнувшемуся возбуждённой кошкой чистокровному.       — Позволь узнать, и где ты такому научился? — глухо приговаривал он, срываясь на хрип, с упоением оглаживая ягодицы, провёл ладонью между его ног и чуть слюной не захлебнулся от того, как тот подался навстречу всем телом.       — Врождённый талант. Давай уже, — еле-еле слышно прошелестел Койю, опустив голову вниз, так, что Юу едва разобрал, и даже не сразу понял, что именно ему говорят, потому что голос был неожиданно робким после такого самоуверенного стриптиза. — Пожалуйста…       Из пламени в холод, из развратного предвкушения в трепетное смущённое ожидание. Такашима никогда не перестанет его удивлять: то чувственный, как искушённая блядь, то простой, свой в доску, непостижимый скромный развратник. Как же он скучал по нему, когда Сакурай увёз, отобрал, как же хотел всё это время… В памяти яркой молнией полыхнула та сцена — Койю у стекла, по ту сторону, в Исследовательском Центре, и он — внизу с улицы. Юу слышал тогда каждый удар сердца, так же чётко, как сейчас, вечный медовый колокол в его голове — Койю.       Повторять не пришлось, Широяма даже не заметил, как сорвал свою рубашку, штаны снять не успел, только приспустил вместе с бельём и прижался сзади, задыхаясь от нетерпения. Облизал пальцы, поднёс, и снова облизал, не решившись сразу. Потом надавил указательным, толкнулся в мягко поддающегося ему любовника, сделал несколько движений, окончательно одуревая от того, как жадно сжимает его кольцо мышц, добавил ещё один палец. И Такашима не утерпел:       — Юу, перестань, мне это не надо. Не могу больше, скорее, возьми, — и резко втянул воздух.       Широяма чуть развёл указательным и большим пальцами кожу входа и толкнулся головкой, с силой надавливая, погружаясь медленно, но глубоко, до основания, горячо заполняя его. Дышать сразу стало нечем, рот хватал безжизненный вакуум, и руки подогнулись, Койю упал, но сзади его подхватили под живот, заботливо и надёжно, поэтому он снова поднялся на локти. Только тогда Юу начал двигаться в нём, терпения хватило ненадолго: всего несколько раз плавно, и почти сразу толчки стали быстрыми и грубыми. Каждый, как горячий сильный удар внутри, заставлял вздрагивать под ним, гнуться и стонать, просить о большем:       — Ещё, ещё, ещё, — всхлипывал он с каждым движением, боли почти не было, чистокровные чувствуют иначе, раздирающие вспышки скоро превратились в ощущение правильности происходящего.       Юу сорвался и на какое-то время отключился, не входил — долбился, неосознанно резко, от нахлынувшего понимания — вместе, теперь уже вместе, и это невозможное существо не отберут, не разлучат, он не даст больше, и это счастье подхлёстывало. Койю даже не замечал уже, насколько судорожно сжимает покрывало, комкает, тянет на себя, как зажмуривается до слёз от ослепительного восторга. Юу царапал его живот, целовал спину часто-часто, склоняясь, что-то ласково бормотал. И всё, что Такашима слышал, было только его имя, а остальное-то, наверное, было неважным, сам звук говорил больше, чем тысяча признаний. Низко, взрываясь нежностью, как вулкан кричит лавой, Широяма на выдохе громко повторял:       — Койю, Койю…       А тот кусал ткань под собой, смачивал слюной, укладывался щекой на это крохотное натёкшее озерцо, в невероятном ритме он почти потерялся, сначала думал о том, правильно ли стоит, не глупо ли выглядит, нравится ли Юу, и вообще, правда ли Юу хорошо? Но с нарастающей скоростью мысли выбивало из головы. Койю часто дышал, уже ничего не соображая, а воздух в спальне плыл, как в жаркий летний день, как в пылающем видении, когда время останавливается в смешивающихся запахах пота и смазки, как вдруг его словно током ударило: Юу обхватил его член, крепко сжал, лизнул спину и влажно скользнул… вышел. От неожиданности и нахлынувшей обиды Койю чуть не зарычал, ничего не понимая, но Широяма уже поворачивал его, укладывал и смеялся в лицо:       — Какой грозный, надо же… — он улыбался, провёл по бокам и толкнул недоумевающего Такашиму, заставил лечь на спину.       — Почему, что ты дела… — одного взгляда вниз, на возбуждённый донельзя, поблёскивающий от влаги член Юу было достаточно, чтобы понять, что он не собирался останавливаться, совсем наоборот, так хочет ещё, что вот-вот кончит. Он наконец освободился от мешающихся остатков одежды и тихо улёгся сверху, довольный и жаркий, ткнулся носом ему в предплечье. В странную трогательную паузу Койю вздохнул и обвил руками:       — Ну что ты?       Хитрый взгляд снизу, словно кинжал в темноте блеснул, Юу подтянулся, навис над ним:       — Не могу без твоих губ, — опустил веки и впился голодным, безумным поцелуем, сразу ныряя языком в рот, параллельно хозяйничая между ног Койю, на ощупь развёл, вставил, не открывая глаз. В этот раз получилось мягче, они уже были мокрыми, снаружи и вокруг, Такашима принял легче, и вышло не так глубоко, но как-то дальше, длительнее. Качнулся — и снова, и ещё, продвигаясь вперёд, задевая неожиданно тонкое, уязвимое внутри, всего лишь на секунду, и опять назад, захотелось скорее вернуть обратно, вымаливать. Острее чем боль, странное ощущение, которого мгновенно стало не хватать. Койю неловко заёрзал под ним, ошарашенно распахнув глаза. Широяма замер, оторвался от пухлых, истерзанных губ, и улыбнулся насмешливо: «Вот оно!» Толкнулся снова, выбивая стон, опять остановился, оперся на одну руку, другой убрал с лица Койю налипшие, потемневшие от влаги волосы, похожие на ржавчину, на ручьи подсыхающей крови. Он увидел это его удовольствие и восхитился. А дрожащий Койю вытянул ноги, поджал, снова вытянул, и захрипел наконец, не выдержав:       — Ну же, ты убьёшь меня, чёртов садист!       И снова ухмылка и поцелуй, и вес навалившегося тела, вдавливает в темноту, возвращая в колючее, сверкающее, как вихрь из битого стекла, короткое наслаждение, а потом ритм становится быстрее, и уже нет перерывов между «в» и «почти вне», только бешеная гонка, от которой хочется орать, орать. Юу ускоряется, хотя, кажется, куда ещё, невозможно же… И — долгое падение в обволакивающую, умиротворяющую теплоту.       Общие волны рыжего закатного океана, словно они вдвоём лежат на дне, солнце мелкими бликами где-то далеко над головами, и этим рассыпанным в толще воды блёсткам вторит судорога, пробегающая по телу. Не хочется открывать глаз, так удивительно. Лежат, дышат, измазанные спермой, вытекающей из Койю, снизу, а сверху - той, что он кончил, вязкой, слепляющей животы. Два горячечных сердца. Придя в себя, Юу осторожно выскользнул из мокрого, скользкого Койю, перекатился на спину, лёг, счастливый, весь вытянулся:       — Сейчас отрублюсь. Ты из меня всё вытянул, все силы. Это было охуе… Ой…       Рыжеволосый уже довольно утирает рот, а на шее Широямы набухали две аккуратные розовые ранки от укуса.       — Не удержался, — чуть не замурчал Койю, наслаждаясь такой любимой горечью этой крови.