Дитя

      Белый улей с неестественной сверхкомфортной прохладой. На улице было не по-октябрьски зябко, то слишком влажно, то слишком ветрено, но здесь, внутри Исследовательского Центра, триста шестьдесят пять дней в году, двадцать четыре часа в сутки создавалась идеальная атмосфера.       Ютака вошёл внутрь, как нырнул в бассейн с дистиллированной водой. Перед тем, как пересечь черту, набрал в лёгкие побольше живого городского воздуха, чтобы не задохнуться этим искусственным суррогатом, который поддерживался для создания наиболее продуктивных условий работы. Ему претило всё в этих стенах, но визит был неизбежен. Запас препаратов у Таканори должен был подходить к концу.       Сигнала тревоги пока не было, Юу не звонил с оставленного ему номера, шумихи из-за побега Ликвидаторов никто поднимать не стал, ничего особенного, только выговор охране, значит, всё было в норме. Как бы ни дрожала от напряжения внутренняя, слишком сильно натянутая струна, Уке понимал, что беспокоиться не о чем, а паниковать вообще нельзя. Всё идёт по плану. Слабое утешение для звенящего тишиной одиночества, которое становится таким острым осенью, вдали от Широямы, как опасная бритва, особенно по ночам. На самом деле основания для волнения были: если вовремя не передать ампулы Таке, маленькая спасательная операция могла закончиться самой настоящей трагедией.       И поэтому ровно в рассчитанный день, чуть раньше срока в три недели, Ютака вошёл в здание Центра, долгим равнодушным взглядом окинул холл и направился по точно выверенному маршруту, на ходу снимая тесные перчатки-мотоциклетки. Две почти одинаковые блондинки за стойкой ресепшна, в форме, похожей на наряд стюардесс, приветствовали его, синхронно склонив головы и задыхаясь от восхищения. Было от чего вздыхать: первую перчатку сын господина Сакурая снял нарочито медленно, глядя на них, прикусил тончайшую чёрную итальянскую кожу аксессуара своими белоснежными зубами, демонстрируя зрительницам клыки совершенной формы. Улыбнулся и стянул с левой руки вторую.       Как же он ненавидел их всех, этих пустотелых клонов, и саму эту научную фабрику по производству оружия. Просторные коридоры, по которым снуют светлые пчёлки, и как не заблудятся в лабиринте, в стерильных запахах, закоулках. Здесь всегда было много незнакомых лиц. Иногда Ютаке казалось, что Сакурай постоянно меняет сотрудников. Одних незапоминающихся на других неразличимых. По крайней мере, ни имён, ни физиономий не оставалось в памяти Уке. Хотя обращались с ним здесь всегда как с будущим императором, юным принцем — помпезно и гипертрофировано уважительно, чуть ли в ноги не кланялись. Атсуши приучил всех подчинённых выражать почтение своему наследнику. «Интересно, он что, показывает им мою фотографию при приёме на работу? Откуда все эти безликие в курсе, кто я?», — порой думал Ютака, скользя по бесконечным переходам в единственное место, которое ему могло быть нужно в этом здании. Кабинет отца он таковым не считал. Там он появлялся только в случае крайней необходимости. Как, например, в тот раз, когда провинившегося Юу чуть не казнили по приказу Сакурая.       — Доброе утро, Уке-сан.       — Здравствуйте, Уке-сан.       — Как ваше настроение, Уке-сан?       И у всех неизменно пустые глаза в пол. Белые тени в белых халатах, голограммы живых людей. Возможно, причина, по которой он не запоминал их, была в том, что сам Центр был ему противен вместе с его механическими рабочими пчёлами. Если приходилось заезжать, то лишь к Казуки. И это тоже было неприятной, обременяющей зависимостью. Сатоо знал, что Ютака не любит это место, потому регулярно привозил ему дозы крови сам. Но и у того случались запарки. Тогда приходилось брать свой «паёк» самому. Отличное прикрытие, чтобы достать лекарства Таканори. Все знают, что господин Уке приезжает за кровью когда ему вздумается, никто не спохватится, никто не удивится. Беспокойство вызывал только Сатоо. Слишком умён, да и пропажу не сможет не заметить. Но Ютака решил понадеяться на удачу, и на своё знание лаборатории.       Тысячи раз он бывал здесь, знал каждый уголок и то, где лежат ампулы Мацумото в холодильнике — совсем рядом с его бутылками с мерзкой тёмно-красной жидкостью. Удивительное совпадение. Знал, как расположены камеры слежения, и то, что прослушки в помещении нет по причинам, о которых ему противно было думать. Но он был в курсе, и это главное. А если что, придётся действовать по обстоятельствам. Это Уке всегда умел. В критической ситуации его организм будто включал особый режим, необходимый для выживания и победы, мысли становились на удивление холодными, чёткими, решение находилось в считанные секунды. Поэтому Ютака был уверен на сто процентов: сегодня он уйдёт из Исследовательского Центра Сакурая не с пустыми руками, и не столь важно, что ему придётся для этого сделать.       Из коридора в коридор, из лифта в лифт, и вот она — металлическая дверь с кодовым замком. Её можно было бы, как всё в Центре, просто открыть с помощью пропуска, но Сатоо не был бы Сатоо, если бы не придумал дополнительную придурь. То, что нужно было ввести в поле для входа, Юта тоже знал. А Казуки знал, что он знал. Это была тупейшая игра в поддавки для своих из разряда: «Юта, заходи, дорогой друг, ты так хорошо разбираешься в том, что мне нравится!»       В плане паролей сумасшедший гений не слишком отличался от обычных людей. Первым словом всегда было «Ясунори» — имя отца Казуки. Исследователю, в отличие от него, с папочкой повезло, его детство было почти счастливым, и вампир даже завидовал когда-то. Они оба рано потеряли матерей. Но если его воспитывала многочисленная отстранённая, безэмоциональная прислуга, а Сакурай любовался на сына издалека, как на драгоценность под бронированным стеклом, то Казуки и Ясу были неразлучны, два сумасшедших — маленький и большой, они жили в лаборатории. Сатоо старший заботился о малыше: кормил его по часам собственноручно приготовленной сбалансированной пищей, читал книги по химии, микробиологии и генетике, купал, причёсывал, таскал на плечах, пел жутковатые колыбельные, баловал, как мог, это он приучил его к клубнике. Так что другого постоянного слова в пароле Казуки просто быть не могло. А вот вторая часть менялась, это было необходимо делать якобы по соображениям безопасности раз в месяц. Ютака знал решение ещё с детства, ведь каждый раз, затевая игру, Казуки повторял одну идиотскую считалку, которой, возможно, его научили родители ещё с пелёнок ради запоминания дат рождения великих учёных, или же он сам её придумал ради забавы. Точно было одно: ненормальный мальчишка раз от раза, чтобы выбрать, кто из них будет водить, нараспев произносил одно и то же:       Был Менделеев — в январе,       Сэр Томас Эдисон — февраль,       А в марте родился Эйнштейн,       В апреле — Оппенгеймер,       Май — это мистер Зигмунд Фрейд,       В июне Блез Паскаль,       Июль — дражайший Тесла,       А август — Шрёдингер,       Сентябрь—Майкл Фарадей,       Октябрь был Нильс Бор,       А в ноябре родился Хаббл,       Декабрь — пришёл Пастер!       Соответственно, в этот раз надо было набрать «Ясунори Бор». Ютака скривился, ввёл пароль, лампочки над дверью зажглись, и сама она отъехала в сторону. Вампир настороженно прислушался. Приглушённое биение двух сердец раздавалось из дальней комнаты, где Казуки частенько отсыпался. Одно спокойное, ровное, другое — зашкаливало, намного громче и быстрее. Неудивительно, Манабу в последнее время постоянно нервничал в присутствии Казуки. «Интересно, этот слепой придурок когда-нибудь заметит, что его мышонок в него влюблён по уши?» — подумал Уке, мягко, неслышно подходя к холодильнику и открывая дверцу с огромной осторожностью. Быть Купидоном в амурных делах любовника своего отца Ютака не собирался, но мелкого недооборотня всё же было жалко, он выбрал себе неудачный объект воздыхания. «Как и все мы, впрочем», — констатировал про себя Уке, разглядывая ровные ряды прозрачных баночек, бутылок, бутылочек и одинаковых картонных пачек. На каждой были наклеены разноцветные стикеры со странными пометками, иногда со смайликами. Вот батарея бутылок, предназначенных для него, левее и выше покоились длинные ампулы трёх цветов — белого, розового и бирюзового с подписью «Манабу», а вот и нужные коробочки рядами — «Така-кун».       Камера чётко за спиной фиксировала каждое движение, но угол был удачным: спина частично скрывала содержимое холодильника, так что алиби работало и тут. Ютака раскрыл свой кожаный портфель, стараясь как можно нежнее нажать на винтажную металлическую застёжку, чтобы избежать щелчка, сложил внутрь несколько коробок из глубины и заставил их опустевшие места другими. Конечно, банальная уловка, но всё же, может, удастся выкроить время, а когда недостача обнаружится, что ж, не страшно, с безумным приятелем он как-нибудь договорится. Уке закрыл защёлку и вдруг настороженно встрепенулся. Торопливые шаги и кричащее маленькое сердце совсем рядом за дверью. Бежать бессмысленно, остаётся импровизировать.       Манабу застыл на секунду, увидев Ютаку, наверное, он был удивлён, но выглядел так же, как обычно: нахмуренный, недовольный, сутулый. Едва заметно пожал плечами, подошёл к шкафу и стал сосредоточенно в нём копаться.       — Ю-та-ка! — раздался раздражающий веселый голос, голова Казуки частично выглянула в проём. — Ура. Иди сюда, я так тебе рад!       Мышонок опередил его на пару шагов, вошёл первым и запрыгнул на одну из коек, на которой сидел и учёный, задумчиво крутя в руке белую крохотную пешку. Шахматная доска стояла посередине между ним и оборотнем, партия только началась. Бу подтолкнул Казуки принесённую коробку с круглыми леденцами, тот сразу же выудил один и с удовольствием захрустел обёрткой.       — Клубника?       — Клубника.       — Привет.       — Привет, Снежка!       — Я, собственно, на минуту, взял себе…       — Знаю-знаю, дорогой мой вампир-вегетарианец. Сыграешь со мной, Юта? Я соскучился.       Манабу недовольно фыркнул и закатил глаза. Уке накрыло тошнотворное, липкое чувство дежавю, повторение повторения, всё время с этим Пробуждённым одно и то же: игры, шуточки, даже долбанная клубника и вечно озлобленный ребёнок рядом.       — Нет, я, пожалуй, пойду.       — Нет, ты, пожалуй, останешься.       А вот это уже было необычно. Хитрый прищур Сатоо, гоняющего карамельку от одной щеки к другой, вызвал неприятное ощущение лёгкого озноба.       — А ты не обнаглел ли, Казуки?       — Ну… Если учитывать то, что я недавно привозил тебе кровь, Юта, и то, что у тебя аппетит, как у больного котёнка, а значит дома у тебя сейчас стоит ещё несколько доз, думаю, на пять-шесть приёмов, следовательно…       — Хорошо, я сыграю с тобой в шахматы, — устало вздохнул Уке.       — Отлично! Другой разговор, — учёный обрадовался как ребёнок, даже в ладоши коротко похлопал от удовольствия. — Бу, солнце, пожалуйста, не мог бы ты…       Мышонок с нескрываемым раздражением слез, освобождая место Ютаке, и встал со спины Сатоо, за его левым плечом. Уке осторожно пристроил портфель у ножки, подтянувшись на отведённых назад руках, занял так любезно освобождённое ему место на высокой койке.       Идея была глупой и бестолковой. Играть с Казуки в шахматы — затея сомнительная по определению, исход был ясен ещё до начала. Ютака осмотрел размеченное квадратами поле, с удивлением отмечая, что белыми фигурами играл сам учёный, имея преимущество первого хода. Но тут все прекрасно понимали, кто выйдет победителем, поэтому Сатоо, скорее всего, распределял «команды» между собой и помощником по цветам — белый и чёрный, Казуки и Манабу. А интерес заключался исключительно в том, как долго исследователь сможет сдерживать себя, оттягивать момент разгрома противника, нарочно перемещая фигурки слабыми, очевидными путями, давая шанс мышонку.       Вампир вернул на исходные позиции пару чёрных пешек, которые успел вывести вперёд Бу, но только он это сделал, как доска от ловкого движения чужой руки крутанулась, меняя цвет фигур перед Уке.       — Ты за белых, Юта. Здесь я за чёрных. Разве не очевидно? — он усмехнулся двусмысленно, закинул ногу на ногу и обхватил руками колено, не отрывая сияющего взгляда от друга детства. Наверное, в реплике был какой-то тайный смысл, учёный явно ждал реакции. И, не дождавшись, вздохнул: — Начинай.       Ютака не стал спорить, кому какая цветовая идентификация больше подходит, сделал первый ход. Кончиком указательного пальца медленно сдвинул пешку, разрушив стройный ряд передовых «бойцов», на два квадрата вперёд — E4.       — Я взял лекарства для Таканори, — честно признался. Скрывать не было смысла — уже раскусили, дальше вопрос был только в том, как долго Казуки намерен молчать, пока неожиданно не выдаст в лоб то, что и так очевидно. Ожидая ответ на ход, Уке внимательно посмотрел в улыбающиеся, но уже постепенно затухающие глаза, сам в фальшивой дружелюбности растянул губы. — Сколько с меня? Оплата.       Казуки опустил голову, чёлка закрыла лицо, красные прядки в ней резко оттенили внезапную бледность, залившую смуглую кожу. Значит, всё так и есть, Акира не пришёл сам, послал Ютаку. Ютака с ними, а он нет. Наверняка, и где прячутся беглецы, знает. «Неприятно», — беззвучно пробормотали его губы.       Рука исследователя едва заметно дрогнула, когда он невесомо подхватил лаковую, чуть поблёскивающую от холодных ламп дневного света головку чёрной пешки, крутанул её в воздухе и заставил задорно перепрыгнуть на E5, лицом к лицу с Ютиным деревянным солдатиком.       — Придумал. Играем на укус, — он вскинулся, как-то отталкивающе приторно подмигнул, словно персонаж мультфильма. — Я ведь обещал перевести тебя на здоровое питание. Здоровое вампирское питание. Сколько можно пить мертвечину с консервантами, я за тебя волнуюсь. Проигрываешь — кусаешь меня. А я тебе разрешаю забрать препарат для Таки. Тихо. Без шума и пыли. Никто не узнает.       — Какое бессмысленное условие. Мы можем даже не продолжать, — Уке старался говорит как можно более спокойным тоном, но всё внутри скрутилось от отвращения. На мгновение накрыв кулак ладонью и сжав, он сделал глубокий вдох, соглашаясь сперва с самим собой, а следом и вслух: — Идёт.       Стало так противно. Нестерпимое желание убежать накрыло с головой. Как бы это не выглядело в чужих глазах, но для Ютаки было действительно важно держаться своего принципа. Он не был оригинален, как и всегда, одной из основных причин был Широяма. Единственный, кого пил Уке. Так давно, что в памяти уже окончательно умирали воспоминания о том, каким был Юу тогда, ещё обычным человеком, пока не ненавидящим, не отталкивающим. Условие било больно, и Юта осознавал, что Сатоо даже не понимает, чего просит. Но… всегда есть «но». Он обещал, что достанет то, что так необходимо Таканори. Любой ценой. Знал, что Казуки эту цену не изменит. Поэтому оставалось одно — быстрее закончить. Отвязаться и не видеть этого человека напротив. Вспоминая все отыгранные в детстве партии, Ютака решил пойти по одному из простейших путей, сулящему победу белым. Если уж отдавать партию, то без долгих издевательств, с мнимым намерением выиграть. Ферзь переместился на H5, угрожая чужой пешке.       — Играешь женщиной! Как смешно! — комбинация была простейшей, детской, из учебников, и Сатоо по-девичьи глуповато прыснул в кулак. — Конь на С6! Пони для твоей принцессы! Не бойся, Юта, ты не сделаешь мне больно. Всего один укус, — и тут же, без паузы, будто ненароком, спросил чуть похолодевшим тоном: — Ты же знаешь, где Юу? Скажи мне.       Мышонок, который до этого расслабленно с нескрываемым интересом следил за доской, напрягся и весь сжался: плечи, кулаки, даже шею втянул, будто хотел уменьшиться до нуля, исчезнуть. Казуки не видел реакции оборотня, он пристально разглядывал противника, пытаясь считать с его лица, что тому известно и что он собирается делать. Притворяться становилось всё сложнее, Сатоо чувствовал, как аритмия выдаёт его с головой, но внешне старался держаться, мысленно уговаривая своё сердце повременить, остыть хоть немного.       — Зачем? — невозмутимо отозвался Ютака, скучающе оглядывая глупость на доске. Чужой Конь прикрыл своего солдатика, которого теперь Ферзь «жрать» не станет. Никакого смысла, ведь он уже выведен в удобную позицию, метя к чёрному Королю. Кто кому поддавался — большой вопрос, обоюдный обмен банальностями.        — Юу же не делился с тобой своими планами, не так ли? Значит, не хотел, так почему я должен рассказывать? — мышцы лица дрогнули, выдавая нервозность от выбранной темы. Обсуждать бывшего любовника с его новой подстилкой… В страшном сне не пожелаешь.       Уке искренне был благодарен Казуки за всё, что тот сделал для Широямы, за исключением этой связи. И причина — не ревность, не только она. Молчание было долгим, многолетним, длинною почти в половину жизни обоих, и сейчас, когда всё внутри клокотало, вампир просто не смог сдержаться, не думая, ляпнул то, что не должен был:       — Сакурая тебе мало, да? Это удобно — трахаться сразу с двумя? С Юу, с моим отцом. А, Казу-кун?       Слон Ютаки решительно пересёк четыре квадрата по диагонали, звучно опустился на своё место тяжёлый рукой, завершая подготовку к очевидной смертельной атаке. Такую же, болезненную и колкую, он только что нанёс и вне игры, поднял глаза на Казуки. Ещё не виновато, но и без чувства собственного превосходства. Противно. Было лишь противно.       Оборотень злобно зашипел, но Сатоо не отвечал. Не реагировал ни на что, улыбка сползла с его лица, он сидел неестественно прямо. Таким бледным Ютака никогда его не видел, вдруг подумалось, что пить в случае проигрыша будет нечего — кровь отхлынула от лица. Перед ним была посеревшая старая кукла, не человек. Сходство с фарфоровой игрушкой разрушало только ритмичное покачивание ногой. Казуки даже не обращал внимания на доску, его глаза, остекленевшие и неживые, как колодцы со стоячей водой, смотрели куда-то внутрь, не мигая. Пальцы исследователя сами машинально обхватили второго своего Коня за шею, как будто задушить хотели, и медленно, сонно перенесли на F6. Ему было уже всё равно, плевать, лишь бы всё это кончилось.       За спиной раздался резкий удивлённый выдох. Совершенно потерянный, ничего не понимающий Манабу ошарашенно переглянулся с Ютакой. Что это вообще было? Казуки просто не мог сделать такую идиотскую ошибку!       Уке сморгнул, не веря глазам. Точно по сценариям для новичков — Казуки завалился. Абсолютно тупо завалился! Впервые. Впервые за все эти чёртовы бесконечные партии, отыгранные ими в прошлом. Сузуки и Мацумото не любили шахматы, обычно они вчетвером играли в другие настольные игры, и только иногда, ожидая родителей в лаборатории, Казуки уламывал Ютаку сыграть с ним. От простого к сложному, партии становились всё более замысловатыми, Сатоо младший натаскивал юного наследника, тренировал для других, развивал его наблюдательность и логическое мышление, саму способность просчитывать на несколько шагов вперёд. И вот, сейчас, вместо простейшего решения надёжно защититься от чужого Ферзя, прогнать его, перекрыть кислород, он оставил лазейку открытой. На их глазах произошло нечто из ряда вон выходящее. Поддаваться было не в правилах этого человека, только не в этой игре. Как монохромная, выцветшая картинка, казалось, что Казуки вот-вот начнёт осыпаться истлевшими элементами на пол, потеряв целостность.       Кое-как собравшись с духом, Ютака выдавливал из себя с усилием по слову, начав описывать чужой крах вслух:       — F7. Белая Королева «съедает» чёрную пешку. Ты можешь забрать её своим Королём, но выхода нет, его голова полетит следом, после атаки моим Слоном. Шах и мат. Шах и мат, Казуки, — совсем севшим голосом закончил вампир. Он смотрел мимо бывшего друга, в полыхающие красные глаза паренька за его спиной. Нестерпимое желание попросить прощения именно у Манабу напугало даже самого Уке. Он не мог оторвать взгляда, зачарованно глядя в его алые, горящие ненавистью радужки, произнёс, обращаясь к Казуки:       — Издеваешься, что ли? Зачем поддался?       Сатоо устало пожал плечами и ответил хрипло, словно весь день до прихода вампира кричал или пил ледяную воду:       — Не знаю.       То ли жутковатый ступор обычно такого шумного приятеля-паяца, то ли немой упрёк оборотня, что-то заставило Ютаку принять странное, весьма неожиданное для себя решение.       — Хорошо. Я выиграл, но партию честной не считаю всё равно. Поэтому выпью тебя, Казу, если ты так хочешь. Только… — он перестал сомневаться, почти успокоился, скривился от отвращения к разыгравшейся комедии. — Только пусть он выйдет. Выйди, пожалуйста, мальчик…       Выплюнутое с презрением, хлёсткое, как пощёчина, это слово — «мальчик» — прозвучало так явственно по-сакураевски, что всех троих в комнате будто током прошибло. Очнулся испуганный Казуки, зажмурился от гадливости Юта, а Бу, кажется, оказался на грани помешательства — такая жажда убийства возникла во влажных дрожащих глазах. Но мышонок посмотрел на учёного, закусил губу и быстро выбежал из комнаты.       Слово было паролем, ключом от тайного чердака подсознания. Всё, что Уке Ютака держал под замком и прятал, вдруг получило свободу. Все эти потаённые мысли, чувства, уродливое, сдерживаемое годами страдание. Всё, что он никогда не произносил вслух, но оно скреблось в груди, вопило и просилось наружу.       — Ну, давай, кусай, — вымученно улыбнулся исследователь.       Уке медленно спустился с койки на пол, сделал пару шагов к сгорбленному парню в белом халате, лишь отдалённо напоминавшему знакомого ему человека. Это бледная тень Казуки, а не он сам, послушно развела ноги, когда Ютака требовательно указал на них пальцем, чтобы подойти ближе. Это бледная тень обречённо следила за тем, как друг детства, поморщившись, достаёт, надевает сначала одну, а потом другую перчатку, и только после решается прикоснуться. Именно тень, а не он, подумала, что отец и сын в чём-то очень похожи, и подняла глаза, когда в комнате прозвучал ледяной голос:       — Казу, ты всегда называл меня вегетарианцем, но был прав лишь отчасти… Я пил не только холодную кровь из бутылок, но и горячую из тела Юу. Тогда мы с тобой ещё не сделали его чудовищем, — Сатоо стал дышать чаще и глубже, так, что взбесившийся пульс бил по ушам Уке, как сошедший с ума гонг, но вампир всё равно продолжал спокойно, взвешенно, этот поток было уже не остановить: — А потом Юу пил твою. Куда он кусал тебя чаще всего?       Казуки невесело усмехнулся, взял кисть Ютаки, затянутую в чёрную кожу, в свою смуглую ладонь, чуть виновато опустил её и приложил раскрытой стороной к внутренней стороне своего бедра, рядом с пахом:       — Сюда, — Уке брезгливо отдёрнул руку. — Но он сто лет уже меня не кусает, с тех самых пор. Это продлилось один месяц, не дольше.       — Нет, туда не стану.       — Кто бы сомневался. Ты сам спросил, я не хотел… — Сатоо замер и замолчал, оборвав оправдания на полуслове, потому что пальцы в чёрных перчатках с силой стиснули его плечи. Ютака вдруг закрыл глаза, чёрные ресницы крыльями укрыли тени, и он прижался ко лбу Казуки своим, неестественно холодным.       — Снежка, — чуть ли не всхлипнул учёный.       — Молчи. Молчи и слушай. Первое, что произнёс этот изящный, мягко очерченный рот с плавными изгибами, резануло больнее скальпеля:       — Я не ненавижу тебя, не ревную, нет. Мне противно.       А дальше исследователь тоже смежил веки, изредка вздрагивая от особенно острых и холодных фраз, вслушиваясь, потихоньку, слово за слово, клетка за клеткой, медленно умирая от внезапных откровений:       — Мне противно, что ты не можешь и не хочешь отказать Сакураю. Противно, что ты спишь с человеком, который для меня всё в этой жизни. Противно, что ты любишь этого человека, а он тебя нет, но ты терпишь, бегаешь, выклянчиваешь, ложишься под него, как шлюха, гордость тебе незнакома, — Ютака перешёл на полушёпот. — Вся моя жизнь, весь я — это одна сплошная брезгливость ко всему. Моя квартира — стерильный белоснежный гроб, и это тоже противно, потому что едва я замечаю малейшее пятно, тут же судорожно начинаю его оттирать, будто боюсь, что грязь размножится, расползётся и испачкает меня, — вампир, не отрывая лба, не раскрывая глаз, стал аккуратно расстёгивать пуговицы на воротнике рубашки исследователя. — А ты, Казуки, ты сам пятно. Ты — грязь, которую не отмыть, и выбор ты сделал сам. Прикасаясь к тебе, я тоже чернею. Меня тошнит от этой мысли.       Уке обхватил его лицо ладонями, погладил, их губы почти соприкасались, но этот миллиметр между был непреодолим. Они дышали друг в друга, не видя друг друга, зажмурившись, впитывая вместе с выдохами: один — отчаяние, другой — омерзение. Украденные чужие эмоции скатывались с кожи, ползли вниз по ключицам отравленными мурашками. Когда последняя пуговица покинула петельку на уровне сосков, халат был приспущен, а ворот рубашки отвёрнут достаточно глубоко, так, что обнажил часть плеча учёного. Губы Уке переместились к уху Сатоо:       — Мне жаль тебя. Правда. И я готов, здесь и сейчас, проглотить часть твоей грязи, сделать её частью своего тела.       Он быстро прокусил нежную бархатистую кожу, хотел оторваться сразу, но не смог — сделал три глотка вместо одного. Казуки оказался вкусным. Забытое животное ощущение глушило и мысли, и брезгливость, всё глушило. Лучше бы его кровь была горькой, а не такой тёплой, чудовищно тёплой, медовой, как полевые травы, как сгустки солнца на языке. Ютака получал какое-то порочное удовольствие, понимая, что сейчас чувствует то же, что когда-то чувствовал Юу. Развратная мысль об опосредованном поцелуе проникла под кожу. И когда пальцы рефлекторно заскользили по спине Сатоо, чуть надавливая подушечками, пробуя, разминая напряжённые мышцы, Уке вдруг передёрнуло. Он резко оттолкнул парня, который уже был белым как мел. Глаза Казуки широко распахнулись, он откинулся немного назад, пытаясь найти опору, но опереться было не на что, даже Манабу не было за спиной. Паника захлестнула его. Пока Уке судорожно проводил пальцами по испачканным кровью губам и искал взглядом свою сумку, исследователь нервно залепетал:       — Постой, не уходи! Гостинец! Таке сладости надо положить…       Ютака покачал головой, подхватил портфель, расстегнул и ссыпал в него леденцы из стоявшей всё это время на койке коробки. Красные капельки в прозрачных обёртках стекли внутрь клубничным хрустящим дождём.       — Пойдёт?       Казуки бессильно, в изнеможении упал на локти и кивнул. Уке направился к двери, но неожиданно обернулся, словно решил договорить до конца, выжать всего себя досуха:       — Казу, скажи, как давно мы из друзей стали просто приятелями? — шелестящий вздох в ответ не был ему интересен. — Думаешь, после того случая с Юу шесть лет назад? Нет, гораздо, гораздо раньше. Тебе было пятнадцать, мне семнадцать, когда Ясу-сан скончался, а Сакурай взял тебя под свою опеку… — исследователь застонал. Его локти подогнулись, он больше не смотрел на фигуру в чёрном, уставился в потолок. Дверь скрипнула. Юта договорил уже в проёме:       — Ты даже представить себе не можешь, как долго меня рвало в одном из здешних туалетов после увиденного. Ты и Сакурай. Думал, умру от омерзения. И потом я ждал… ждал чего-то. Может, твоего побега. Или что ты придёшь ко мне или к Сузуки, попросишь помощи… Так сложно было поверить, а потом и привыкнуть к тому, что ты не придёшь. Разве не ты первый нас оттолкнул, Казуки? А на Акиру не злись, поверь, повода нет. Это моя роль, выбери объектом ненависти меня.       Вампир ушёл. Манабу вбежал в комнату на раздавшийся шум и грохот. Дёрганный Казуки с совершенно безумным взглядом сидел на той же койке, болтал ногами, как беззаботный мальчишка, и смеялся. По полу катались шахматные фигурки, чёрные и белые, вперемешку. А в углу валялась разбитая об стену на две половинки шахматная доска.