love is (no-no-no)

Джинён думает, что быть обычным человеком не так уж и здорово - забываешь то, что важно, помнишь, что несущественно. Какой смысл помнить цвет глаз продавщицы из супермаркета, но не помнить, чем пахло постельное белье в детстве? Со временем воспоминания стираются, бледнеют, некоторые исчезают вовсе и как бы кто ни пытался воскресить их в твоей памяти - это уже невозможно. Ложная память тоже хороша, чем дальше событие, тем выше вероятность того, что воспоминание о нём - всего лишь выдумка. И чтобы подтвердить или опровергнуть ложность своих воспоминаний нужен.. их свидетель.   - Хён, ты помнишь, - начинает Джинён, развалившись на своем пиджаке; трава под плотной тканью сминается, - как мы ездили на остров после окончания школы? Джинёну уже 27 и школа осталась далеко позади смутными образами из постоянной зубрежки, редких фестивалей и размытых очертаний лиц одноклассников. Кроме лица Джебома, конечно. - Да, - Джебом кидает найденный камень в воду, наблюдая за расходящейся от него рябью. Джинён хмыкает на лаконичность ответа Джебома и закидывает руки за голову, жмурясь на заходящие лучи солнца. - Ты ведь не спал тогда? Когда круги на воде исчезают, Джебом поворачивает голову к Джинёну и кивает: - Не спал. Джинён не знает, то ли смеяться, то ли плакать.   Джинёну семнадцать и он ничего не знает о жизни и даже о себе. Джебом лежит на животе - спит, вроде - рядом с ним на тонком футоне; простынь скинута к ногам неряшливым комом, майка задралась до подмышек. В соседних комнатах дальше по коридору спят родители в таких же узких комнатках - туристический сезон, ничего другого уже не найти, за окном зато гремят волны, а не неряшливая музыка из клубов. В лунном свете, проникающем в открытое из-за жары окно, кожа похожа на мягкое серебро. Джинён чувствует фантомное под пальцами - теплое, податливое, принимающее любую форму - тело Джебома. Он одергивает себя, накрывая руки простыней, и отворачивается к стене, чтобы не смотреть (не думать, не представлять). Жарко и мокро, пот стекает по спине, мерное дыхание Джебома ни капли не помогает расслабиться (нервы в тугой узел скручиваются где-то в животе и ниже). Хочется.. чего-то. Джинён со вздохом откидывает простынь и садится. Теплый ветер треплет волосы, но воздуха как будто всё равно не хватает. Если.. если Джебом проснется, Джинёну явно прилетит по почкам или куда там сонный Джебом достанет, но у него сон крепкий, его хрен добудишься когда надо. Но сейчас ведь и не надо, да? Джинён протягивает руку к его спине и подушечками подрагивающих пальцев проводит линию вдоль позвоночника, упираясь в резинку шорт. Джебом не шевелится и не сбивается с ритма дыхания: вдох на шесть счетов, выдох на пять с крошечной паузой между ними. Кость копчика плоская, жесткая, Джинён исследует её, переходя к тазовым костям - мощным, крупным, на которые хочется навалиться всем весом (прижать Джебома к полу, чтобы кожа к коже, чтобы чувствовать, как мышцы напрягаются, как бьется сердце под ребрами, его дыхание на лице). Джинён одергивает руку, словно ошпарившись, вытирает испарину на лбу и закрывает глаза. Да что с ним такое, черт побери. Он ложится на спину, горячий, словно температура под сорок подскочила, и думает, что это всё гормоны, наверняка. Не зря же им на половом воспитании все уши на эту тему прожужжали. Джинён медленно выдыхает через стиснутые зубы - пытается усмирить кипящее нутро, - в груди неприятно щекочет и надо бы выйти на улицу, а лучше вообще прыгнуть в море, чтобы остыть, но пол в коридоре скрипучий - не хочется кого-то ненароком разбудить.   Под спиной Джинёна всё мокрое, лежать неприятно, и он уже готовится встать, потому что невыносимо же, но в мгновение становится ещё жарче - Джебом перекатывается на бок и оказывается вплотную к Джинёну, даже касается ноги своим коленом. Его теплое дыхание на щеке зажмурившегося Джинёна. Пусть он спит, - молится Джинён, - пусть я тоже сплю. Но Джебом не шевелится, и его глаза на проверку оказываются закрыты (когда Джинён набирается смелости открыть свои). Его грудь вздымается и опадает, походя на волны за окном, и Джинён прижимает к ней ладонь. Под ладонью бьется сильно и ровно, Джинён скользит рукой на чуть влажную шею и сжимает, чувствуя пульс. Что я тво.. - успевает подумать Джинён, прежде чем мысли сносит к чертям, и целует губы Джебома. В голове шумит оглушительно - то ли волны, то ли давление, то ли дичайший страх, замешанный на остром возбуждении. Джинёна мотает от мысли к мысли, от чувства к чувству, пока он крадет чужой воздух из легких, проскальзывая языком между губ. Джебом весь как греческий бог, окутанный лунным сиянием, невозможно красивый, идеальный, словно созданный для Пак Джинёна. Такой невозможный, что Джинён даже не сразу замечает его руку у себя на пояснице. Джебом проскальзывает ладонью под футболку Джинёна, и там, где кожа касается кожи, всё горит. И Джинён думает, что там останется след, как божественное благословение или отметина дьявола. Он вздыхает-всхлипывает в губы Джебома; его потряхивает, приходится схватиться за Джебома, чтобы хоть немного успокоиться. И тут он замечает, что глаза Джебома всё ещё закрыты. Спит?.. - с сомнением спрашивает сам себя Джинён и, чтобы проверить это, откатывается немного назад - ладонь Джебома соскальзывает по боку. Велик соблазн толкнуть его, поцеловать снова, дотронуться, но на Джинёна вдруг наваливается такая усталость, что даже держать глаза открытыми - уже подвиг. Он укладывает голову на подушку, повернувшись лицом к Джебому, и закрывает глаза, уже сквозь сон почувствовав чужую ладонь у себя на щеке. Утром Джинён думает, что это ему привиделось, через месяц - что приснилось, а через год - что он это всё сам выдумал.   Выходит, не выдумал. Джинён всё-таки смеется, правда нервно немного: - Наверное, я был в тебя влюблен, - говорит он. - Наверное, даже сильно. Джебом кивает, что-то вроде "я в курсе", падает на спину рядом и вздрагивает, когда Джинён протягивает руку и касается родинок над его глазом. - Наверное, до сих пор. Джебом снова кивает и перехватывает его ладонь, сжимая пальцы своими. Джинён знает его так давно, но не может понять, это "я тоже"?