Дитя

      Утро начиналось так себе. Сакурай уже не раз с момента пробуждения пожалел о том, что сегодня — не отчётный день, и ему придётся приниматься за работу без любимого Акириного кофе. Этот волчонок творил с зёрнами нечто потрясающее, они будто готовы были отдавать свой лучший аромат только Сузуки. А так — опять хлебать бурду, приготовленную очередной бездарной секретаршей. Они менялись у директора Центра с безумной скоростью. Все на поверку оказывались пустоголовыми куклами. Но Атсуши не отчаивался и ежемесячно, а иногда и чаще, выбирал в ходе собеседования очередную блондинку. Ведь гораздо больше, чем вкусный горький напиток, он ценил порядок. Нельзя нарушать установленные правила, заведённый однажды режим должен неуклонно соблюдаться. Поэтому не было возможности дать волю своей слабости, нажать кнопку и вызвонить себе Акиру просто потому, что то дерьмо, которое ему притащила на стеклянном подносе в китайской фарфоровой чашке новая дурочка, пить невозможно.       Атсуши поднёс к губам кофе, с минуту колебался, потом всё-таки пригубил и закатил глаза. Никуда не годится. Хаос — это отвратительно, всё должно быть на своих местах, это закон, благодаря которому только и можно выжить и достичь успеха в эти дни.       Мужчина снова попытался сконцентрировать своё внимание на диаграммах и графиках, полученных по итогам последних тестов детей, зачатых родителями после обращения. В последнее время Сакурай активно вкладывался в разработку этой линии и возлагал на неё большие надежды. Через час у него была запланирована встреча с известным политиком, который был готов спонсировать предприятие на весьма заманчивых условиях, так что надо было подготовиться. Но сосредоточиться не получалось, что-то мешало, назойливо лезло в подкорку, как невидимая жужжащая муха. Сакурай огляделся. Симметрично разложенные по цветам папки на столе, письменные принадлежности, телефон, тонкая прозрачная клавиатура, небольшой монитор с подсветкой, чашка с недопитым кофе, всё в идеальном порядке, не к чему придраться. Он нахмурился, достал из ящика стола специальные салфетки, на всякий случай протёр клавиатуру. Но жужжание не прошло. Оборотень посмотрел под ноги, на ковёр, на дверь налево, направо, и — вот оно, увидел причину раздражения. Встал, подошёл к стене и поправил одну из висящих белоснежных рамок.       Это была фотография из прошлого. Его гордость. В центре группы исследователей он и Сатоо старший. Там, в остановившемся навсегда времени, он выглядел так же, как сейчас, только волосы были полностью чёрными, без примеси серебра. Но той же длины, до плеч. А Ясу, хоть и был моложе него, выглядел старше. Маленький и хрупкий, он уже тогда был болен, его дорогой друг, просто никому не говорил. Если бы только Сакурай знал, но ему было не до того. Мир вертелся с бешеной скоростью, нужно было успеть урвать свой кусок. И он упустил Ясу.       Атсуши не помнил имён тех, других, кто стоял с ними рядом на фото, хотя работал с этими людьми бок о бок не один год. Там где-то была и мать Казуки, но как её зовут Сакурай тоже забыл. Ненужная информация. Бесполезная идиотка. Такая же, как эти секретарши, увольняемые одна за другой. Хорошо, что с ней всё так закончилось, а то она окончательно бы испортила мозги и Сатоо старшему, и младшему. Некоторым бесполезным тварям просто необходимо вовремя исчезнуть. А вот Ясу был гением, это такая потеря. Совершенно невосполнимая. На его похоронах Сакураю даже хотелось заплакать. Несправедливо, нелогично! Его потенциал не был использован и на четверть. Атсуши знал, будь Ясунори сейчас с ним, ему бы не пришлось проводить исследования десятилетиями, как в случае с проектом «Дитя». Результатов можно было бы добиться куда быстрее.       Сакурай бережно погладил пальцем доброе светлое лицо единственного в мире человека, которым не переставал восхищаться и по сей день, а затем ещё немного подвинул рамку — правый угол на пару миллиметров выше. Назойливое жужжание исчезло. Всё снова стало идеально, и начальник опять расположился в кресле, надеясь продолжить работу.       В дверь резко и настойчиво постучали, одновременно раздался звонок. Атсуши недовольно нажал громкую связь. Это что ещё за незапланированный визитёр?       — К вам Сай-сан, Сакурай-сан, — раздражающе зазвенело щебетание секретарши.       — Впусти, — вздохнул босс и покрутил чашку на блюдце перед собой, любуясь тем, как чёрная жидкость послушно укладывается в маленький красивый водоворот.       В кабинет ввалился очень неприятный субъект: скуластый, весь какой-то корявый, с кривым крючковатым носом и узкими ядовитыми глазками. Даже Сакурая, привыкшего за годы исследований к разного рода мерзостям и уродствам, порой передёргивало от омерзения, когда он сталкивался слишком близко со старым верным слугой. Всё же Атсуши очень любил эстетику и порядок во всём, а подобная вопиющая асимметрия и резкость линий вызывала в нём отторжение. Будь у начальника такая возможность, он заставил бы бывшего водителя и телохранителя Ютаки круглосуточно носить маску, но это опять же было бы из ряда вон, всё же не Средневековье на дворе.       — Сакурай-сан, тут срочное дело, звонил…       — Поздоровайся, Сай, — ледяным тоном произнёс мужчина в кресле, сплетя между собой длинные белые пальцы.       — Доброе утро, Сакурай-сан, — поклонился грифомордый боец, едва заметно передёрнув плечами от раздражения.       — Доброе утро, Сай. Нельзя нарушать традиции. Это неуважение не только ко мне, это неуважение истории наших предков. Тысяч и тысяч мёртвых людей. По-моему, они не заслужили подобного, — Атсуши говорил негромко, но так завораживающе страшно, что Сай испуганно захлопал глазами и глубоко поклонился ещё несколько раз.       — Могу я доложить, господин?       — Докладывай, конечно. Чего ты ждёшь?       — Сакурай-сан, экстренно звонил Сузуки, у них там опять чёрти что творится в этой дыре.       — Давай поменьше оценок, побольше подробностей.       — Сузуки Акира доложил, что ему поступил звонок от Широямы. Этот грёбаный вампир… Простите… Широяма заявил, что они с Мацумото Таканори уходят из организации, больше не желают состоять в рядах Ликвидаторов и покидают Базу.       Сакурай хрустнул пальцами и тихо прошипел:       — Я так понимаю, в особняке их уже нет? Звонили постфактум?       — Да, господин. Мацумото нет. Хотя вчера был на месте.       — И мелкого Широяму забрали?       — Что?       — Младенца?       — Не знаю, господин, пока не в курсе.       — Так почему ты ещё здесь? Марш отсматривать камеры, ничтожество! — рявкнул босс. — Возьми сколько хочешь людей, всей командой проглядеть, сделать записи, систематизировать. И отчёты охраны тоже мне на стол. Как можно скорее!       Сай попятился спиной назад и через секунду пулей вылетел из кабинета. Находиться там хоть немного дольше было по-настоящему опасно для здоровья. Сакурай Атсуши был в бешенстве. ***       — Так, так, так, — бормотал Казуки, поправляя очки и безжалостно стирая с зелёной доски свой бисерный почерк. Плоды вычислений последних трёх дней снова полетели псу под хвост. Пробуждённый хихикнул, какая смешная метафора. Этот звук прокатился по гулкой пустоте лаборатории так резко, что Манабу, который принёс очередной стакан с клубничным смузи, вздрогнул от неожиданности.       Небольшой алюминиевый стол на длинных ножках рядом с Казуки был заставлен пустыми пластиковыми стаканами. Давать ему стеклянные в таком состоянии было опасно, поэтому Сатоо поглощал свою обожаемую клубнику в невероятных количествах из прозрачного пластика. Мусор собирался высокими стопками, эти невесомые башенки, конечно, приходилось убирать мальчишке. Мышонок был уверен: если чокнутого хозяина не кормить в такие моменты, его мозг просто сожрёт самого исследователя, пока он, забыв обо всём на свете, разворачивает очередную последовательность нуклеотидов и играет с ней, как с кубиками лего.       Учёный схватил смузи, даже не взглянув на ассистента, потянул густую розоватую жижу через трубочку и со сверкающими глазами снова начал что-то быстро писать. Толстый слой белых крошек лежал небольшим сугробом на кафеле вокруг доски. Раньше Манабу старался выметать мел как можно чаще, но потом махнул рукой на это дело, проводил уборку только когда Казу спал. Бесполезно. С ним всё было бесполезно.       По спине парня в белом халате периодически пробегала дрожь, но он не замечал этого. Просто естественная реакция организма на хроническое недосыпание. Работа была его наркотиком, его кислородом, он не мог перестать думать, как только перестанет — умрёт. Пробуждённые очень нестабильны, а Казуки был одним из самых нестабильных. Но при этом самым одарённым в Японии. Манабу склонялся к мысли, что его сумасшедший шеф в чём-то ещё больший урод, чем он сам. По крайней мере, дефекты оборотня-недоделки были только внешними, и если не перекидываться лишний раз самому, сократить приступы, то можно даже как-то спокойно существовать. А Казуки — гиперактивная, сходящая с ума живая патология. Интересно, это больно — быть таким, как он?       — Это смешно, — будто ответив на мысли мышонка, хмыкнул ученый, отбрасывая очередной опустошённый стакан.       В эту минуту лампочки над входом в лабораторию лихорадочно заморгали, а тонкая металлическая дверь отъехала в сторону, пропуская незваных гостей.       Редко кто захаживал в полумрак их тихого пристанища, где чаще всего приходилось и ночевать, потому что Казу мог заснуть даже стоя, спустя несколько дней, проведённых без отдыха над пробирками и вычислениями. Тогда Манабу подхватывал его под руки в нужный момент, до того, как безумный гений успевал поцеловаться лбом с полом, и тащил в скромную палату при лаборатории с шестью койками на колёсиках. Укладывал, как маленького, накрывал. Шёл убираться, а затем ложился спать рядом с мирно сопящим Сатоо. Это неприветливое, неуютное место стало его вторым домом, их с Казуки домом.       И вот, сюда снова врываются эти твари, которых так и хочется разорвать на части за неуместный шум. «Вы мешаете ему, вы его собьёте!» — хотелось заорать оборотню, но он упрямо озлобленно молчал, опустив голову. Слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие визиты. К ним снова пожаловал глава Исследовательского Центра и основатель организации Ликвидаторов, Сакурай Атсуши, с двумя оборотнями-телохранителями, даже в человеческом обличье напоминавшими горилл.       В правой руке босс сжимал ручку старинной серебряной трости в виде головы змеи, в левой — красный лакированный металлический чемоданчик. Манабу вздрогнул, увидев эту ношу, и отвёл глаза. Именно в дни, когда к Казуки приходил Сакурай, мышонок отчаянно жалел, что уродился на свет таким слабым и никчёмным. Хотелось бы быть как Сузуки Акира, воплощением идеального оборотня, живой мощью. Но даже тот не смог бы, наверно, противостоять Атсуши. О том, на что способен этот человек в гневе, ходили легенды. И Манабу был горьким свидетелем того, что легенды не лгут. Высокий, до отвращения красивый мужчина с посеребрёнными вороными волосами до плеч, он вошёл бесшумно и величественно, с чувством собственного превосходства, вышагивая, как какая-нибудь монаршая особа перед чернью, а ещё, в своем белом кожаном плаще с воротником стоечкой, он напоминал какого-то сурового священника.       «Инквизитор», — мелькнуло в голове у Манабу, и он непроизвольно зашипел.       — Убери отсюда своего мутанта-выродка, — сплюнул с презрением Сакурай.       Казуки удивлённо обернулся. Погружённый в свои вычисления, он, как всегда, не заметил вошедших. Но мгновенно сориентировался в ситуации, отложил мел, вкрадчиво, с неподдельной нежностью посмотрел в огромные печальные глаза парнишки:       — Сделаешь мне ещё этих клубничных штук? Много-много клубничных штук. Хорошо, Бу? — и привычным жестом слишком уж ласково потрепал его чёрные волосы.       «Идиот, не смотри на меня так, не называй меня так! Я уже не маленький!» — хотел бы заорать Манабу, но по обыкновению пробурчал только:       — Ненавижу тебя, — резко развернулся и вышел.       Сакурай рассмеялся глубоким бархатистым смехом.       — Казуки-кун, этот твой зверёныш хоть что-нибудь ещё, кроме «ненавижу», говорить умеет?       — Не знаю, — искренне изумился Казуки, — я не замечал. Ведь его реплики всегда кстати.       Сакурай щёлкнул длинными изящными пальцами, сплошь усеянными причудливыми кольцами и перстнями, и его телохранители по команде выскочили в соседнее помещение, а затем вернулись с одной из каталок. Казу растянул губы в лукавой улыбке, заметив, что это одна из двух, к которой пристёгивали буйных пациентов, чтоб не навредили себе и медику.       — Сакурай-сан, у тебя на сегодня большие планы, как я погляжу, — мурлыкнул исследователь, спокойно протягивая руки двум шкафообразным качкам, которые тут же рывком уложили его на койку, застегнули кожаные браслеты на запястьях и вытянулись по стойке смирно.       — Безусловно. Мыслить надо с масштабом, правда, мальчик? — оскалился Атсуши, снова щёлкнул пальцами.       Оборотни подошли ближе и синхронно склонили головы в ожидании. Сакурай неспешно пристроил чемоданчик на столике, попутно уронив несколько стаканов. Затем передал одному оборотню трость, осторожно — заклёпка за заклёпкой — стал расстёгивать белое кожаное великолепие. Левый уголок его губ медленно пополз вверх, пока он пожирал взглядом лежащего перед ним учёного. Вздохнул, взялся за лацканы, спустил плащ с плеч, не разрывая зрительного контакта с Казуки, и выпутался из узких рукавов. Верхняя одежда упала на кафель, второй секьюрити почтительно согнулся в три погибели, поднял роскошное одеяние. Тогда прозвучал третий щелчок, и вышколенные охранники стремительно покинули лабораторию, будто испарились.       Мужчина остался только в белоснежных брюках и такого же цвета приталенной рубашке военного покроя с карманами-клапанами, увешанной цепочками и крестами чернёного серебра, такими же странными и искривлёнными, как кольца на его руках. У Сакурая было совершенное тело: стройное, подтянутое, он двигался мягко и изысканно, с грацией хищника, который полностью уверен в себе и расслаблен. Мышцы рук едва заметно напряглись под дорогой тонкой тканью, когда он опёрся о каталку, склонившись над молодым учёным, коварно улыбнулся уголком рта:       — Я пришёл посоветоваться, Казу-кун. Насчет нашего любимого проекта, — Сакурай по-хозяйски поправил Казуки чёлку, скользнул по скуле, невесомо царапнув, по шее, чертя линию по кадыку, по ключицам. А затем медленно провёл холёной рукой вниз, до живота, лениво погладил его, скользнул под рубашку, прошёлся ногтями по коже, задержался на шрамах, и с тихим вздохом легко надавил. Украшения десятками уголков и выступов впились в полосы и бугорки заживших ран, когда он с нажимом двинулся ещё ниже.       — О, понимаю, — чуть вздрогнув, механически засмеялся Казуки, — совещание!       Мужчина кивнул, освободил руку почти с брезгливостью, отвернулся к столу и просиял, дотронувшись до алой лаковой поверхности чемоданчика. Подцепил защёлки-замки из хромированной стали. Красное раскрылось, обнажая чёрные бархатные внутренности сундучка, в которых тонули аккуратно разложенные по размеру и типу ряды медицинских скальпелей, старинных ланцетов и тонких заострённых металлических крючков.       Сатоо поморщился и отвернулся. Давно он не видел Атсуши в таком бешенстве. Посторонний даже бы не заметил, не понял, насколько зол его начальник, он выглядел отрешённым, даже ласковым, когда пробегал подушечками пальцев по любимым орудиям пыток, как по клавишам фортепьяно. Но исследователя это деланное равнодушие не обманывало. Последний раз, когда Сакурай с таким упоением и медлительностью готовился к сексу, Казуки в итоге провалялся в постели полмесяца. Прелюдия затянулась, босс немного увлёкся. Парень знал, что и в этот раз, как тогда, существует какая-то внешняя причина, которая провоцирует агрессию. Сакурай становился таким только когда не мог что-то контролировать, ощущение беспомощности сводило его с ума. И тогда он переставал сдерживаться в своих порывах, позволяя себе полностью расслабиться, просто резал и резал, до тех пор, пока на него не накатывал желанный холод и успокоение.       Сейчас ноздри на мраморном лице трепетали от возбуждения, он никуда не спешил, он предвкушал, хотел растянуть удовольствие. Сегодняшняя встреча со спонсором была очень некстати. В течение часа за ланчем в одном из самых дорогих ресторанов Токио Атсуши только и мечтал о том, когда же напыщенный индюк напротив заткнётся, подавлял желание воткнуть ему в глаз нож для вскрытия устриц и думал о своём дерзком мальчике там, в лаборатории. Он слишком завёлся из-за новостей о побеге Мацумото, а вынужденное ожидание только подхлестнуло фантазии. Поэтому сейчас Сакурай никуда не спешил. Желанное было рядом. Ещё несколько минут он созерцал свои игрушки, перебирал их, доставал то одну, то другую, взвешивал, вертел в пальцах и наконец сделал выбор.       В ладонь привычно лёг остроконечный скальпель для глубоких, но не широких разрезов. Атсуши неосознанным движением, которое давно вошло у него в привычку, поскрёб ногтями левой по своей шее, издавая негромкое довольное урчание. Затем он снова приблизился к частично обездвиженному любовнику. Пробуждённый инстинктивно вжался спиной в койку, пока серебристое лезвие, обжигая холодом, плавно срезало пуговицу за пуговицей на его рубашке, обнажая грудь.       — Уже возбудился? — невозмутимо поинтересовался Сакурай металлическим голосом, ещё более ледяным чем скальпель.       — Увы, — плутовски подмигнул Казуки. — Над этим придётся ещё поработать.       Опасный огонёк блеснул в чёрных глазах босса, уголок губ дрогнул, и парень невольно сглотнул.       Это продолжалось годами. С тех пор, как умер Ясу, Атсуши, ставший опекуном Сатоо младшего, продолжил его обучение, совмещая приятное с полезным. Это сейчас Казуки понимал, что влекло отцовского коллегу к пятнадцатилетнему Пробуждённому. Уникальность, безграничный потенциал, бесконечные открытия — и всё это в его власти. Искушение, которое невозможно побороть. Сакурай хотел его, как сам Казуки хотел каждый свой блестящий проект, нацеленный на обретение всё большей и большей силы. Только Сатоо не был его созданием. Казуки во много раз превосходил своего наставника оригинальностью подхода к решаемым задачам, остротой мышления. Лишь жестокость Атсуши оставалась непревзойдённой. Поэтому жажда подавлять ученика, контролировать и причинять ему боль была неутолима. Чем лучше тот справлялся с работой, чем больших успехов достигал, тем больнее приходилось расплачиваться, но он и не думал что-либо менять. Он был подстилкой уже давно, правда, это даже нельзя было назвать насилием. Математический мозг Пробуждённого в любой ситуации вычислял оптимальный выход с наименьшими потерями. Казуки вырос в инкубаторе, он был оранжерейным цветком из-под стеклянного колпака, не умевшим позаботиться о себе, жил только исследованиями. Сакурай был ему нужен. Окажись он без поддержки влиятельного богатого друга отца, к тому же с научным складом ума, ему пришлось бы выживать на улице. Добывать себе пропитание, кров и, что хуже всего, бросить свою работу. Конечно, с возрастом Казуки обрёл определенную известность, он мог бы позволить себе другого покровителя. Но… Кто сказал, что не пришлось бы поступиться чем-то ещё, всегда возможны худшие варианты. Тело для учёного было всего лишь оболочкой, а Сакурай, несмотря на все свои наклонности, был красив и хорош в постели. Серьёзные срывы были редкостью, обычно всего несколько раз в месяц он позволял себе немного поиграть с Казуки, и пускай игры были жестокими, но без нанесения увечий, просто немного насилия для остроты ощущений. Не всем же везёт на нежности. А ещё парень в глубине души понимал, что просто привык к этому. Первоначальное отвращение сменилось безразличием. Это всего лишь ещё одна сторона его работы. Естественную гадливость Казуки испытывал лишь иногда, очень и очень редко. Когда ловил себя на том, что начинал стонать под Атсуши не только от боли. И тогда его мозг, обрабатывающий информацию со скоростью, превышающей скорость света, готов был взорваться от необъяснимого чувства ненависти к себе. Тогда появлялось болезненное горькое ощущение, что он заслуживает этого наказания, что именно он — причина садистских наклонностей Сакурая.       Отбросив скальпель на стол, заставленный пустыми стаканами из-под смузи, старший исследователь расстегнул ремень на брюках своего ученика и, опять же, без излишней торопливости, стянул их вместе с боксерами. Казуки непроизвольно выгнулся под его руками, представляя, как по-идиотски выглядит сейчас со стороны под бесстрастным светом ламп и под таким привычным ледяным изучающим взглядом Атсуши. Точно лягушка, которую собираются препарировать. Скорее бы вернуться к доске, кажется, ему удалось что-то нащупать. И тут Сатоо закусил губу от неожиданности, болезненно вывернув маленькое колечко пирсинга в ней. Его наставник резким движением ударил носком ботинка по колёсам и выбил стопперы. Койка замерла, пригвожденная к месту, как сам Казуки, распятый в центре собственной лаборатории.       — Насчёт проекта «Дитя», — прошептал босс, разводя ноги Казуки в стороны и легко забираясь сверху.       — Ох, эти глупые детки, Аки и Така. Что они натворили, Сакурай-сан? — улыбнулся Пробужденный, непроизвольно отводя глаза, когда босс привстал над ним на коленях, разглядывая Казуки с разметавшимися волосами, растрепанного, в разрезанной рубашке. Атсуши, ничуть не смущаясь, расстегнул свои брюки, приспустил их вместе с бельём и стал сосредоточенно, лёгкими движениями поглаживать свой возбуждённый член, не отрывая внимательных глаз, чуть прикрытых крыльями чёрных ресниц, от любовника.       — Произошла одна неприятность. Вечная неприятность, которую зовут Широяма, — глаза Казуки широко распахнулись от удивления. Тут уже засмеялся Сакурай, опускаясь, устраиваясь поудобнее между ног молодого учёного. Мужчина с наслаждением отметил про себя его шок и возбуждение. Казу мгновенно затрепетал и стал твёрдым. «Боже, это всего лишь от имени!»       Сакурай опёрся правой рукой о койку и настойчиво толкнулся пальцами левой в рот ученика. Сатоо послушно принял их и стал посасывать, стараясь не застонать от режущих кожу губ колец. Одно из них было украшено мелкими камушками, и пока пальцы начальника медленно трахали рот Казуки, острые уголки царапали розовое и нежное, выступившая кровь текла по подбородку тонкими ниточками. Пробуждённый тяжело дышал, сдерживаясь, понимая, где сейчас окажутся эти пальцы и эти перстни. «Надо беречь силы», — это первое, чему его научил Сакурай. Атсуши заигрался, будто нечаянно задел ногтем шарик пирсинга в языке. Он ненавидел эти штучки, считал пошлостью, и именно поэтому Казуки не мог себе отказать в них, делая прокол за проколом. Негласная битва. Мальчишка надевал всё новые серьги с пятнадцати лет, а Сакурай не упускал возможности наказать за своеволие.       Солёная влага сочилась уже и из языка, текла в горло. Босс неожиданно резко вырвал пальцы, усмехаясь, опустил руку, вставляя мокрое между ног, внутрь Сатоо. Учёный взвыл: камушки резали, кольца царапали вход, обжигая огнём. «Он подготавливает меня сегодня, как же это мило!» И всё же Атсуши не смог долго выдержать эту забаву, слишком был возбуждён. Он вошёл неторопливо, но почти сразу полностью, одним долгим медленным толчком, навалившись сверху с расслабленным низким вздохом. И стал двигаться плавно, с оттягом вторгаясь в гибкое исцарапанное горячее тело под собой всё глубже, заглядывая в глаза цвета горького шоколада, с интересом считывая с них эмоции. Ухмыльнулся и обхватил напряжённый член парня, сделав по инерции пару движений вверх-вниз, и тут же одёрнул себя, вспомнив причину его эрекции, раздражённо отвёл руку. Всё-таки эта увлечённость Широямой бесила, он не понимал причины.       — Да что вы все находите в этом вампире? Он же просто мусор. Бесполезный мусор, — зарычал Атсуши, наращивая темп, и той же рукой, которой хотел приласкать, легко сдавил шею Казуки.       Отрывистые, рваные движения выбивали остатки воздуха из груди учёного. На золотистой коже почти сразу появились красноватые следы, которые скоро станут уродливыми синяками, каждое кольцо отпечатается на ней и оставит порезы. Сакурай ускорялся, и тело Казуки уже не гнулось, а билось, как в конвульсиях, ходило ходуном под разъярившимся боссом. Глубже, глубже, до упора, насколько возможно глубже и быстрее. Видимое спокойствие треснуло по швам, гнев рвался наружу, наставник вбивался в Сатоо яростно, без сожалений, без единой мысли. Он мстил тем, кто ослушался, тем, кто нарушил, мстил ночным беглецам, которые посмели его дурить, мстил Казуки за то, что у него стоит на Широяму, а вместе с ним — сыну, который тоже сходил с ума по бездарному упырю. Уничтожал через Сатоо всё то, чего не понимал, то, что презирал, эту бессмысленную увлечённость ничтожествами, которая была нелогична, противоестественна, неразумна, бесила и не поддавалась контролю и объяснению.       — Что… Мы… Находим в Юу? — Казуки едва хрипел, его глаза потемнели. — Может, человечность?       Он усмехнулся произведённому эффекту — изумлённый Сакурай даже ослабил хватку. И тогда Казуки не выдержал, сдавленно засмеялся в бледное лицо любовника с его аристократичными тонкими чертами, правильными и прекрасными, как на картинах итальянских мастеров:       — Или, может быть, большой член! — Атсуши в ответ зарычал, придушил снова и продолжил вбиваться на пределе скорости.       Дикая боль пронзила Сатоо насквозь, казалось, поясница переломится от давления, от бешеного ритма слетевшего с катушек Сакурая. Цепочки и кресты с одежды начальника елозили по коже, вверх-вниз и снова вверх, рисуя всё новые багровые линии, но он не замечал этого. Все чувства слились в одно — жжение. И уже на грани обморока, ускользая в белый туман, в кровавые бьющиеся сплетения капилляров на обратной стороне век, Казуки почувствовал, как его отпускают, и горячая сперма стремительным потоком вливается внутрь.       Величественный, сильный, жестокий зверь упал ему на грудь, затихая, жмурясь от удовольствия, всё ещё оставаясь внутри. Влажные чёрные волосы с яркими белыми прядями разметались по смуглой коже, он лежал сверху сверхъестественно красивый в этом мертвенном освещении. Весь — произведение искусства. Изящные пальцы в полубреду игриво теребили сосок Казуки.       Это ненадолго. Пробуждённый хватал воздух ртом жадно и глубоко. Надо было надышаться, он знал, что это не конец, это только начало. И не ошибся, ведь Сатоо младший столько лет жил бок о бок с этим чудовищем, успел изучить повадки. Сакурай привстал, на губах зазмеилась сладкая, дьявольская ухмылка — вечно один уголок вверх. Его рука потянулась к лакированному красному чемоданчику на столе.       Через минуту пустынная лаборатория заполнилась жуткими, невыносимыми криками. Белые стены многократным эхом усиливали эту боль.       Снаружи с правой стороны от входа с каменными лицами, передавая друг другу одну сигарету, дежурили два охранника-оборотня. С левой стороны, зажимая уши руками, лицом в стену, дрожала маленькая чёрная фигурка мышонка. С каждой новой волной крика Казуки Манабу начинал тихо и ритмично биться головой об стену. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу», — шептал он, как молитву.       Это продолжалось час и двадцать восемь минут. Недооборотень знал, потому что последние сорок пять из них он неотрывно следил за стрелкой на своих наручных часах, стараясь отключить слух, отключить работу мыслей, превратиться только в зрение. Ярость, которая скопилась в нём, видела перед собой единственную цель — эту чёртову медлительную тонкую полоску металла, которая никак не хотела двигаться. Через час двадцать восемь с той стороны, так близко, что мышонок вздрогнул, раздался голос Сакурая:       — Приведи себя в порядок. И вечером, в половину седьмого, чтобы был в моём кабинете, — тон был холодным, спокойным, обыденным и деловым. Атсуши усмирил свои эмоции, очистил разум и готов был действовать. Пазл из разрозненных деталей безумного побега наконец стал сам собой складываться у него в голове в нужном порядке, но надо было ещё уточнить нюансы и кое-что проверить, к вечеру Сай со своими ребятками успеет просмотреть все записи. И тогда его предположения скорее всего подтвердятся, но всё же, стоит подождать с выводами.       Едва успел Атсуши открыть дверь со стороны лаборатории, как мимо него стремительной чёрной молнией проскользнула невысокая тень. Манабу оказался рядом с Казуки ещё до того, как Сакурай переступил порог.       — Ха, мальчик, да ты гений дрессуры, — усмехнулся он почти добродушно и покинул помещение, оставив учёного и его ручного мышонка наедине.       Манабу первым делом, молча, поджав губы, отстегнул кожаные захваты, снял вдавленные в переносицу Сатоо очки, которые оставили на ней красные отметины, а потом направился за медикаментами. Вернулся с аптечкой, тазиком с тёплой водой и плавающей в ней губкой. Он тоже привык к подобному, знал, что делать, и это было отвратительнее всего — отработанная годами машинальность действий. Он поставил миску на стол и случайно коснулся забытого на столе Сакураем окровавленного ланцета. Мышонок отдёрнул руку, как будто кислотой обжёгся, бросил полный безумия взгляд на Казуки. Тот лежал на спине, закрыв лицо руками, в распахнутом халате, который сейчас напоминал обрубленные белые крылья в красных потёках, в разодранной рубашке, и больше ничего. Остальная одежда тёмным комом валялась на полу под каталкой. Из-под прижатых с силой к щекам смуглых ладоней выглянула тень улыбки. Манабу поёжился, отвернулся, взял губку и первым делом стал обмывать кожу своего сумасшедшего хозяина.       — Не беспокойся, Бу, я сам зашью. И, кажется, без вывихов. Круто же, — он попытался привстать, чтобы осмотреть масштаб бедствия, увидел мышонка, тщательно промывавшего его раны и смывавшего всю грязь, которая была сейчас на нём и в нём. Улыбнулся ещё шире, тронутый заботой и терпением мальчишки, но не выдержал и минуты на локте, рухнул обратно плашмя. — Оу, наверно, не всё смогу зашить… Прости-прости, поможешь?       Манабу кивнул — не первый раз он брался за инструменты. И не второй, и не двадцатый… Сатоо даже говорил, что из него выйдет отличный врач, терпеливый и хладнокровный. «В жопу твоё хладнокровие!» — мысленно ругался Бу.       Губы паренька задрожали, когда, набирая шприцем анестетик, он вскользь увидел широкую белозубую усмешку Казуки, и тут его накрыло. Передозировка нерастраченного бешенства. Всё ещё сжимая в руке шприц, но уже отбросив на пол ампулу, он подскочил к распростёртому учёному и наклонился к лицу, так близко, что дыхание обожгло кожу, а слабый запах чужого пота, спермы, крови и, кажется, слёз ударил в ноздри недооборотня, унося остатки разума:       — Тебе это нравится? — сдавленным от злобы голосом прошипел он.       Исследователь даже вжался в койку от неожиданности, изумлённый поведением своего тихони. Красные глаза мышонка почти полностью потемнели, зрачки расширились, чёрные озёра готовы были выплеснуться на Казуки и поглотить его целиком. Но страх прошёл мгновенно с пониманием. Мягко, охрипшим от крика голосом Казуки сказал:       — Нет, конечно, нет, Бу, — и обхватил ладонями лицо мальчика, быстро провёл пальцами по нахмуренным бровям, лбу, с силой надавливая подушечками на несвойственные возрасту морщинки, а потом просто крепко-крепко обнял и прижал к себе, целуя в затылок. «Боже, он повзрослел. Мой мышонок». — Не нравится. Но… Мне всё равно. Давно всё равно. Не переживай, просто подлатай меня? Хорошо?       — Лжец. Ненавижу тебя! — отпрянул от него Манабу, с трудом избавляясь от крепкого кольца рук. Подошёл к столу, достал новую ампулу и произнёс уже едва слышно: — Значит, тебе нравится.       — Нет! — твёрдо отрезал Казуки уже жёстче.       — Тогда давай уйдём! — теперь малыш смотрел жалко, умоляюще, невесомый призрак надежды хрупко выскользнул из его сердца вместе с всхлипом, как осколок из открытой раны.       — Хах, Бу, а они ещё считают, что ты не умеешь разговаривать. Ты у меня такой болтун, — Казуки снова улыбался. Тело мальчика била дрожь при виде этого ряда сияющих белых зубов в оправе тёмных разодранных губ с запёкшейся кровью. — Некуда. Нам некуда. Куда бы мы ни пошли, мы останемся собой. Я психом, ты мутантом. Прости. Ничего не изменится, — каждым словом он будто вбивал гвоздь в тело мышонка, но на последнем поймал его белую кисть, притянул к себе и поцеловал.       Манабу отдёрнул руку и тряхнул головой, будто вынырнул со дна тёмного илистого озера. Сатоо неправильно истолковал его движение и пробормотал недовольно, через силу:       — Если хочешь, ты, конечно, можешь уйти. Я бы подыскал тебе что-то у знакомых… В восточной клинике вроде было место, можешь медбратом, а потом…       Мышонок уставился на него так грозно, что даже с трудом разбирающийся в чужих чувствах Казуки осёкся, сообразил, что никуда тот от него деваться не собирается, вздохнул с облегчением:       — Бу.       — Да?       — У тебя глаза на клубнику похожи, — и засмеялся, легко, радостно, как ребёнок. ***       Когда Казуки поднялся в приёмную Сакурая на огромном зеркальном лифте размером с кухню в его доме, оставалось десять минут до назначенного времени. Он с отвращением разглядывал своё бледное чудаковатое отражение в чёрном наглухо застёгнутом свитере под горло, подчёркивающем болезненный неестественный оттенок кожи, в новом отглаженном халате, с глупой малиновой коробкой в руке. Отрепетировал улыбку, она, конечно, жутковато смотрелась на красных припухших губах. Сверился с часами.       Пунктуальность была обязательным качеством, которое начальник требовал с каждого, кто на него работал. И ничто не могло извинить и спасти опоздавшего сотрудника. Состояние Сатоо после «совещания» тоже бы его не извинило. Поэтому стоило спешить, хотя каждый шаг давался с трудом — обезболивающие не спасали, что-то сильное принять было нельзя, чтобы не притупить остроту восприятия и не замедлить мыслительные процессы, а слабенькие таблетки только раздражали, слегка приглушая ощущения. От них казалось, что мир вокруг заволакивало тягучим сладковатым туманом. Но Казуки всё же закинул в рот целую горсть, как конфетки, и теперь уныло полз по коридору, пробираясь сквозь этот видимый только ему розоватый дым, широко размахивая руками, словно это могло помочь прорваться через марево и увеличить скорость передвижения.       В приёмной было на удивление шумно. Обычно эта часть была безлюдной, чаще всего здесь было тихо, как в морге, и если кто и приходил, то только по предварительной записи. На этот раз на диванчике и в креслах сидели люди, в основном незнакомые Сатоо, прихвостни Сая, с которыми он предпочитал не пересекаться, себе дороже. Этот птицерожий товарищ ужасно ему не нравился, Казуки знал, что он абсолютно бездарен и занят только тем, что стучит на всех, двадцать четыре часа в сутки ищет повод для очередного доноса. Это был очень плохой знак для его милых деток, Акиры и Таканори, и ещё худший для Широямы, которому уж точно ничего с рук не спустят. Надежда обойтись малой кровью таяла буквально на глазах. Казуки ещё не был в курсе, что именно произошло, но то, что в это дело вмешался Сай, было настоящим кошмаром.       Учёный с широкой улыбкой поприветствовал всех вокруг. Большинство отморозков не обратили на него внимания, но пара женщин благодушно закивали в ответ:       — Добрый день, Сатоо-сан!       В Исследовательском Центре многие считали молодого исследователя выгодной партией, даже несмотря на то, что всем было известно, что тот спит с директором. А, может, именно потому и считали. Казуки было решительно наплевать на причину популярности у женщин, но он старался одинаково распределять своё внимание между всеми. Вот и сейчас молодой человек игриво облокотился на стойку ресепшна и привычным лёгким движением, как фокусник выложил на стол перед хорошенькой белокурой девушкой узкую коробку клубничного фигурного шоколада:       — Мики-сан, угощайся! И девочки, может, попробуют? А, прекрасные леди, хотите сладенького? — леди, конечно, радостно закивали, а Мики так вообще растаяла, очарованная, ведь учёный был первым в этом дурацком Центре, кто запомнил её имя. Она же не знала, что он навечно фиксирует в памяти любую информацию, которая хоть на миг коснулась его органов чувств, сам Казуки вообще предпочёл бы лучше выкинуть из головы весь этот мусор вместе с её именем, но просто не мог.       — Шеф у себя?       — Да-да, только вас и ждут, Сатоо-сан.       — Тогда я оставлю вас, милая, увы, — он весело чмокнул свои пальцы, посылая воздушный поцелуй секретарше, и направился в кабинет.       Сакурай курил. Это было неслыханно. На памяти Сатоо, за последние четырнадцать лет мужчина делал это не более десяти раз. И это всегда были беспрецедентные случаи. Начальник сидел в своём кожаном кресле над чёрной папкой с красным ободком, меланхолично поглаживал обложку и затягивался уже второй по счёту сигаретой. Сай устроился на единственном стуле напротив босса, напряжённо вытянувшись и сложив руки на коленях. Атсуши посмотрел на вошедшего в упор, хищно усмехнувшись, и поманил к себе пальцем:       — Иди, ты вовремя, — и он толкнул папку, которая скользнула по гладкой поверхности стола к противоположному краю. — Читай. Вслух. И скажи, что ты по этому поводу думаешь.       Казуки одарил босса самой ядовитой из всех своих ухмылок, дохромал до стола и нахально уселся на него ногу на ногу вполоборота к Атсуши, спросив уже с опозданием:       — Не возражаешь, Сакурай-сан? А то что-то задница побаливает с утра. Даже не знаю, с чего бы.       Сай похабно хихикнул, но на него уже никто не обращал внимания. Сатоо поправил указательным пальцем очки на переносице и сосредоточенно погрузился в отчёты просматривающих.       — Ух ты, как интересно! — Казуки не сдержался и прыснул в кулак. — Вот здесь: 21-45, Сузуки Акира посещает комнату Мацумото Таканори. После небольшой потасовки склоняет его к… Боги! Аки-Аки, поверить не могу, наконец-то решился. Надо с ним выпить, что ли, пусть проставляется, гадёныш…       — Держи свои восторги при себе, мальчик, мы сейчас по другому поводу собрались. И ты знаешь, по какому. Подытожь.       Учёный недовольно фыркнул, смерив Сакурая ироничным взглядом, подхватил из золочёной подставки ручку и стал быстро порхающими движениями черкать в папке:       — Вот тут, все отсматривающие заметили скачок картинки и звука в два часа ночи. Здесь и здесь, а ещё вот, смотри, Сакурай-сан, время на всех камерах отстаёт на четыре минуты и сорок девять секунд, очень удобный интервал, так ведь?       — Да, удачно. Никакого аварийного сигнала. Уложились ведь, — вздохнул Атсуши, снова и снова яростно вдавливая окурок в хрустальное дно пепельницы.       — Ага, рад за Таку, умница, как бегать стал здорово, а раньше не мог и пятидесяти метров нормально пробежать. Всё-таки уменьшение дозы было правильным!       — Заткнись уже со своими теориями, Казуки, не это главное, важно то, что они уложились в дырявые пять минут системы. Кстати, кто там у нас был на посту сегодня ночью?       Молодой исследователь уже более нервно зашуршал страницами, резко перестал листать, оторвался от папки и поднял голову, уставившись в пустоту. Он устало простонал:       — Акира, дурак… На посту были Бё, то есть Коджима, и Джин. А вот контактировал с ними только Сузуки. Принёс что-то, погулял с Бётаро, потом тот вернулся, Джинни один сидел. К охране больше никто не заходил. Ну… понятное дело, — Сатоо с силой закусил губу и искоса взглянул на начальника. Теперь ему уже было не так смешно, как поначалу, а вот Атсуши, кажется, расслабился, и это пугало больше всего.       Казуки дорожил Акирой. Не было в мире человека, который относился бы к нему проще и теплее, никого, кого бы он мог назвать таким незамысловатым словом «друг» без лишних сложностей. С ранних лет, едва Сатоо исполнилось четыре, они с этим парнем делили на двоих несложные разговоры, какие-то обыденные секреты, честные мужские рукопожатия и самые глупые шутки. Сколько бы времени ни проходило, сколько бы жути с ними ни случалось, Акира не менялся, всегда относился к Казуки так же, как в детстве, открыто и добродушно. До сих пор они любили раз в неделю или чуть реже выбраться на пару часов выпить саке или поиграть в боулинг, это было таким привычным и сказочным счастьем в том дерьме, в котором обоим приходилось вариться.       И теперь по тупости Аки всё летит к чертям. «Ну почему он не посоветовался? Придумали бы вместе что-то менее идиотское!» Хотя Казуки тут же горько вздохнул: было понятно, почему Сузуки не стал доверять ему с побегом. Это вам не кегли сбивать по пятницам, естественно, подстилке Сакурая не расскажешь. И он обречённо произнёс:       — Да, тут всё шито белыми нитками. Наивный Сузуки помог Таке сбежать, Широяма, видимо, у входа дежурил. Я только вот никак понять не могу, неужели они узнали про «Дитя»?       — Это вряд ли, мальчик, узнали бы, даже с такими планами морочиться не стали бы. И Акира бы вместе с Мацумото уехал. Скорее всего совпадение. Всё началось с Широямы младшего.       — Что? — Казуки закашлялся, его даже перекосило от неожиданности, брови поползи вверх, папка выскользнула из рук. Он вытянулся и стал похожим на испуганную луговую собачку, а Сакурай тем временем уже вовсю потешался над реакцией Сатоо:       — Ах, я же не успел тебя обрадовать! Тот подарочек, что я тебе обещал, младенец, подобранный этой парочкой придурков, помнишь? Так вот, Таканори клялся и божился, что это вампирский отпрыск. Правда, теперь я уже не уверен. Больно это всё похоже на клоунаду. Когда приезжал, это мелкое чудовище ещё вопило, как резаное, не осмотрел его толком. Ты же знаешь, я не выношу резкие звуки.       Сатоо облегчённо вздохнул и потёр лоб дрожащими пальцами:       — Логичнее всего предположить, что что-то связано с ребёнком. Они из-за него сорвались. Я ничего странного не заметил, хотя, получается, встречался с Акирой прямо накануне появления младенца, привозил Таканори лекарства…       — Ну да, ну да, мы знаем, какие ты лекарства и кому возил, — язвительно вставил молчавший всё это время Сай. — Всю прошедшую неделю просматривали, просто анализ составили только на последние сутки.       — Не лезь не в своё дело, Сай, — отрезал Сакурай, прекратив наконец тихо посмеиваться над нервничающим Казуки. — Сиди, не мешай.       Грифомордый озлобленно оскалился и принялся изучать носки собственных ботинок. А Сатоо, уже не контролируя себя, дёргал пирсинг в губе, задумчиво и как-то совсем страдальчески.       — Ладно, пусть гуляют.       Казуки и Сай не поверили своим ушам, хором выкрикнули: «Что?!». Правда, каждый по своим причинам. Но отвечал босс только Сатоо, уже расслабленно, совсем успокоившись:       — Ты же волновался за состояние своего дорогого Таканори, говорил, ему нужно выпустить пар, снять стресс. Вот пускай и снимает. Каникулы для твоего детки, мальчик. И никуда Мацумото не денется, он же на дозе. Сколько ты лекарств отвёз?       — Ох, точно, хватит на три недели максимум.       — И ты же ему со сниженной дозировкой выдал, гений?       — Да. Сакурай-сан… Нельзя ему без препарата, опасно! Это же…       — Срыв плана? Нет, мальчик, это отличный шанс. Мацумото будет тянуть имеющиеся лекарства, потихоньку снижать дозу, психологический фон благоприятный. Наша пташка на воле вроде бы. Вот и прелестно. Понимаешь? — Сакурай неожиданно протянул руку и по-кошачьи провёл ногтями по спине учёного, Казуки нервно вздрогнул и кивнул.       — Начинать подготовку?       — Да. Самое время. Сай! А ты звонишь Акире, пусть готовит документы на отчисление этой парочки. Передаёшь моё распоряжение наказать охрану, пусть там, не знаю, высечет их, что ли, лишит премии. Но шума лишнего не поднимай, волк ничего не должен пронюхать. Установишь всестороннюю слежку за Сузуки: каждый его шаг, каждый разговор и вздох письменно мне на стол. Только как можно нежнее и незаметнее, он должен расслабиться. Облажаешься — три шкуры с тебя и твоих ребят спущу. Хватит с меня идиотов вокруг. Насмотрелся у Ликвидаторов. Сделаешь всё правильно, сменишь Акиру, когда мы его ласково попросим. Но это всё по возвращению нашей птички. Чего приуныл, Казуки-кун?       — Не было печали…       — Радуйся, мальчик, не жалей. Проект «Дитя» входит в активную фазу. Разве не интересно?