Дитя

[ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД]       Картинки из прошлого крошками миндального печенья ложились на дно чашки с тёплым молоком. Они никогда не складывались в пазл, никогда не были деталями аккуратной идеальной мозаики. Рваные края не соединялись так просто и однозначно. Если говорить о событиях шестилетней давности, Юу слишком многого не помнил. Большей частью он вообще находился в отключке, в пограничных состояниях сознания, как выражался Казуки. ***       Нескончаемые крупные капли, с которыми едва справлялись дворники, безжалостно хлестали корпус автомобиля, уверенно мчавшегося по скользкой дороге с нарушением всех возможных скоростных режимов. Ютака с остервенением вдавливал педаль газа в пол, казалось, несчастная деталь скоро не выдержит напора и проделает внизу дыру. Руль ждала не менее печальная участь — кожа жалобно скрипела под пальцами, с силой сжимающими её, а пластик под ней готов был вот-вот разлететься в щепки. Впервые в жизни Уке был так неаккуратен со своим первоклассным Бентли: после такой гонки и резких поворотов с заносами шины наверняка придут в негодность, а красный лак боков должна украсить россыпь царапин — задевал Юта всё, что мог, и гнал по щебёнке так же, как по асфальту. И только чудом ему на пути не попадались медленные пешеходы, в ином случае, вампир был уверен, ему было бы плевать и тут, не остановился бы, не затормозил. Какая к чёрту разница, какое значение имеют другие жизни, когда всё его естество — человеческое, животное и вампирское — оглушающе вопило о страшном, что, возможно, ждало в конце пути.       Одежда противно липла к коже. Под дождь повезло не попасть, он, насмехаясь, обрушился на Токио только когда началась эта бешеная гонка. Даже стихия была против них. Ютака чувствовал текущие по вискам и спине ручейки влаги. Заторможенный генетическими изменениями организм не справлялся. Вампир горел, обливался потом, его колотило, как простого человека. Даже безупречное зрение подводило: мельтешащие перед глазами дворники, размазывающие воду по стеклу, мешали, заставляли с усилием концентрироваться на дороге. Только слух остался неизменно чутким, и Уке не мог отделаться от оглушающей какофонии собственного сердца и потоков дождя в ушах.       Чудилось, что длится это целую вечность, на деле — не более десяти минут. Лишь столько прошло с того момента, когда воодушевлённый Юта остановился у привычной забегаловки, чтобы забрать Широяму на выходные к себе, как обычно это делал. Взволнованные дружки Юу, которых вампир не одобрял, но смирился с такой компанией любовника, очень расплывчато и дёргано сообщили, что мужчины в баре нет уже несколько часов, с тех пор как ушёл со второй половиной этого сброда на какие-то мелкие разборки в северную часть города. Чувство, что что-то ему не договаривают, посетило нахмурившегося Уке сразу, а когда самый младший парнишка, отличавшийся от остальных неким подобием уважения к партнёру Широямы, робко пролепетал бледными губами «Не стоит вам туда сейчас ездить, Уке-сан», Ютака похолодел, сердце пропустило удар. Эти парни были отморозками, бесстрашными в своей глупости, и такими растерянными они предстали перед ним впервые. «Что-то случилось», — скользнуло в мыслях стремительно впадающего в истерику вампира.       Сколько он вытаскивал своего неугомонного брюнета из разных задниц, просто бесконечное количество раз, старался делать это незаметно, чтоб не ранить гордость Юу, но то, что происходило сейчас, было не похоже на прошлые ситуации. Жалкий орган в грудной клетке цепенел. И Ютака бесился — его хвалёное чутьё на причуды Широямы не сработало, не в этот раз, когда действительно было отчаянно нужно. Всё было серьёзно, он был уверен. Уке торопливо бросил ребятам напоследок, чтобы Юу набрал его незамедлительно, если вернётся, скользнул в нутро машины и от души газанул, оставляя на дороге под мигающим светом вульгарной вывески чёрные следы. Ютака знал, что значит «северная часть города», это было то место, куда этим идиотам путь заказан, в сущности, глупые уличные трения и делёжка территорий. Зачем они туда полезли?..       Затормозил автомобиль резко, заднюю часть занесло и развернуло почти на сто восемьдесят градусов. Ливень стих, только редкие капли с разрезавших небо на неровные куски проводов напоминали о нём. Заплетаясь в ногах, вампир почти вывалился из салона, едва не растянувшись во встретившей его под дверью глубокой луже. Горло сводило спазмами, Ютаке показалось, что его сейчас вырвет от нервов. Но стоило ему развернуться лицом к смутно знакомому переулку, Уке понял, что тошнота вызвана другим, резко прикрыв нижнюю половину лица ладонью. Это был даже не запах — вонь. Ужасающая, давящая, густая смесь разнообразных отвратительных ароматов крови и мёртвой плоти. Безмолвие вымершего местечка нарушали только отбивающая неровный ритм мышца в груди и шорох неуверенных шагов.       Первое бездыханное тело в нелепой позе встретило его спустя несколько метров. Лежащий на спине с неестественно вывернутой в сторону нижней частью, почивший был неплохо знаком Уке — один из лучших приятелей Широямы. Шумный, тупой, безумный мужчина сейчас тихо смотрел свой последний в жизни сон, уставившись в серое грязное небо остекленевшими глазами. Остывающая кровь сочилась из многочисленных ран, собираясь зловонной для вампира лужей под ним. Ютака не выдержал: грузно упёршись рукой о сырую стену, он согнулся, забывая дышать, пока его полоскало и выворачивало жидкостью и кислотой, узкая спина под пиджаком вздрагивала от новых и новых позывов. Человеческую еду Юта употреблял только в обществе Юу, несмотря на это, организм вдоволь поиздевался над хозяином, отняв драгоценные минуты.       Немного придя в себя, он торопливо двинулся вглубь меж тесно стоящих зданий, дальше куда равнодушнее перешагивая новые и новые скрюченные туши, рассыпанные всюду, как игрушки по полу детской. «Господи, сколько же их…» Пару раз он слышал затухающие сердца и слабые стоны, и молился только о том, чтобы ни у кого из этих без пяти минут трупов не было сил протянуть руку и коснуться его. Ужас и брезгливость смешивались внутри, Ютака шёл на автомате, как робот, на сетчатке-экране которого тревожной мигающей надписью было только «Юу», и если кто-то помешал бы настигнуть обладателя имени, череп прервавшего точно раскрошится под подошвой тяжёлых сапог вампира.       Когда, наконец, в спёртом воздухе почувствовалось слабое подобие знакомого аромата, Ютака не знал как реагировать и на что надеяться. Это ведь не обязательно должен быть Широяма, может его вообще здесь нет. Стоит себе спокойно живой и здоровый у входа в свою любимую пропитую дыру, курит лениво, ругается и злится, что глупый кровосос заставляет его ждать, а его дружки-недоумки просто забыли рассказать о заезжавшем Уке. Но чем ближе Ютака приближался к сидящей на земле и прислонившейся спиной к стене чёрной тени, тем отчётливее понимал, что желаемое и действительное, как параллельные прямые — никогда не встретятся.       Шокированный, почти теряя сознание, вампир рухнул перед едва живым бессознательным Юу на колени. Боль от резкого соприкосновения с каменной кладкой частично привела в чувство, Юта прислушался. Слабой птичкой сердце в родной груди ещё трепыхалось, тихо-тихо, расслышать можно было только склонившись к низко опустившему голову брюнету. До него было страшно дотронуться, казалось, малейшее прикосновение окончательно его убьёт, настолько всё было плачевно.       Пока он застилал постель свежим бельём, насвистывая глупые романтические мелодии, пока выбирал меню для их вечера вдвоём, расставлял на столе стаканы, доставал бутылку дорогого бурбона, пока Ютака был так увлечён приготовлениями к визиту долгожданного гостя, какие-то твари безжалостно кромсали и ломали его любимого человека. Жажда мести затапливала сознание вампира, но он боролся с собой, понимая, что сейчас важнее сохранить эту жизнь, которая буквально была в его руках. Всё ещё коленопреклоненный Уке медленно раскачивался, уложив Юу виском на свою грудь и баюкая его.       Вариант с больницей отпал мгновенно, единственное, чем могли бы там помочь — упокоить измученное сердце быстрым уколом. Но решение было. Единственное, самое страшное решение в его жизни, после которого всё рухнет раз и навсегда.       Яркие картинки перед глазами сменяли друг друга, жестоко подкидывая лучшие моменты их совместных лет, немного не дотянувших до декады. Бесконечная череда самых прекрасных, не похожих между собой ночей, нежных улыбок, на которые был так щедр немного выпивший ласковый Широяма, вся его своеобразная, но всё же забота о любовнике, куча интересных разговоров, смешных историй, много, так много всего на двоих. Юбилей Юу, отмеченный несколько дней назад. И дом, чёртов дом недалеко от моря, который Юта купил для них, поездки в который они так ждали, вот только потеплеет. Всё осыпалось зеркальными осколками куда-то на дно, смешивалось, обратно не собрать. Уке казалось, что жизнь уходит и из его тела, но… Другого выхода в хаотичные мысли не приходило.       Широяма Юу возненавидит его. Обязательно. Ютака не знал никого, кто так гордился бы своей человеческой сущностью. Для Юу это было не слабостью, наоборот — силой. Он отторгал всё неестественное, любые изменения, но особенно сильна жгучая ненависть была именно к вампирам, сломавшим его привычный мир в юности. И если когда-то Юта удостоился чести быть единственным для Широямы принимаемым кровососом, то теперь, после своего решения, он будет не просто одним из проклинаемых брюнетом ублюдков. Уке Ютака станет врагом номер один. От этого хотелось орать, вопить и рыдать от безысходности, так больно ему было, и сравнима ли эта внутренняя боль с той, что заставила отключиться Юу, осталось вопросом без ответа.       Ютака встряхнул головой, сбрасывая последние сомнения. Так тому и быть, он готов разменять ненависть на эту жизнь, на всё готов, лишь бы этот разбитый и безжалостно раздавленный окровавленный человек снова глубоко дышал и улыбался. Пускай не ему.       «Казу… Умоляю, будь дома», — беззвучно шептал он себе, с нечеловеческим усилием поднимая не реагирующего на происходящее Широяму на руки. Лишь на мгновение показалось, что со стороны стремительно холодеющего Юу послышался голос хриплым «Юта», но тогда Уке поспешил списать это на свой едва соображающий от шока и паники мозг, подкидывающий ложные воображаемые детали. Только после, невольно восстанавливая в памяти события страшного вечера, Ютака осознал, что Широяма его звал.       Знакомая на вкус, любимая кровь пачкала вампира, и Юта с тоской мимоходом думал, что никогда, никогда в жизни больше не ощутит эту пьянящую горечь взрывного мужчины. На всё привычное и любимое теперь опускались тяжёлые цепи и замки. Навсегда. ***       Машина остановилась у небольшого светлого двухэтажного коттеджа, в котором жил Сатоо. Ютака открыл заднюю дверь авто и с трудом вытащил истекающего кровью Широяму, подхватив под мышки, поднял и закинул его руки себе за спину. Десять шагов до уютного крыльца с большим плетёным креслом показались вампиру десятью километрами. Галька, которой была выложена дорожка, скользила, и без того дрожащие ноги еле передвигались. Тело раненого было ватным, неестественно мягким, но при этом бесконечно тяжёлым, словно его вес увеличился раза в три. Из последних сил, задыхаясь и чувствуя, что спина и грудь насквозь пропитались горячей тёмной жидкостью любимого, один только запах которой сводил с ума, Уке преодолел пять маленьких аккуратных ступеней и тяжело поднял кисть, чтобы нажать на звонок.       Неожиданно дверь открыл ребёнок. На вид ему было лет девять, не больше. Но, может, такая иллюзия возникала из-за того, что паренёк был дико, болезненно худым. Первой мыслью при взгляде на его заострившееся личико было желание срочно накормить бедную сиротку. «Казуки его голодом морит, что ли?» — изумился про себя Уке. Вторая мысль не успевала сформироваться. Сознание плыло, как воздух над раскалённым асфальтом, и Ютака никак не мог врубиться, что же смущает его в облике стоящего в проёме насупленного красноглазого мальчишки. И тут он понял — у того были накрашены ногти, вернее часть: четыре на левой руке, тёмно-фиолетовым искристым лаком, отливающим в агатовый. Ребёнок держал пальцы растопыренными чуть в сторону, точно боялся смазать краску. А ещё у него был смешной торчащий хвостик в чёрных, как смоль, волосах, с заколкой-черепком. Худышка смотрел с нескрываемым недовольством, выжидающе, исподлобья с выражением «Чего припёрся?». Будто незваный гость был рекламным агентом, продавцом Библий или чем-то вроде того, а не человеком с раненым на руках, которому явно нужна помощь.       Из глубины прихожей раздался знакомый весёлый голос Казуки, он приближался, и каждая нотка в его фразе излучала тепло:       — Ма-на-бу! Ма-на-бу! Ну, куда ты сбежал, я бы сам открыл. Бу, не дуйся, ты же знаешь, это просто помогает мне думать. Ой…       Хозяин дома появился за спиной мальчика с баночкой фиолетового лака в руке и, торопливо пряча её в карман, радушно улыбнулся Ютаке. Он выглядел менее эксцентрично, чем кроха, из которой пытались сделать мини-рокера. Простая тёмная футболка с незамысловатым серым принтом спереди, из которой торчали веточками его тонкие руки, обычные джинсы, узкие босые ступни. Всё это резало взгляд своей обыденностью, без привычного белого халата и очков Сатоо смотрелся как-то странно, беззащитно.       — Юта! Сколько лет, сколько зим, давно не виделись. Да ты с подарком, — Казуки со смехом указал на умирающего Широяму.       Если бы Уке мог, если бы ему хватило сил, он бы ушёл. А потом вернулся с чудесным блестящим тяжёлым пистолетом в руке, лучше с двумя сразу, чтобы прикончить этого сумасшедшего выродка.       — Не стоило, дорогой друг! Я был бы рад тебе и так, без трупа. Но заходи, чего уж там, зачем торчать на пороге.       На этих словах мальчишка обиженно посмотрел на Сатоо, словно тот отобрал у него конфету, Казу ласково погладил ершистого ребёнка по голове, но он сердито оттолкнул его руку. «Ну, уж прости, что оторвали тебя от маникюра, мелкая дрянь», — подумал задыхающийся Ютака и сразу перестал жалеть этого задохлика. Тот презрительно фыркнул и нырнул куда-то в темноту. Казуки, улыбаясь ещё шире, посторонился, давая дорогу Уке и не пытаясь помочь, с интересом поглядывая на происходящее. Вампир с трудом преодолел следующие несколько шагов, когда Сатоо зашёл со спины и мягко с осторожностью прикрыл дверь.       — Казу. Мне нужна твоя помощь.       — С чего бы это, Юта? — лёгкий жутковатый смешок сзади заставил похолодеть и начать сомневаться, правильно ли он поступил, притащив своего парня сюда.       — Ты же видишь… — Ютаке показалось, что сейчас ему придётся умолять чокнутого друга детства, стоя на коленях. Зря, очень зря, как он мог забыть, что его добродушный приятель, по сути, настоящий монстр.       — Пока нет. Так, посмотрим, что тут у нас, — голос Казуки, игривый и жизнерадостный, сводил Уке с ума. И тут учёный сделал то, за что ему захотелось отрубить руки, причём сразу по шею. С безумной ухмылочкой он запустил тонкие пальцы в волосы Юу, слипшиеся жёсткими прядями от крови, как от клея, ухватился покрепче и грубо поднял голову раненому, как в каких-нибудь старых фильмах хозяева поступают с провинившимися рабами. Заглянул в лицо и присвистнул.       — Спаси его, Казу.       — Брось эту падаль, Юта. Можешь оставить в ближайшем мусорном баке. Хотя нет, в ближайшем не надо. Соседи и так почему-то на меня косо смотрят, — Казу неприятно хихикнул. — Можешь через квартал выкинуть. Технически — он уже сдох.       — Его сердце бьётся…       — Мозг умер. Со стопроцентной вероятностью. От болевого шока.       — Ты же не можешь знать наверняка! Просвети его, сделай тесты…       — Это просто труп, Юта-кун, биологические от-хо-ды. Совсем скоро он начнёт мне тут воздух портить, расползаться-разлагаться. А мне нельзя гниль в доме разводить, у меня ребёнок, видел же? Нет уж, забирай свой сувенир. Даже я не смогу спасти этого человека.       — Сможешь, — Уке упрямо сжал зубы и весь вскинулся с вызовом, дерзко. Он не заметил, как сжал Юу в своих руках сильнее, ещё сильнее, словно объятия могли удержать в нём жизнь.       — Как? — Казуки отпустил Широяму, голова его безвольно упала, ударив Ютаку по плечу.       Через мгновение заинтересованный Сатоо уже стоял лицом к лицу с вампиром, горячо дыша, с округлившимся от восхищения ртом. Глаза исследователя почти светились в темноте каким-то дьявольским мёртвым и счастливым пламенем, точно два блуждающих огонька на болоте. В центре стремительно расширяющихся зрачков плескалось нечто страшное, липкое, отталкивающее — безграничное безумие. «Боже, он же тронутый, конченый психопат», — в ужасе подумал Уке, стискивая талию Юу, тот сползал, вытекал из рук вместе с багряными потоками. Вампир готов был поклясться, что Казуки сейчас возбуждён, грудь его вздымалась от глубоких несдержанных вздохов, кончик языка неосознанно трепал пирсинг в губе. От этого Ютаку мутило больше, чем от вида торчащих костей и вспоротого живота любимого человека.       — Скажи, Юта, я хочу это слышать, — с придыханием прошептал Казуки, вдруг прижавшись тёплой и нежной, как у девушки, щекой к холодной, покрытой потом щеке приятеля, обнимая и поглаживая его вместе с телом Широямы. — Скажи, как ты хочешь, чтобы я это сделал.       Уке выпалил на одном дыхании в ужасе от того, на что решился, и к кому пришёл:       — Обрати его.       — Громче.       — Обрати его, умоляю! Не заставляй меня, я и так… Я в отчаянии. Нам больше некуда идти, Казуки, — Уке всхлипнул, едва сдерживаясь, кусая губы, отводя взгляд, горе и стыд застилали глаза, наполняли горло солёным предчувствием рвущихся наружу слёз.       Казуки томно застонал ему в ухо, опалив кожу своим ненормальным восторгом, и тут же отстранился, мгновенно посерьёзнев.       — О, ну разве я могу отказать дорогому другу? Даже если для этого придётся нарушить закон.       — Ты только сделай это, я прошу тебя. Казу, пожалуйста. Всё будет легально. Технически, как ты говоришь. Потом будет. Я смогу сделать документы, я пробью, я достану сколько угодно денег. Чего ты хочешь, Казу? Скажи… Только скажи…       Учёный равнодушно смерил его холодным взглядом и кивнул.       — Я хочу твою кровь. Много. И, возможно, будешь мне ассистировать. Пошёл быстро, душ наверху, слева от лестницы, справа комната Бу. К нему не суйся, — такой искристый и горячий недавно голос остыл, как уголёк, стал безжизненным и строгим, а тон приказным. Исследователь решительно подхватил Юу и потащил в подвал, не говоря ни слова.       — Стой, как… что? Это же… Нет, я думал, препаратом. Кровью — это же дикий риск. Он умрёт! — почти закричал Ютака ему вслед. Казуки замер у лестницы, не оборачиваясь.       — Он и так мёртв. А я не храню запрещённые подотчётные препараты у себя дома. Ну, почти не храню, — хмыкнул он лукаво. — Хочешь быть бесполезной истеричкой и ждать, когда остановится сердце? Или поможешь мне? Выбирай, Белоснежка.       Уке ринулся за ним.       — Пошёл в душ, кому я сказал, идиота кусок. Ты мне нужен через пять минут с включёнными мозгами, чистый, чтоб ничего лишнего не занести, в нём и так куча лишнего — свинец, грязь. И да, мне ничего от тебя не надо. Я не скажу Сакураю.       — Правда? — дрожащим голосом спросил Уке.       — Я охренеть как хочу сделать это, а потом посмотреть, что получится, — взбудоражено рассмеялся учёный и потащил своего будущего пациента, по совместительству жертву, вниз.       Это было абсолютным безумием. Определение «дикий риск», которое дал эксперименту Ютака в прихожей у Сатоо, не передавало и сотой доли смысла. Обращение в вампиров должно быть санкционировано свыше, нужно пройти сотни инстанций, доказать необходимость опасного опыта. К тому же, изменение человека старше пяти лет вообще было противозаконно, по сути, в этот день они оба стали законченными уголовниками в глазах общества. А кроме всего прочего, обращение собирались проводить без препарата, путём переливания. Нет, это не было рискованно. Это напоминало необъяснимое желание сесть в горящий поезд, летящий с обрыва в пропасть, усеянную металлическими копьями с ядом цикуты на остриях. Процедура была варварской по определению, подопытный страдал от непрекращающихся диких болей на протяжении первых двух недель, пока его организм выворачивало наизнанку, никакие анестетики и спазмолитики, никакая наркота не могла заглушить этого. Плюс к тому, шанс успеха был ничтожно мал, около десяти процентов.       Казуки лишь посмеивался, готовя Ютаку к переливанию, и говорил, что статистика очень и очень приблизительная, ведь такие исследования попросту не проводятся в последнее время. Так что, может, шанс выше.       — Или ниже, — пожал плечами Сатоо, как только Уке начал немного успокаиваться. Учёный по-лисьи улыбнулся в ответ на его испуганный взгляд и настойчиво уложил на койку.       Подвал дома был уменьшенной копией лаборатории в Центре Сакурая, но всё же с оборудованием дела обстояли в разы скромнее. Единственный операционный стол, на котором лежал под простынёй обнажённый Широяма, освещала низкая яркая лампа. Еще из мебели была только узкая койка и многочисленные белые стеллажи по стенам с разнообразными склянками и папками, а в дальнем углу притаился угрожающего вида огромный хромированный холодильник, о назначении которого Ютака даже не хотел задумываться.       Пока он принимал душ, с бешеной скоростью смывая с себя кровь, обильно поливая кожу какими-то прозрачными антисептиками из больших белых пластиковых бутылей, стоящих в ванной Казуки рядом с клубничным шампунем и таким же розовым гелем, учёный успел приготовить всё к процедуре, продезинфицировать раны Юу и накинуть белый халат. Теперь он добродушно смотрел на приятеля-вампира, сжимая его руку своими узкими ладонями в резиновых перчатках и уговаривая, как дитя:       — Успокойся, Юта, нам надо сделать всё быстро и аккуратно. Прекрати дрожать, а то проколю тебе что-нибудь не то. И куда мне потом девать два трупа? Кстати, надо купить холодильник побольше.       Способы отвлекать пациентов у Сатоо были, прямо скажем, своеобразными. Но, тем не менее, это сработало безотказно, Уке и не заметил, когда выше локтя его правую стянули резиновым жгутом, мокрый ватный диск лизнул кожу неприятным холодком, и тонкая игла быстро вошла в вену. Нижней части лица Казуки не было видно за белой хирургической маской, но Ютака был уверен, что тот блаженно улыбается. Мурлыча под нос какую-то мрачную песенку, переделанную на манер детской, исследователь перелил почти чёрную, удивительно густую, как кленовый сироп, жидкость в специальный пакет, который был соединен с иглой тонкой трубкой. Покачивая пакетом в левой руке в такт только ему одному известной мелодии, он склонился над молчаливым Уке, лёгким привычным движением снял жгут, приложил очередной тампончик и марлю, велел согнуть руку.       — Сейчас затянется, Юта-ку-уун. Потерпи и не дёргайся. Ты хоть завтракал сегодня, дружочек? — спросил Казуки, отмечая про себя неестественную даже для Белоснежки болезненную бледность. Добровольный донор отрицательно мотнул головой, а Казу неодобрительно поцокал языком. — Сейчас закончу, покормлю тебя, а то отъедешь тут.       — Я не буду тебя кусать, — еле выдохнул Уке, устало прикрывая веки.       — Я, конечно, тронут. Но ты жутко, непробиваемо упрямый осёл. Опять за своё. Вегетарианец фигов. Ну ладно, я тебя ещё сломаю и переведу на правильное питание. А сегодня выдам из своих запасов, так уж и быть, ты мне, правда, классный подарочек притащил, так увлекательно.       У Ютаки не осталось сил даже на возмущение, он обречённо вслушивался, не раскрывая глаз, как Сатоо воркует над Широямой, устанавливая капельницу, задумчиво напевая:       — Сорок-шестьдесят капель в минуту или струйно? Сорок-шестьдесят или струйно, ла-ла-ла.       Голова кружилась, как сломанная карусель, которая то летела вскачь, в диком темпе, то, замедляясь, плыла еле-еле, до отвращения тягомотно, по кругу. Но вампир только слабо вздыхал и не мог разлепить веки, он почти отключился, когда вдруг услышал оклик:       — Эй-эй, Юта, не умирай! Сейчас посмотрим, что у нас сегодня на обед, — звук открывающегося холодильника и довольный смех. — Кровь девственниц или младенцев? Что предпочитаешь, милый?       Ютака обречённо застонал. Вот к кому он притащился с самым большим горем в своей жизни. Разве этот Франкенштейн способен хоть как-то понять и помочь?       Если с пониманием любовных печалей у Казуки и правда были проблемы, а уж с состраданием и подавно, то помощь оказалась не только своевременной, но и результативной. Через час, когда Уке уже немного оклемался, выпив по настоянию врача две суточных дозы с консервантами, и лежал, тупо разглядывая белый потолок с большими яркими панелями — лампами дневного света, он услышал слабый стон и шорох со стороны. Нет, Широяма не пришёл в себя в этот его визит, и в следующий через три дня тоже.       Хотя во второй раз несчастный уже не был тихим: он кричал, не приходя в сознание, бился в судорогах, его руки и ноги непроизвольно и совсем неестественно выворачивались почти до хруста. Он бы убил себя, переломал всего, если бы не крепкие кожаные ремни, которыми Казуки пристегнул Юу к специальным пазам по бокам стола. В прошлое посещение Ютака не заметил этих винтов и креплений, и предпочитал бы не видеть и после. Вообще не видеть этого ужаса. Его Юу, словно пленник в пыточной камере, в подвале этого сумасшедшего дома. А ещё вампир знал, что будет, когда Широяма очнётся, когда поймёт, что он с ним сделал. Поэтому Уке хотелось бы ослепнуть, оглохнуть, отключиться, но он всё видел, всё слышал и впитывал каждое болезненное движение, каждый вопль. После процедуры даже малодушно уточнил у Сатоо, нельзя ли сдавать кровь в Центре или наверху, в гостиной. Да где угодно, лишь бы не присутствовать хотя бы при самом жутком моменте, когда чужеродная жидкость попадала в едва живой хрупкий организм, а родной ему человек начинал трястись и рваться так, будто в него вселился бес. Казуки в ответ посмотрел на Уке, как на слабоумного, и безжалостно припечатал:       — Если мы хотим довести дело до конца, нельзя использовать консерванты. Точка. Нужно десять переливаний. Не меньше. Точка. У меня есть от трёх до десяти минут до начала процедуры, и не более двух часов, чтоб полностью влить полученное в твоего драгоценного. Мы и так делаем это реже, чем нужно. Но я рассчитал щадящий режим специально, чтобы ты успевал восстановиться в таком бешеном ритме выкачки. Уке Ютака, конечно, не жалкий человечишка, ты уникален в своем роде, регенерируешь очень даже бойко. Но даже для вампира-полуоборотня раз в три дня терять такой объём крови — губительно. Это максимальный предел, чтоб не сдохли вы оба. И прокапывать надо сразу. Так что нет, Юта, тебе не удастся спрятаться. Принял решение, имей мужество, смотри на результат. И поверь, твоё «больно» ничего не значит по сравнению с тем, что сейчас испытывает он.       — Пока только физически, — тихо ответил Ютака, потупив взгляд.       — Боишься? — голос придурковатого учёного был удивительно серьёзным. Уке молча кивнул, и тот потрепал его по волосам. «Как своего Манабу, что за тупая привычка», — мелькнуло в голове у раздавленного чувством вины парня.       — Выше нос, может, ещё зря боишься. Ты ему жизнь спас. Ну, не идиот же он обижаться на такое?       Идиотом Широяма Юу, конечно, не был. Но понятие «вампир» для него с детства было синонимом слова «враг». Простить подобное предательство он не сможет никогда. Ютака знал. Но влюблённые на то и влюблённые, чтоб надеяться на чудо. Поэтому он решил последовать совету Казуки и постараться вытерпеть этот месяц.       К его счастью, Широяма очнулся, когда Уке не было рядом, через день после третьего переливания. Первым, что он осознанно увидел, было склонившееся над ним лицо неизвестного молодого человека. Тот сосредоточенно вглядывался в его зрачок, оттянув веко рукой в резиновой перчатке. Очень внимательный, очень взрослый, почти старческий взгляд ярких карих глаз на юном смазливом личике, пирсинг в губе и под губой, в брови, а когда юноша облизнулся, не замечая, что за ним наблюдают, Широяма разглядел маленький металлический шарик в языке. Тёмно-русые волосы, немного взъерошенные, отливали золотом в свете яркой лампы, они были тонкие и пушистые, какие бывают у маленьких детей. Юу инстинктивно захотелось запустить в них пятерню и пропустить пряди сквозь пальцы, чтобы проверить, правда ли они такие мягкие, как казалось. И хоть парень выглядел необычайно хорошеньким, в нём не было ни капли женственности, что почему-то тоже вызвало у Юу мгновенную симпатию. Худощавый, но не субтильный, высокий и широкоплечий, он неторопливо и со знанием дела проводил осмотр. «Врач?»       А потом пришло ощущение, что незнакомец не такой уж и незнакомый, что он где-то видел этого мальчишку. И — вспышка — хлынули кадры разрезанной обожжённой киноплёнки: парень в белом халате с маской на лице, он склоняется над ним, уговаривает: «Ну-ну, держись, малыш, всего два зубика. Не страшно же, я ж тебе не все вырываю. Давай, а то расти начнут, будет больно!» Вспышка — он обрабатывает каким-то резко пахнущим раствором его обнажённое тело, которое странным образом трясётся и дёргается. Вспышка — он приближается со шприцем в руке и тут же отлетает в сторону к стене, склянки и пробирки сыплются со стеллажа. «Это что, я его так?» — удивление Юу. В кадре откуда-то появляется черноволосый ребёнок и начинает лихорадочно всё убирать, а этот сидит у стены, держится за живот и смеётся: «Бу, получилось! Получилось! Крутота!», тонкая красная струйка течёт по его виску, а он ржёт, как полоумный, и не замечает. Последняя вспышка — они почему-то оба на полу. Юу лежит, широко распахнув глаза, не может двигаться, а этот юный доктор держит его в своих объятиях, как мать младенца, только обнимает чересчур крепко, прижимает к себе и поёт какую-то странную колыбельную, укачивая, успокаивая:       — Тише-тише, малыш. Сейчас подействует. Ещё немножечко потерпи, пройдёт… Слушай, Юу.       И парень мурлыкал на смутно знакомом Широяме, но чужом языке:       Break me,       Please, kill me out at your beautiful hand,       Before I break your mind.       Please, kill me out at your beautiful hand,       Before I dirty your mind.       Please, delete my existence.       I pray for your happiness,       Before I kill your mind…       Юу вздрогнул, обрывки воспоминаний сорвались сухими листьями в темноту, он снова уставился на врача и хрипло, едва двигая пересохшими губами, пробормотал:       — Ты отвратительно поёшь…       Казуки выронил из рук какой-то медицинский инструмент, кажется, это был пинцет или что-то металлическое, упавшее вниз на плитку с лёгким звоном.       — Вау. А у тебя премерзкие манеры, — парень широко и открыто улыбнулся. — Меня зовут Сатоо Казуки, очень приятно, но ты помолчи лучше, Юу, а то хреново будет.       — Что? — Широяма хотел было возмутиться, дёрнулся раз и понял, что привязан к операционному столу.       — Три… — он успокаивающе погладил по руке.       — Что за херня? Ты… Что ты со мной сделал, ублюдок? — всё ещё непонимающе рванул вперёд брюнет, ремни натянулись, врезались в кожу, но пока он ничего не почувствовал.       — Два… — наглая рожа ему подмигнула.       — Да что ты считаешь? Постой, ты сказал Сатоо? Друг Ютаки?       — Один. Сейчас, Юу, — прошептал парень ему в ухо, склонившись и нечаянно скользнув своими волосами по его лицу. «Клубника?» — только и успел удивлённо подумать Широяма, как его накрыло.       Пока реальность возвращалась по кусочкам, пока вспышки выносили на поверхность только клочки воспоминаний, всё было ничего. Он был как ушедший под воду человек, которого вытащили на берег. Сначала ничего не чувствовал, это словно шок, как чёрно-белое кино. Но потом мир хлынул на него потоками кислоты со всех сторон. Пришла боль. Не спазмами, не периодами, постоянная, как одна острая нарастающая нота, как дикий вой, от которого, казалось, могут лопнуть перепонки, и только спустя несколько минут Юу осознал, что этот звук издаёт его собственное горло. Крик слился воедино с этой мукой, как две краски смешиваются в стакане с прозрачной водой, став одним целым, и всё вокруг окрасилось только в один оттенок — пульсирующий красный. Не было ни одной клетки, которая не сжималась бы и не визжала от ужаса, словно в вены вкололи раскалённую ртуть. Ему казалось, что он ослеп, потерял чувствительность ко всему, что снаружи его тела, выгнувшегося в дугу под белым светом ламп, под белой простынёй, под чужим пристальным взглядом. Существовало только непрерывное жжение внутри. Он не мог вырваться, не мог видеть, как бился пристёгнутый, как встал на предплечья и тянулся грудью и животом вверх, рискуя вывихнуть лодыжки, как мягко упал вниз, непонятно почему, и лишь спустя некоторое время разглядел причину — маленький шприц в руке парня. Пытка не прекратилась, просто стала глуше, видимо, от укола, навалилась противная засасывающая усталость, пошевелиться не было решительно никакой возможности. Он даже языком ворочал с трудом.       — Больно, сука.       — Прости, Юу, нам придётся учиться терпеть. Легче не станет, в ближайшую неделю точно. А обкалывать тебя бесконечно я не могу, сердце не выдержит. Будем стараться справляться так. В следующий раз я попробую дать тебе закусить специальную штуку, чтоб перетерпеть. Это только кажется, что она бесконечна, на самом деле боль идёт волнами, правда очень-очень большими волнами. Любой сёрфер бы душу продал за таких зашибенских гигантов. Ты умеешь кататься на волнах, Юу? Ты любишь море? Я люблю. Очень. Давай, будем вместе укрощать волны, — парень улыбался очень мягко и солнечно, сжимал его ослабевшую ладонь, сквозь тонкую резиновую перчатку Широяма отчетливо почувствовал, что кисть у него узкая, пальцы как у хирурга или музыканта, но рукопожатие крепкое и искреннее, такое же, как улыбка.       Позже он не раз задумывался, почему не возненавидел Казуки сразу. Подвал, оковы, какие-то пытки. Но почему-то чувствовал, что не Сатоо причина его страданий, что он действительно пытается помочь, хотя, конечно, по своим таинственным причинам.       Под уютное бормотание учёного о сёрфе и об океане Юу забывал о боли, сначала просто отключаясь, потом слушал более осознанно, учился контролировать свои ощущения. Словно, правда, вставал на доску, как в детстве, в другом городе, в другой далёкой реальности, когда он с друзьями-мальчишками при первой возможности бежал к пирсу и ничего ещё не знал о горе.       Вечером следующего дня Казуки отстегнул крепления, принёс одежду, которая очень удачно оказалась впору. Телосложением Широяма был покрепче, но Казуки любил просторные и какие-то подростковые вещи простого покроя, которые болтались на нём, как на вешалке, а Юу действительно были хороши. Он пока плохо понимал, что происходит, сосредотачиваясь только на ощущениях, чтоб сдерживать судороги и не выть постоянно, как какое-нибудь животное. На это уходило много сил, и постоянно дико хотелось спать. Поэтому брюнет не особенно сопротивлялся, когда Казуки потащил его за руку к себе в спальню на первом этаже, а потом указал на широкую кровать. Тут Юу замотал головой.       — Ты чего?       — Не нужна мне твоя постель.       Доктор усмехнулся и, не обращая на него совершено никакого внимания, словно он был мебелью, стал весело насвистывать и раскатывать себе футон на полу.       — Эй, Сатоо!       — Зови меня Казуки.       — Ты что творишь?       — Стелюсь, дурашка.       — Я не буду спать с тобой.       — Предпочитаешь подвал? Операционный стол всё ещё свободен. Но мне было бы удобнее тут, всё-таки за тобой следить надо. Падай, отсыпайся и не думай ни о чём. Ещё будет время подумать. И вопросы с ответами будут. Но позже. А мне тоже бы отдохнуть хотелось, пока не начался второй этап нашего марафона.       Юу вдруг понял, что этот странный человек выглядел действительно очень усталым, как будто не спал несколько дней: синяки под глазами, залёгшие в углах смеющихся глаз морщинки. А ещё почему-то перед ним было по-детски стыдно. Выгонять хозяина из постели — это уж чересчур, но тот ничего вроде бы против не имел. И потом, разве он врывался сюда без спросу? Широяма вообще не помнил, как оказался в незнакомом доме, любые попытки восстановить этот момент в памяти вызывали только дикую мигрень, и он сдавался. Так что в этот раз он тоже плюнул на угрызения совести, рухнул плашмя и сосредоточился на очередной «волне», вжимаясь всем корпусом в свежую простыню, на грани сознания улавливая лёгкий запах клубники на подушке.       Время вопросов и ответов действительно пришло. Но не сразу, а через день, вместе с Уке Ютакой. И одновременно — с лавиной воспоминаний, которые не трогали его, пока он отсыпался в спальне Казуки, боролся с приступами, ел с ложки жидкую рисовую кашу, пока ещё необходимую для отчасти человеческого организма, принимал какие-то таблетки и пилюли, снова бездумно падал в солнечные детские грёзы об океане и чайках. «Море большое, но небо огромное», — слышал он со дна своих снов смеющийся голос Казу.       Но пришло время очередной, четвёртой, процедуры, учёный бережно потрепал его по плечу: «Вставай, Юу, пора». Широяма послушно поднялся и пошёл за ним в подвал. Он ещё не понимал, кто его там ждёт, и как круто изменилась его жизнь. Крашеные деревянные ступени под ногами мягко и уютно поскрипывали, Казуки зашёл первым, Юу за ним, и тут… Сердце его оборвалось. На койке в подвале, закусив губу и старательно отводя глаза, сидел бледный и дёрганный Уке.       — Юта… — Широяма выглядел как человек, который вышел на свет впервые за долгое время. Словно его год держали в тёмной комнате без окон, без ламп, без связи с окружающим миром. Он непонимающе смотрел на своего любовника и глупо морщил лоб. — Погоди… Юта, что, мать твою, происходит?       Люди в комнате не реагировали. Казуки равнодушно готовил оборудование для процедуры, шприцы, капельницу, какие-то ампулы и бутылочки. Уке вымученно вздохнул, снял зауженный чёрный пиджак, расстегнул рукав рубашки и стал аккуратно закатывать его вверх. Брюнет открыл было рот, чтобы возмутиться, но… Осколки воспоминаний хлынули бесконечным потоком, впиваясь в виски, разрывая кожу, проникая внутрь, по венам, остро и глубоко, достигая сердца за считанные секунды, и грудную клетку сдавила паника осознания:       — Ютака… Что ты… Что вы со мной сделали?!       Казуки хмыкнул:       — А, очнулся-таки. Я лично, считай, по кускам собрал. А этот, — Сатоо, не отрываясь от дела, рассеянно ткнул пальцем в сжавшего губы Уке, — курьер по доставке трупов и донор по совместительству. Можешь не благодарить.       Широяма обхватил голову руками и принялся судорожно массировать виски, потом подскочил к любовнику, уселся перед ним на корточки, поймал белую ладонь в свои и жалобно взмолился:       — Это ведь не может быть правдой, Юта, пожалуйста, ответь мне. Я…       — Вампир, — тихо прошелестел потухший голос. Ютака с мукой посмотрел в тёмные кофейные глаза напротив, которые стремительно затягивала ледяная корка отвращения. Он предпринял последнюю попытку:       — Если ты не понял, тогда, в последней переделке, тебя изрешетили всего, переломали. Ты почти умер…       — Не почти, — сухо уточнил на заднем плане исследователь, — а умер. Ютака притащил мне в дом покойника.       — И вы решили всё за меня? Милые напарнички, друзья детства, развлеклись со сломанной игрушкой? Так, Юта? Склеил? — Юу начинало колотить, он ещё не сорвался, но был на грани исступления.       Ютака нахмурился, вырвал свои пальцы, скрестил руки на груди и процедил сквозь зубы:       — Ты! Безответственный, безмозглый эгоист. Ты бы сдох по своей вине.       — Да, я бы лучше сдох. Зачем мне это нужно? Я теперь мёртвый внутри! Не человек, а выродок. Такой же, как…       — Продолжай. Что? Как я, да? — Уке смотрел холодно, его разрывало от боли, он понимал, что будет трудно, готовился к ярости, но это высокомерие в Широяме и полнейшее непонимание просто убивало.       Но тут Юу не выдержал, он вскочил и толкнул Ютаку, тот упал назад спиной на койку и ударился головой. Уке зарычал, поднялся, упрямо поджал губы, теперь в его взгляде не было ни капли чувства вины, только горечь. Он смерил напавшего любовника взглядом и сорвался с места, накинулся на Широяму, резко нанося расчетливые удары по корпусу, Юу отступал, еле успевая закрываться. Реакция, притупленная огромными дозами лекарств, была слабой, к тому же Юта всегда был сильнее его, даже сейчас, после обращения. Просто не пользовался этой мощью, но сейчас от обиды ему будто крышу снесло, он бил Широяму в живот, под рёбра, в грудь, колотил по бокам, метил в солнечное сплетение, и наконец зажал в угол комнаты, вцепился в плечи и как следует потряс. Локтем брюнет задел полку с медикаментами, стекла снова посыпались на кафель. Казуки тихо недовольно заворчал, но его никто не слушал.       — Ты понятия не имеешь, что это такое, Юу. Ты не был на моём месте. Не смотрел, как я лежу кишками наружу со стеклянным взглядом в вонючем загаженном переулке, усыпанном трупами. А я смотрел! Я слышал, как ты зовёшь меня, Юу. И я должен был бросить тебя? Да пошёл ты! Знаешь, повторись всё это ещё раз, я поступил бы так же, мудак ты! — и Ютака впился в губы Широямы с отчаяньем суицидника. У этого поцелуя не было дна, он был чернее ночи и бесконечным, как вселенная. Но вселенная умирала без надежды, звёзды старились и гасли на глазах, полные губы Юу оставались открытыми, но не отвечали на ласку. Бессмысленно Уке нырял глубже, вжимался, кусал, искал понимания, хоть какого-то отклика. Широяма стоял прямо, с опущенными руками, не двигался, молчал. И лишь, когда его уже бывший любовник отстранился, глухо прошептал:       — Отойди. Не трогай меня… Уке. Больше никогда ко мне не прикасайся.       Ютака вздрогнул, словно ему отвесили пощёчину, опустил лицо и отвернулся. Юу проскользнул мимо и направился к двери, но его тут же перехватили, сжав запястье. Он было хотел ударить в ответ, но посмотрев через плечо, с удивлением увидел белозубую улыбку исследователя, о существовании которого уже успел забыть.       — Это всё, конечно, очень душещипательно, крошки. Но позволь спросить, Юу, куда это ты намылился?       — Да куда угодно, лишь бы прочь из этой дыры.       — Ты никуда не пойдёшь, — Сатоо выглядел таким довольным, что сомнения в его психическом здоровье снова закрались в голову Ютаке.       — Что, будешь силой удерживать, Казуки-кун? Не знал, что у Уке есть такая послушная дрессированная собачка.       — Окей, не буду, — сказал, но руки не выпустил, наоборот, сжал сильнее. — Курс не закончен. Поэтому вот тебе два варианта развития событий. Ты идёшь в город, там у тебя через час-полтора заканчивается действие обезболивающих и сублимированных препаратов с гемоглобином, которыми я тебя добросовестно пичкал, пока ты отлёживался. Вариант первый: Широяма Юу сходит с ума от накатившего приступа боли и в ослеплении начинает убивать окружающих. Вариант второй: у Широямы Юу так же красиво и эпично едет крыша, но уже от голода. И он начинает жрать. Детей, стариков, беременных, да кого угодно. Без понимания, без осторожности, вгрызаясь по незнанию в артерии, разрывая их, выпивая досуха. Ну или третий — ты двинешься и от того и от другого сразу. Горы трупов, красивая музыка, аплодисменты, титры.       Глаза Юу расширились от ужаса, он совершенно не ожидал подобного, не понимал, что теперь находится на привязи. Без дозы никуда, без переливания никуда. Вот кто дрессированная собачка. Не Сатоо.       — Что мне делать? — совершенно убито спросил он. — Что мне теперь делать?       — Да ты иди-иди, малыш. Дверь не заперта. Тебя никто не держит, — тут пальцы Казуки разжались, и он рассмеялся уже в голос. — Вперёд, гулёна!       — Я тебя убью.       — Ну вот, началось. Юта, смотри, какой непослушный.       Ютака в это время сел на койку, сам затянул жгут на руке и замер в ожидании, не глядя на собеседников. В том, что Сатоо остановит Широяму, он почему-то не сомневался, но сам говорить не хотел. То, что Юу так безжалостно и безапелляционно отверг его, потрясло вампира. Возможно, даже сильнее, чем он себе представлял, сколько бы ни размышлял и не крепился, такое всё равно не отрепетируешь. Сейчас он был солидарен с бунтарём. Уйти отсюда — всё, что хотелось и ему тоже.       И Широяма неожиданно смирился. Сбежать от этого уже не удастся, придётся выживать. Он вернулся в полном молчании.       Казуки взял кровь у Ютаки, и тот даже не стал дожидаться, когда он проведёт переливание, ушёл сразу, едва стал ненужным, ни сказав и слова.       А Юу ещё какое-то время лежал под капельницей, даже когда Сатоо уже завернул колёсико и принялся, бурча, разбираться в разрушениях, причинённых его домашней лаборатории «долбанными вампирами».       — Казуки.       — Да?       — Сколько ещё осталось?       — Это четвёртый раз. Ещё шесть процедур. Раз в три дня.       — Потом я уйду.       — Понятное дело, у меня тут не отель для разбитых сердец. Хотя я бы, конечно, не отказался оставить тебя, последить, взять пробы и замеры. Это такой прикольный случай! — учёный говорил с упоением, как подростки говорят о новой компьютерной игре. Широяма поморщился.       — Не могу я тут находиться, — почти взвыл он.       — Да вали уже на все четыре стороны, если хочешь. Только приходи таблетки принимать и на переливания.       Юу сорвался с места, словно только этого и ждал. Он взлетел по лестнице бездумно, но всё же инстинктивно подхватил висевшую в прихожей косуху Сатоо, влез в чужие стоптанные кеды и так рванул на улицу.       Куда и зачем бежал, ему и самому было непонятно. Им управляли волны внутри и дикая звериная тоска, которая проснулась сразу, как увидел Ютаку. Хотя мог бы и не смотреть — унюхал, как животное. Его знакомое тепло — вересковое, тёмное — заполнило подвал. Быть с ним за эти годы стало необходимостью, больше, чем привычкой, больше, чем любовью.       Юу быстро шагал по улицам, расталкивая прохожих, впервые чувствуя, как громко стучат человеческие сердца, как монотонно гудят их вены. Вампир, вот что это значит. У Сатоо он не задумывался о том, что всё время на заднем фоне присутствовал этот равномерный стук. Ему было не до того, а сейчас понял. Теперь всегда придётся жить в этом оглушающем ритме чужой жизни. И всё же в этом давящем шуме на огромных проспектах, на площадях, перекрёстках и в парках, по которым от проносился отравленным вихрем, Юу интуитивно искал призрак того запаха, которого у него больше никогда будет. Аромат, который последний раз погрузился в его рот ищущим ласковым языком Юты. Быть рядом девять лет — это было так естественно и просто. Как бродить по светлому лесу после дождя. Он всегда пах влажным деревом и листвой, его Юта. Он гнулся под ним, тянулся к нему так, как никогда больше не будет. И всё потому, что Уке предал его. От кого угодно, а от него Широяма не ожидал. Да, это справедливо, он не был в такой ситуации — над мёртвым любимым, но… Ютаки тоже не было там. В его родном городе, когда военные вырезали всех. Там, где было море, где были другие волны, не испачканные болью. Там были родители и друзья. Но какая-то мразь из Ада решила спрятаться именно в этом маленьком городке. Военные искали чистокровного. Из-за вампиров его мир раскололся, сошёл с ума, был растоптан и раздавлен. Они все мертвы. А Юу теперь тоже вампир. Большей насмешки нельзя было придумать. И Ютака это знал. Тот, кто, казалось бы, понимал его лучше всех.       Широяма зашёл в небольшой уличный магазинчик, сначала совсем бездумно, проглядывая полки с яркими пакетиками, коробочками и журналами. И тут его взгляд остановился над кассой, он машинально нащупал в кармане наличные — «как удачно», и ткнул продавцу в пачку.       — Одну?       — Давайте три.       — С ментолом?       — Угу.       — Вредно же для сердца, — сокрушённо покачал головой добродушный старик. Широяма рассмеялся громко и истерично, до слёз.       Ночь свернулась чёрной змеёй, укусила себя за хвост и сожрала уже половину. Юу ввалился в спящий дом Сатоо около двух, свет в прихожей не горел, но почему-то обращённый знал, что тот, кому сегодня достанется вся его злость, не спит, ждёт его. Он спустился в подвал, тяжело, рвано дыша, руки непроизвольно сжимались в кулаки. Широяма был весь — напряжение, весь — ненависть. Казуки действительно бодрствовал, он заново переставлял препараты, сверяясь с какой-то папкой-картотекой.       — А, Юу, наконец-то вернулся. Я уже волноваться начал, — учёный выглядел спокойным, весь светился добродушием. «Да как он может быть таким, после того, что сделал со мной? Подонок!» — с этими мыслями вампир приблизился, и парень удивлённо залепетал:       — Эм… Надеюсь, ты больше не будешь буйствовать? А то я, честно, задолбался всё восстанавливать. У меня есть тут ценные экспо…       Договорить ему не дали. Широяма с размаху ударил его прямым в челюсть, голова Сатоо мотнулась назад так резко, будто шея переломилась. Он охнул, а нападавший скривился, обхватил свой кулак ладонью, потёр. Вампир оскалил клыки, наблюдая, как противник ошарашено схватился за повреждённое место, выставил вперёд ладонь, пытаясь закрыться, но снова ничего не успел сказать. Широяма схватил его за руку и порывисто дёрнул на себя, с размаху засаживая клыки в шею с такой силой, что краснота сразу стала расползаться по коже. Последней человеческой мыслью было: «Только не в артерию, вот так, ниже». Слова о горах трупов ещё стояли в ушах, Юу не хотел убивать. Он был голоден. Кровь не потекла, почти брызнула от давления. Но вампир не дал пропасть ни капле: громко глотал, слизывал всё и снова погружался в саднящие ранки на шее Казуки. Тот слабо упирался в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но от стремительной потери крови стал беспомощнее букашки, ноги подгибались, колени тряслись, Юу уже полностью держал его в охапку, как с раздражением подхватывают плохую партнёршу в танго, которая портит весь рисунок танца тем, что не умеет двигаться в нужном ритме.       Первый укус был как первый удачный опыт в постели — попробовав, невозможно остановиться. Начальные глотки были вызваны жадностью, пробудившимся голодом и истерикой. Но когда Широяма почувствовал лёгкое насыщение, в отвращении к тому, что делает, в животном, неосознанном испуге трепещущей перед ним жертвы вампиру раскрылось нечто странное. То необъяснимое, что заставляло ещё чистокровных раз за разом пробовать кровь. Информация. Глубокая, чистая, которую нельзя передать словами, числами, знаками. В сердцевине крови этого парня Юу распробовал и почувствовал его сокровенное — настоящий вкус Казуки, будто лизнул душу другого человека, и это было непередаваемое блаженство. Внутри Сатоо был похож на пропитанное летним зноем поле. Луговые травы и простые цветы источали надломленный, усталый, но счастливый аромат: хмель, цикорий, тысячелистник, что-то горькое и сладкое без названия. Цикады пели отчаянно, а время медленно текло сквозь пальцы медовым тёплым потоком. Этот нутряной вкус никак не был связан с личностью учёного, с его поведением, и уж тем более с его телом. Широяма ощутил горячее нарастающее возбуждение.       Когда возвращался в этот дом, он думал о чём угодно, но не о сексе. Казу понравился ему ещё с первого взгляда, но желания не вызывал, это было на уровне простой подсознательной симпатии. И он был уверен, что сейчас вернётся и будет рвать, метать, бить стёкла, врежет обидчику как следует, наорёт, но никак не ожидал, что захочет переспать с этим странным парнем. Каждый опытный вампир знал, что хорошая кровь соблазняет, искушает, заводит. И Юу был ослеплён, уже не понимая, кого видит перед собой, и видит ли. Он безотчётно и грубо бродил пальцами по телу, которое сжимал, как в тисках. Медицинский халат давно стёк с плеч Сатоо, футболка была задрана и закатана до шеи, джинсы и боксеры спущены до колен, они не упали только по одной причине: брюнет не давал Казуки сдвинуться с места, периодически снова и снова слизывал натекающие из двух уже уродливых, надорванных ран красные капли.       — Хватит, малыш, пожалуйста, ты убьёшь меня, — голос исследователя был испуганным и жалким, словно заплаканным, хотя Сатоо не плакал, его бледные губы всё равно механически улыбались. И от этого вампир снова вскипел, прикусил кожу, правда, уже менее глубоко, следя за тем, как закатываются глаза, как учёный почти отключился, постепенно теряя сознание. «Нет уж, не уйдёшь», — мужчина отстранился.       — Помнишь волны? Будешь ловить волны, Казуки, — Юу ощущал, что в него, кажется, вселился дьявол, но он смирился, подписал с демоном голода договор и без отчёта бросился с обрыва. Ярость душила его, обида на весь мир и, в первую очередь, предательство любимого не давали прийти в себя, он переступил черту человеческого и уже не думал. Развернул неуклюже шатающегося, запутавшегося в джинсах и собственном белье Казуки спиной к себе, тот схватился за операционный стол, чтобы не упасть, вампир надавил на его поясницу.       — Юу, я, конечно, не против, но ты не путаешь меня со своим Ютакой? — со слабым смешком обернулся Сатоо, но тут же пожалел о том, что посмел поддразнивать зверя.       — Закрой свой сраный улыбающийся рот, — рявкнул Широяма, нагнул парня, звякнула пряжка ремня, раздался лёгкий шорох, и он резко вставил член без подготовки, без предупреждения, с силой вторгаясь в его тело.       Парень тихо заскулил, было чертовски больно и обидно. И больнее всего от обиды, потому что терпеть Казуки обучили, а вот понимание, что так с ним поступает уже второй человек в его жизни, накрыло холодящим ядовитым ужасом. «Что… Со мной… Не так…» — думал он, судорожно выдыхая с каждым толчком, цепляясь за плоскость перед собой, чувствуя, как его разрывают изнутри, слыша унизительные громкие шлепки о собственные ягодицы.       Широяма сначала вбивался в него стоя, потом навалился сверху, обхватив одной рукой под грудь, а вторую пристроил на столе. Учёный лежал, обречённо вжимаясь щекой в металл, и смотрел на побелевшие костяшки пальцев вампира, на его короткие ногти со светлыми краями-лунами, царапающие поверхность. Лежал и старался считать красивые тонкие складочки на грубоватой светлой коже. Чтобы не провалиться в темноту, не утратить контроль. «Какая интересная реакция на вкус крови», — думал он сосредоточенно, испытывая слабое возбуждение от глубоких толчков, и отмечая всё как биологические факты, словно заметки на полях, на будущее в записной книжке.       Вампир кончил, вышел из него со стоном и уверенно развернул к себе. Сатоо отметил, что взгляд тёмных глаз был совершенно расфокусированным, дыхание поверхностным, мужчина перед ним находился в трансе. «Он не знает, где он и с кем. Он, возможно, вообще сейчас Юту отымел», — сухо подумал учёный, из последних сил стараясь удержаться на ногах, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер медленно стекает горячая сперма. «Почему со мной всегда одно и то же?» И вдруг привычный алгоритм дал сбой. Крепкие руки подхватили его, удержав от падения, а полные губы брюнета жадно и требовательно впились в рот. Казу ойкнул, инстинктивно выгибаясь, не отвечая на грубоватые, но приятные ласки толкающегося внутрь чужого языка, он просто тихо офигевал от происходящего, и к тому же понял, что ослабевшая эрекция внезапно накатила с новой силой. Юу разорвал поцелуй, как-то пьяно улыбнулся:       — Вкусный… — вампир решительно поднял его, легко, как пушинку. Сила, умноженная многократно выпитой кровью, бурлила в нём, как кипящая горная река. Юу закинул Казуки на плечо и потащил в спальню. Тот безрезультатно колотил его по спине, бесполезно бился, бессмысленно шипел:       — Нет, пожалуйста, нет, не надо, Юу, не туда, мы разбудим Бу, пожалуйста…       Но Широяму было не остановить.       Утро разрезало сны лезвием. Сначала даже показалось, что всё как обычно, просто проснулся недовольный с перепоя, ну в незнакомой квартире, бывает такое, что же. Виски ломило, как от доброй бутылки чего-то выше тридцати градусов. Широяма распахнул глаза и тут же зажмурился. «Свет какой-то особенно злой сегодня». Облизал пересохшие губы и резко привстал, уселся на кровати, таращась по сторонам в поисках сигарет и объяснений произошедшему. Он был обнажённым, усталым и грязным, а рядом, на другой стороне кровати ближе к окну, мирно сопел молодой парень, такой же голый, как он сам. Юу шумно выдохнул и захотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе вместе с крохотными частичками пыли, танцующими в утренних лучах солнца.       Казуки лежал на спине, широко раскинув руки и ноги, как часто спят мальчишки. От природы он был немного смуглым, поэтому от того, что творил с ним ещё пару часов назад Широяма, он не стал бледнее, но кожа теперь выглядела сероватой, болезненной, на подбородке расплывался уродливый фиолетовый синяк, то тут, то там были видны укусы, царапины и тёмные отметины от пальцев. Но это не было самым страшным. На животе от подреберья и ниже до паха юноша был изуродован.       Сначала Юу показалось, что выглядит это так, будто его рвали зубами собаки, но то было иллюзией от нахлынувшего в комнату солнечного света. Как вспышка от встречных фар оно мигнуло, вампир сморгнул вслед. И понял, что шрамы были явно не вчерашними и не такими дикими, как показалось с первого взгляда. Хотя, нет, от того, что раны были нанесены явно человеческой рукой, было даже страшнее. Одни глубже, багровые, вспухшие, другие тоньше и мельче, на некоторых ещё были заметны швы, медицинская нить не успела рассосаться. Виднелись и просто розовые полосы, у которых был ещё шанс зажить. Но все эти линии складывались в какой-то причудливый абстрактный рисунок. Казалось, мальчишку сначала кромсали в бешенстве, нанося удары без разбора, чтобы изувечить, принести боль, а потом пытались замаскировать безумие хладнокровными декоративными надрезами. Это не выглядело шрамированием, это были приукрашенные следы долгих мучительных пыток.       Юу отвернулся, сглотнул, нашёл глазами свои брюки, в которых выбирался в город, подхватил их, нащупал в кармане сигареты и зажигалку, дрожащими руками несколько раз крутанул колёсико. Прикурил только с третьего раза, снова вернулся на кровать и посмотрел на спящего. Как он мог не заметить… И тут же горько усмехнулся через затяжку. Он потерял рассудок после первого укуса, не потеряв, к сожалению, память, даже если бы Казуки был безногим инвалидом, это бы его не спасло.       — Не бойся, это не ты, придурок, — хрипло произнёс Сатоо.       Разглядывая с ужасом и отвращением шрамы учёного, Юу не заметил, как тот открыл глаза и теперь с вызовом смотрел на него, явно озлобленный и готовый огрызаться. Он не попытался прикрыться, наоборот, завёл руки за голову и устроился поудобнее, будто выставляя напоказ своё уродство. Только Юу безошибочно разгадал маневр, потому что сам бы поступил так же. Казуки злился даже не на то, что он его трахнул, причём не один раз, учёного взбесило именно то, что он увидел его таким — слабым, без брони, без всегдашней улыбки, спящим, ранами наружу. На самом деле ему было мучительно стыдно, но вместо того, чтобы спрятаться, уязвлённый парень выпустил шипы.       — Кто тебя так? — сухо спросил Юу, прикуривая вторую сигарету от первой и вдавливая окурок, не глядя, в маленькое блюдечко с желейными медвежатами на прикроватной тумбочке.       — Хочешь взять мастер-класс?       — Кто? — Широяма пропустил упрёк мимо ушей и продолжал внимательно изучать линии.       — Какие мы крутые, оказывается, по утрам, — Казуки не выдержал пристального взгляда, поднялся и уселся по-турецки со слабым шипением. — Вот только не надо меня жалеть, я большой мальчик. Хочу — с монстрами трахаюсь, хочу — с кровососами. Дай сигарету, что ли.       — Я повторюсь, если у тебя проблемы со слухом. Кто это с тобой сделал? Нет… Кто делает?       — Блять, Юу, а тебе какое дело?       — Отвечай, — Широяма протянул парню открытую пачку, тот вытащил за фильтр одну, сунул в уголок рта, подхватил с простыни зажигалку, но так и застыл, щёлкая огоньком. Он поднял глаза на Юу, в них только на секунду промелькнуло мучительное, похожее на вчерашнее «Пожалуйста, не надо». А потом на губах заиграла отрепетированная годами фальшивая улыбка:       — Ничего такого. Друг моего отца, по совместительству мой бывший опекун и учитель. Всё просто: он мне деньги на исследования, я ему — релакс, — слова выплёвывались нагло, легко, рассчитанные на ответную брезгливость. Они рождались для того, чтобы слушателю хотелось только оттолкнуть, как последнюю грязную потаскуху. Но каждое рассыпалось в прах, достигая нахмуренного лица вампира, на скулах которого играли желваки, выдавая внутреннее напряжение.       — Стоп, — сказал он хмуро, — друг твоего отца, твой опекун? Ютака… То есть, Уке рассказывал мне о вашем детстве. Немного, но всё же. Казуки… Это отец Уке с тобой так?       «Попался», — промелькнуло испуганное в голове Сатоо. Он никому не рассказывал о том, какие игры любил Сакурай, и не собирался, а тут, получается, пожаловался первому попавшемуся нагнувшему его мужику.       — Эй, не говори Юте, — тихо попросил он. — Не надо. Я не ребёнок, не жертвочка. Всё по обоюдному согласию.       — Ну да. Не ребёнок он, сколько тебе? Если он уже не твой опекун, значит двадцать минимум?       — Двадцать три. Да какая разница, блин. Тоже мне, взрослый дядька, нотации пришёл читать. Ты… Сам вчера свалил, как подросток сраный. Подумаешь, теперь приходиться кровь пить, — Казуки отвернулся, пряча глаза, прикурил и закашлялся. — Фу, какие. Ещё с ментолом. Сто лет не брал в рот эту дрянь…       Широяма устало, как-то совсем убито хмыкнул:       — Если что, обращайся.       — Угу, обязательно.       Парень сидел оглушённый, вполоборота к окну, пуская колечки ртом, плечи в синяках, живот в шрамах, спина уныло ссутулена. И на вампира вдруг накатило такое невообразимое чувство нежности и тоски, что он отобрал у него сигарету, отправил оба окурка к первому и подтянул учёного к себе, зарываясь носом в пушистые, действительно мягкие, как у ребёнка, русые волосы носом. Юноша обессилено ткнулся макушкой в его шею.       — Спать хочу.       — Так спи.       — Казу…       — М?       — Ты так себя ненавидишь?       Сатоо вздрогнул всем телом, как от удара, вскинулся и посмотрел прямо и с недоверием на мужчину, который сначала изнасиловал его тело, а теперь безжалостно крошил выстроенную, отлаженную систему защиты вокруг сердца. Жаркий, долгий поцелуй, полный безысходности и понимания не дал ему ответить. Юу посасывал пирсинг, кусал припухшую нижнюю губу, трепетно, невесомо проводил по линии губ, а потом глубоко и влажно толкался языком внутрь порхающими отрывистыми прикосновениями, снова подминал его под себя уже совсем не по-звериному, но настойчиво, требовательно.       — Стой, — выдохнул Казуки, отстраняясь. — Это что, блин, такое, секс из жалости, что ли?       — Нет, блять, я просто хочу тебя трахнуть. Какие-то проблемы? — усмехнулся Широяма, пробегая пальцами вдоль позвоночника Сатоо, чуть надавливая на поясницу.       — Тогда я за, — вернул улыбку исследователь, сцепляя руки в замок на шее вампира. — Только не жри меня больше. Хотя бы сегодня. А то я сдохну точно от тебя, скотина ненасытная.       Этими романтичными репликами они заключили нечто вроде пакта о ненападении, обозначили границы, за которые нельзя заходить — больно, и договорились без лишних слов о том, как будут дальше строиться их странные, не очень-то вменяемые отношения.       Это не был секс из жалости или из сострадания. Просто двое нашли друг друга и согревали, как животные, замурованные под слоем снега. Лавина сошла, а они остались там, в глубине, вдвоём, без бабочек в животе, без разговоров о любви, жались друг в друга, чтобы выжить. На поверхности снежные хлопья оседали на сугробы, превращая мягкое в ледяной наст, а внизу, вместе, было тепло и не страшно, пока ещё хватало кислорода. Юу понимал Казуки, он тоже себя ненавидел, не меньше его, также притворялся, также носил маску, только его ролью был не безумный учёный, а хладнокровный ублюдок.       Единственное, что не заметил вампир, не сумел заметить, это то, что в сексе не бывает равноправия, не бывает дружбы. Кто-то обязательно заступит за границу чуть дальше, и тогда одной из сторон придётся страдать. Ему повезло, Сатоо был достаточно умён, чтобы не показывать, насколько он ему не «просто приятель». И Юу жил дальше этот месяц и после него в счастливом неведении, раздвигая стройные смуглые ноги учёного без малейшего укола чувства вины. Они всё выяснили? Ведь так? Тогда к чему страдать!       К чему… Выть, надрывая глотку, скулить, скрести когтями, орать от боли и счастья. «Что ты сделал со мной, Юу?» — думал Казуки в очередной раз, забываясь в агонии. «Дикая тварь из дикого леса», — память услужливо, с насмешкой подсказывала цитату из детской книжки, которую часто читала мама. Кошка, которая гуляет сама по себе. Больше нет, больше не сам по себе и не где вздумается. Нерациональное, чуждое поднималось, ворочалось в душе, урчало от удовольствия от каждого прикосновения грубых пальцев, от каждой царапины, от горячего сбивающегося дыхания в его затылок.       — Больше не буду кусать тебя в шею.       — А куда? — наигранно испуганно.       — Сейчас решим… — ведёт влажным языком от щиколотки выше, выше, зацеловывает, смеётся. Голень, коленка, выше, внутренняя сторона бедра, на сгибе, почти переходя к паху, прицеливается, впивается. — Сюда.       Это было оглушительно, как болевой шок. Казуки никогда не было так страшно от того, что творит его тело. Он всегда жил только головой. Расчёты, мысли, формулы не покидали его, словно добрые друзья, призраки за спиной. Сколько Сатоо себя помнил, эти спутники всегда были рядом. Он привык, поэтому потеря контроля, вызываемая новообращённым вампиром, убивала его, медленно и приятно. Он не пытался больше сбежать в себя, не считал, не отвлекался, не делал заметок на полях. Когда Казуки заглядывался украдкой на своего пациента, ему казалось, что он сам, собственноручно вкалывает себе в вену нечто смертельное. Широяма был необратим и летален, он прорвал блокаду, стёр установленные границы, что-то сломал внутри учёного. Ему казалось, это что-то было очень важным, но теперь, когда кричал имя своего кошмара до хрипа, до иссушенных губ, он не помнил, в чём была важность. И призраки просто оставляли его с осуждением на дне их белёсых зрачков.       Языку цифр неподвластен язык животного, обжигающий, скользкий, который оставлял на коже мокрые следы. Они так приятно остывают, если на них подуть. И брюнет сначала рисовал влажные дорожки, потом дул, ухмылялся выгибающемуся Казу с запрокинутой головой, ловящему воздух, ещё и ещё языком, и даже пальцы на ногах непроизвольно сжимались от удовольствия. Никогда Казуки не был настолько бесстыдным.       С утра, забывая о работе, забывая об ответственности, он гасил будильник и устраивался между ног у ещё не до конца проснувшегося Юу, тёрся лицом о его пах, покрывал поцелуями выпирающие косточки, живот, вжимался, мурлыкал и вылизывал, наконец будил его окончательно, взяв в рот настойчиво и жадно, с упоением и без единой мысли в голове. И добившись своего, победно смеялся, когда сильные голодные руки разворачивали его, ставили, раскладывали, как хотели. Он был готов плавиться под Широямой столько, сколько захочет Юу. Ощущения были новыми и странными. Как бы изощрённо и жестоко его ни обучал Атсуши, сколько бы ни было до этого у Казуки случайных любовников ради эксперимента, больнее, чем с Юу, и слаще, чем с Юу, не было ни с кем. Этот мужчина пронзил его чем-то просто и искренне, распял солнечными лучами, каждый их секс казался Казуки прекраснее самых важных открытий в истории человечества. А раньше, если бы кто-то предложил ему взвесить на одних весах какой-то оргазм и теорию относительности, Казуки бы просто не ответил идиоту. Но сейчас плевал он на этого Эйнштейна, на Кюри, на Эдисона и на великого Сатоо старшего. Пошли они все… Раз за разом насаживаясь на член вампира, Казуки терял себя и обретал себя, он не боялся себе признаться, что болен Широямой, что это как опухоль, поселившаяся в его сердце.       Ему всегда будет мало, всегда болезненно. Он знал, что Юу больше не смотрит сквозь него, как в их первый раз, раздвигая его колени, трахая его, он делает это с Казуки Сатоо, при этом он не обижался, что не видел в глазах Юу любви. Казу ловил в них восхищение, тепло, жажду и иногда даже нежность. А ещё Широяма стал чаще смеяться, и этого Казуки было достаточно. Дикая тварь из дикого леса всё же вела подсчёт своим «удачам». Но лишь потому, что Сатоо прекрасно понимал, что рано или поздно это закончится. И в проигрыше останется только он, поэтому нужно запомнить и сохранить, сколько раз эти припадки с ним случались. Сколько раз был счастлив без остатка.       — Ты куда?       — Юу, отстань, мне нужно идти.       — Останься, ещё заезд.       — Иди на хрен, Юу.       — Нет, это ты иди. Мне так плохо, сегодня вообще невыносимо, под кожей… будто уксус течёт, жжёт, не могу справиться без твоей терапии.       — Как тонко. И трогательно. Я сейчас расплачусь. Но потерпишь, мужик же. Ты у меня не один пациент.       — Ах не один! — в спальне раздался громкий шлепок по учёной заднице.       — Да, Манабу плохо, ему надо помочь, ты ведь видел Манабу, правда, он потрясающий? — выпутывается, ползёт к двери, пока его не настигает вездесущая вампирская кара.       На самом деле Широяма не замечал ничего потрясающего в мышонке. Ему казалось, что этот мелкий поганец просто ужасен, скорее всего малолетнее исчадие Ада только и ждёт, чтоб они заснули, и точит у себя в комнате какой-нибудь тесак. Иначе чем он там занят? Прячется сутками. А как выглянет, как зыркнет… Брюнету даже снилось, что красноглазый мальчишка прокрадывается в спальню Казуки и с нескрываемым удовольствием отрезает Юу яйца.       Но редкие столкновения с шипящим Бу в коридоре, возле холодильника или на диване перед телевизором были не самым неприятным в последних неделях. Хуже всего были дни переливаний, когда приезжал Ютака. Тогда, коротко ныряя в убитые горем, жалобные зелёные глаза Уке, вампир, уже почти смирившийся со своим новым естеством, заново переживал предательство. И подумывал о том, чтобы тихо-мирно себя укокошить миру на радость. Одной неестественной тварью на свете стало бы меньше.       Так Казуки однажды и нашёл его, с перерезанными венами в заполненной ванне, с тоской любующегося, как ранки стремительно затягиваются сами собой, а красные капли расходятся акварельными цветками, растворяются почти без следа в прозрачной жидкости.       — Ты урод, Юу! — напуганный злой парень вытащил, усадил его на бортик, потом вытирал пушистым полотенцем, угрожающе тыкал в нос окровавленной, пахнущей спиртом ваткой. — Я тебя всего штопал, лечил, я эту хрень в тебя вливаю, ночей не сплю, сколько лекарств перевёл! А ты всё спускаешь в унитаз.       — Знаешь, Казуки, я завидую тебе. Ты человек. Твои шрамы не исчезают на глазах, как у какого-то монстра из фильмов ужасов.       — Лучше б исчезли, — с отчаяньем, приглушено бормотал учёный, прикусывая губу, царапая зубами колечко пирсинга.       — Прости.       — Иди ты. Это во-первых. Во-вторых, Юу, с чего ты решил, что я человек? — уже насмешливо, глядя в глаза и отводя рукой чёлку в сторону, отвечал Сатоо. Он наслаждался реакцией Широямы, тот был не удивлён, он был ошарашен.       — О чём ты? Ты же не оборотень. Не регенерируешь почти ни фига…       — Не оборотень, не вампир, но тоже чудовище, только другое. Ясу, то есть мой папашка, был фанатом третьей ветви. Ну, знаешь, эти маразматики слюнявые, с трясущимися головами, которые мысли читают и прочее.       — Пробуждённые? Постой, ты хочешь сказать, что ты…       — Ага, виновен. Мои папочка и мамочка даже не трахались по-нормальному, как все люди, а я неведомая хрень из пробирки. Проект к тому времени затух, заглох, его уже не финансировали. Слишком много было получено бесполезного генетического мусора, почти ничего стоящего и при этом опасного. Ма и па тоже были Пробуждёнными. Ясу — пирокинез, ходячая зажигалка, а Наоко — абсорбция памяти. Она могла дотронуться пальцем до тебя, допустим, и узнать, в каких позах ты меня нагибал и сколько раз. К счастью, не дожила до этого прекрасного дня. Сбрендила и шагнула в окно. Среди Пробуждённых суицид — распространенное хобби, — Казуки холодно хмыкнул и машинально, задумчиво растрепал влажные чёрные пряди любовника.       — А ты? — Широяма смотрел на него почти восхищённо, это не могло не подкупать. Но и отказать себе в шалости Сатоо не смог.       — Что я? — спросил он с деланным изумлением.       — Да блять, какая у тебя суперсила?       — Я бог в постели, разве ты не заметил? Ну ладно-ладно, гипноз.       — Что?       — Серьёзно. Гипноз. Думаешь, как я тебя затащил в койку?       Юу напряжённо замолчал, чувствуя себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Казуки не выдержал и расхохотался.       — Расслабься, дурак. Я не пользуюсь этим.       — Почему?       — Ну, понимаешь, Пробуждённые — всегда лотерея. Предсказать, какой ген сыграет, нереально почти. Так вот у меня сыграл гипноз, но побочный результат оказался сильнее.       — Бля, Казу, давай попроще.       — Ну, так вышло, что кроме гипноза выстрелила другая фигня, не связанная с телекинезом. Это аномалия. Мой мозг ускорен в десятки раз, я уверен, что могу разогнать его ещё больше. Но не хочу. И так приходится тормозить. Он как поезд на этих, знаешь, воздушных подушках, который летит над рельсами гораздо быстрее обычных поездов. А твой мозг, Юу, вообще как лошадка, — Казуки ловко увернулся от летящего в него флакона с шампунем, сделал губы уточкой. — Ладно, сдаюсь, красивая вороная лошадка! Что делать бедному поезду, который хочет ехать рядом?       Исследователь, который до этого сидел на корточках перед Юу, качнулся, завалился вперёд и пристроил свою беспокойную башку на коленях у Широямы.       — Так почему ты, блядский паровозик Чух-Чух, не пользуешься гипнозом?       — Не люблю простые решения. А внушать кому-то что-то, это значит, пропустить сразу несколько действий в уравнении. Ску-ко-ти-ща!       Месяц — это не так уж много. Десять сеансов. И если до истории с ванной у Казуки был соблазн слукавить и потянуть время ещё немного, выкроить хотя бы чуть-чуть Юу только для себя, то после этой выходки даже мысли лгать не осталось. Широяма был обращён, физически здоров, а психически — уже не в его силах. И насильно держать у себя, необратимо сталкивая с Ютакой, учёный не хотел. В этом уравнении единственно верным решением было дать вампиру свободу. И будь что будет. К тому же Сатоо всё-таки очень дорожил плодами своих экспериментов.       На третий день после десятого переливания Широяма Юу уехал.       Чтобы однажды, спустя полгода, совершенно внезапно позвонить:       — What's up, doc?       — О, привет, Юу, живучий ублюдок! Как я тебе рад!       — По текиле?