Совсем не кошачьи приключения

Превращение первое. Северус Снейп. 25.11.1995 Ох! Ох! Охохонюшки! Что же так плохо? Неужто скотч паленый? Да я и выпил его всего два глотка, да ещё и льда накрошил полстакана… Свинцовой тяжести голова, веки, будто склеенные заклятьем Вечного Приклеивания, а во рту… кажется, заползшие туда мыши решили устроить там семейный склеп, но вот беда – бальзамировать своих мёртвых ещё не научились. С трудом оторвав от пола руку, я потянул её к лицу и принялся разлеплять глаза. Стоп! Откуда у меня руки? Не вспоминая о похмелье, я подскочил и, не помня себя, заорал. Что я делаю в коридоре, на полу, одетый в один старый ботинок, который упрямые хогвартские эльфы не хотят выбрасывать? И вообще я кто? Последние мои воспоминания ясно говорили, что я был и остаюсь котом, но вот мои глаза мне говорят нечто совсем иное: две тощие ноги повышенной утеплённости, гениталии, впалая грудь с парой сосков не могут принадлежать никому, кроме человека. И мысли куда интеллектуальней, чем у какого-то кошачьего – синтез эн-метил-альфаметилфенилэтиламина могу рассказать без запинки и даже пару картинок нарисовать. Пока я разглядывал себя прямо в коридоре, из-за ближайшего угла мне на встречу вышел студент. Ой, мамочки! Слизеринец, седьмой курс. Роди меня обратно! У которого я должен этим утром принять задолженности по двум темам. Катастрофа! Он вылупился на меня, как на мантикору в чулках, я – на него точно также. Эта битва взглядов могла длиться очень долго, но, видно, что-то он себе надумал, потому что вдруг опустил вниз свои бесстыжие гляделки и, зардевшись, сказал: - Доброе утро, профессор! А я к вам шёл… так спешил, так спешил, что даже душ принять не успел… - и он мне томно улыбнулся. Мой мозг работал на пределе своих возможностей, обдумывая, как выбраться из столь компрометирующего положения. Не хватало, чтобы мне приписали развратные действия на рабочем месте, пусть даже и с совершеннолетним студентом. - Тогда прошу пройти ко мне… - просипел я, пропуская озабоченного негодника вперёд, чтобы он не сбежал. И всё же кем был тот, приснившийся мне кот? А если это всё-таки я? И что, если дверь моих покоев меня не признает? Сколько ещё мне быть человеком, пока развеется столь странное колдовство? Но я зря переживал: после лёгкого касания дверь распахнулась настежь. Итак, всё же это был всего лишь сон. Дурной сон! А всё, что произошло дальше – чья-то идиотская шутка! И я даже представляю, чья – не зря, ох, не зря мне снились эти две рыжие бестии. Что ж… они могут уже сегодня паковать свои вещи, а резюме я им напишу такое, что их даже дрессировщиками троллей не возьмут! Но месть – это потом, а сейчас у меня была другая проблема: мой студент, осмотревшись и выбрав своей целью мой диван, уже развязывал форменный галстук, облизывая губы и глядя мне в глаза. Этого только мне и не хватало! И где моя волшебная палочка? На обычном месте её не было, но, Слава Мерлину, за книгами у меня был маленький тайничок, где дожидались своего часа её незаконные товарки. Выбрав первую попавшую, я погрузил студента в сон. Он так и застыл: с пальцами в узле галстука и широко расставленными ногами. Вот они, времена и нравы! Я бы в свои семнадцать ещё поостерегся демонстрировать такую искушённость своему профессору, даже если он знает меня как облупленного. Но стоило заняться собой. Заметив, что моей рабочей мантии тоже нет на своём месте, я немного растерялся, но решив, что эльфы могли забрать её в чистку, потянулся к запасной. В зеркале отразился мужчина, высокий, худой. Однако ему, зеркальному, не мешало бы разогнуться, помыть лицо, а особенно волосы, и избавиться от щетины, которая росла почему-то пятнами. Ладно – щетина, но не умыться, не вылизать уши и всю шерсть на загривке? Стоп-стоп-стоп, опять эти «кошачьи» мысли… не стоит им поддаваться! И спустя четверть часа я, мурлыча себе под нос что-то на редкость бессвязное, уже намыливал голову шампунем, одним из батареи средств гигиены, которые мне дарят на все праздники, типа Рождества, Пасхи и конца учебного года. Некоторые особо бесстрашные и на день рождения присылают. Конечно, моя «собирательная» натура, бережно относящаяся даже к старым и потрёпанным вещам, не смогла выбросить всё то, за что плачены деньги – и, если они чужие, тоже – и за все шестнадцать лет преподавания у меня собрались приличные запасы разных косметических средств. Смело можно было открывать магазин. Перед такой грязью, что мне ещё предстояло отмыть от собственных волос, пасовала даже моя нелюбовь к воде. О спящем на моём диване мальчишке я вспомнил, когда вычистил зубы до белизны снега, вымыл и высушил шевелюру, которая оказалась на удивление густой – при её-то состоянии до ванны – и облачился в новую мантию, бережно хранимую уже лет пятнадцать. Что сказать – в чистую голову приходят и кристально чистые идеи. Поэтому едва сняв с мальчишки навеянный сон, я изрядно подчистил ему память – необходимо и об авторитете думать. Негоже потом выслушивать побасенки, что, мол, профессор зельеварения, экспериментируя, растворил всю свою одежду или, не приведи Мерлин, что возвращался с оргии Пожирателей Сливок… тьфу ты, Смерти, забыв одежду! Впрочем, моё личное наблюдение подтверждало, что я, поскольку интеллектуально развит, не смогу вообразить такого, что постучится в головы всяких тупиц – наверное, в мозгах есть какой-то компенсирующий механизм, позволяющий дуракам выжить. А поэтому я внушил мальчишке, что он на нервной почве упал в обморок в моём кабинете и отправил его к мадам Помфри. Надеюсь, он не заметит, что в своих воспоминаниях вместо классной комнаты оказался в личных покоях преподавателя… К завтраку, при всём моём насыщенном утре, я как раз успевал к кофе. Кофе мои коллеги, конечно, уже выпили, однако меня больше волновали сливки – их почему-то хотелось до дрожи в коленках. Как и яичницы с беконом. В Большом зале царило праздничное оживление, хотя до Рождества ещё оставался целый месяц. Конечно, мои коллеги вели себя куда приличнее, но и у них проскакивало то нездоровое, на мой взгляд, возбуждение, какое могут себе позволить или малыши, или маразматики. Впрочем, оглядев парочку Альбус-Минерва, шепчущихся так, словно вокруг них ни души, я вспомнил о высказывании: «чем старше мы, тем разум наш моложе…», правда, не помню, откуда оно взялось. Наша бравая «Кошка», шепча на ухо директору с заговорщицким видом, вдруг вытаращилась и вскрикнула. Естественно, забывая о бедном слухе Альбуса. Может, он и хотел возмутиться столь странным поведением коллеги, но она схватила его за голову и повернула лицом ко мне. Как по команде зал затих – сотни глаз устремили свои взоры на меня, словно вместо меня на завтрак пришёл директор Диппет собственной персоной или кто-то ещё из давно почивших. - Северус? – пискнул некто из коллег, вероятно, самый храбрый. - Нет, ну что вы! – паясничал я, присаживаясь за стол и завладевая вожделенным молочником. – Его Высочество, принц Гамбурский! – закончил я зло, замечая, что яичница сгинула в бездонных утробах преподавателей. И бекон почил там же. Нетронутой на столе оставалась только овсянка и пара примятых булочек. Пока я давился булкой, запивая её невкусность сливками прямо из молочника, никто в зале так и не отвёл от меня глаз. Да и не то, чтобы не отвели глаз, никто даже не шелохнулся. Я уже почти поздравил себя с приобретением взгляда василиска, как отмерла Минерва: - Северус, ты с этой причёской такой хорошенький. Так бы и затискала… о, боюсь, ко Дню Святого Валентина ты получишь больше всего шоколада… - Обойдусь… - я слизал с носика молочника последние капли сливок, потом широким движением языка уничтожил «молочные усики», наверняка оставшиеся на моём лице – чем шокировал не только коллег, но и Альбуса – и, стряхнув крошки с пальцев, решительно пошёл к выходу. Из зала я всегда выходил через боковые двери. Причина такой популярности у меня именно этого пути крылась в следующем: в отличие от всех остальных тут был небольшой порог, о котором многие студенты, увлечённые праздной болтовнёй или книгами, коим точно в столовой не место, попросту забывали и, естественно, то растягивались во весь рост, набивая себе синяки, то пытались пробить своими чугунными лбами казённые двери, сквернословя ещё в полёте. И кем, я спрашиваю, тут нужно было бы быть, чтобы не снять пару или десяток баллов с конкурирующего факультета? То, что Мерлин прописал! Уже предвкушая сладкий, но чересчур краткий миг торжества, я выплыл из зала и усмехнулся: на пороге, всхлипывая и разглядывая сбитую до крови коленку под задранной штаниной, сидел первокурсник с барсучьего факультета. Вокруг него рассыпались конспекты и книги, испачканные разлитыми чернилами. Было непонятно, что он оплакивает в первую очередь: домашнее задание, исчезнувшее под сплошным, синим пятном, или всё же раненную ногу. Вот тут бы подойти, скривиться якобы на заляпанную форму и снять баллов пять за ненадлежащий вид. Но тут мальчишка поднял зарёванное лицо… Как-то мы привыкли, что умиление вызывает красивый ребёнок. Тут ни о какой красоте или даже симпатичности речи не шло: распухшие веки, сопли из носа и дрожащие губы. А ведь умилял, негодник. И прежде, чем моя сволочная натура взяла верх над вполне себе человеческой и отзывчивой, я словил себя на том, что уже отчистил маленькому плаксе его книги, конспекты, форму и даже лелеемое задание, оказавшееся предназначенным мне, и уже сидел рядом, осматривая пострадавшее колено. Колено – это как-то грубовато для детской коленки с трогательными ямочками. Дети – вообще трогательные создания… пока мелкие… и если ты не их учитель… но когда они смотрят вот так: широко распахнув круглые глазёнки и чуть-чуть всхлипывая, забываешь обо всём и делаешь глупости. Вот я не могу объяснить, почему, глядя на далеко не самого красивого и умного студента, заклинанием продезинфицировал рану, наложил заживляющее заклинание и, когда мальчишка вскрикнул – ранку защипало магией, чмокнул пострадавшее место. Такие взгляды, каким одарил меня этот барсучонок, нужно запретить. Легко, когда в глазах мальчишки я отражаюсь чуть ли не ангелом, присланным небесами ему на подмогу, окрылиться и наделать ещё чего-то такого да этакого. И целование коленок первокурсников – далеко не самая большая дурость, на которую я способен. На осторожное покашливание я взвился с места и, наказав маленькому негоднику навестить мадам Помфри, постарался сделать вид, что всё, что тут произошло, для меня обыденно до зевоты. Но Альбус, а его хитрые глаза были красноречивей любых слов, лишь напомнил, что этот день я планировал провести куда плодотворней – пополняя мою коллекцию трав и плодов, которая существенно сэкономит средства школы на ингредиенты. Я поскорее ретировался, но чувствовал, как его взгляд задумчиво провожает меня к выходу из школы. Надеюсь, он не подумал, что я какой-то шпион… м-м-м, таки – да… Пожиратель… тоже обо мне… короче, в общем, какой-то посторонний человек. И по возвращению меня не будет ждать чай с Веритасерумом и бригада авроров… в худшем варианте – целителей из отделения неисправимых травм… За порогом раскинулся целый мир. Как-то раньше этого не чувствовалось, а в тот момент, словно древние стены перестали давить своей каменной твердыней. На душе стало легко и спокойно. Я шёл по лесу, помахивая котомкой, изредка вспоминая, зачем у меня в руках нож и что я вообще должен делать в этой глуши. Тогда я осматривался и начинал копать под первым попавшимся кустом, выдирал корни, первые, что попадались, и совал, даже не присматриваясь в общий мешок. Это могла быть как обычная трава, так и что-то вполне нужное для зельеварения. Воздух был напоён сыростью. Эх, сейчас бы в кресло у камина, кружку молочка, и чтобы воздух дрожал в горле от удовольствия. «Что за мысли?» - пристыдил я сам себя. – «Вот начнётся пора простуд – взвоешь от цен на корень лопуха или лапчатки!». Пришлось взять себя в руки. Любование по-осеннему облачённого леса отошло на задний план, а я всё чаще присматривался, какая былинка мне пригодится на ингредиенты, надеясь найти ещё не вымокший хмель. Я так увлёкся, что заметил, как пролетел день лишь, когда в почти полной темноте зацепился мантией за куст шиповника. Тогда и желудок напомнил, что неплохо было бы позаботиться и о нём, а не только о бюджете школы. В лес я забрёл далековато. По крайней мере, мне показалось, что добреду я к Хогвартсу разве что к рассвету. Однако моя интуиция и чувство направления быстро вывели к школе. «И тут от неё не скроешься… хотел бы заблудиться – не вышло бы…» И на сей горестной ноте под аккомпанемент бунтующего желудка я и впорхнул в школу. В коридорах царила тишина. Значит, ужин я ещё не прошляпил: даже ночью не бывает такой звенящей тишины, как во время очередного приёма пищи. В конце концов, шалости требуют серьёзных расходов сил, а пошалить в этой школе любит каждый. Не исключая директора. Почистив себя заклинанием, я предстал пред светлые очи начальства, коллег и учеников. Но выслушивать дифирамбы моей сегодняшней «красоте» мне было недосуг – на столе преподавателей очень быстро исчезали пышущие жаром котлетки, только от запаха которых у меня был полный рот слюны. Поэтому затолкав вполне себе увесистую котомку под стол, я уселся с краю, что признаюсь честно, терпеть не могу, но любителей котлеток тут дюжина, а вот их, этих самых румяных и поджаристых, как кот наплакал. И не мудрствуя лукаво, я пододвинул блюдо с котлетами поближе и, не обращая на шипенье Минервы: «Северус, поимей совесть!», я отсыпал себе от души. - Хоть бы постеснялся… - пробормотала Синистра, следом отсыпая себе львиную долю оставшегося, боясь, что потом уже не будет. А ей ещё подругу кормить, которая, к слову, постоянно опаздывала. Я лишь фыркнул. А чего стесняться? Совести? Так она у меня так поиметая, что эту калику перехожую я уже давно и в расчёт не беру. Попробуйте послужить двум диаметрально противоположным лагерям верой и правдой, да ещё и так, чтобы никто не догадался о твоей роли. Поневоле пустишь на колбасу первое, что запротестует. А обычно это и есть совесть. Так что моя давно уже пала смертью храбрых в нелёгкой борьбе Добра и Зла. И я обязательно помяну её кубком, до краёв наполненном... нет, этим я поминать свою родную совесть не стану. Ну что это такое? Пить кровь овоща, из которого порядочный волшебник должен делать кареты для прекрасных принцесс, это кем же надо быть? Эх, молочка бы мне… молочка… ладно, вода тоже сойдёт! И я, облизавшись, воткнул вилку в первую на сегодня котлету, а нож приготовил для придания моему голоду цивилизованного облика, хотя проще было вгрызться в котлету зубами и покончить с ней за считанные секунды. Увы-увы и увы на мою голову! Почему трепетная лань – моя память не удосужилась напомнить мне, несчастному, за что я так не люблю сидеть с краю? Ответ прост и незатейлив, как ростбиф с кровью: потому что в Хогвартсе есть Хагрид! Мало того, что он топает, как стадо кентавров в сезон гона, ест, подъедая всё съестное на столе преподавателей, и постоянно опаздывает, а потом пробирается, отдавливая ноги, руки и хвосты, так он ещё и горланит, как Иерихонская труба. От вопля, который у него должен изображать радостное приветствие и пожелание аппетита, я подпрыгнул на стуле и нож, удерживаемый правой рукой, полоснул по моей левой руке. Конечно, Хагрид извинялся, потому что если бы он так и продолжал сеять разрушения и вдобавок забывал извиняться, его давно бы причислили к свите незабвенного Тёмного Лорда, а так – просто патологически неуклюж. Презрительно взглянув на нашего лесника, показывая, где я видел его сбивчивые, хотя и искренние извинения, я задрал вспоротый рукав мантии и осмотрел зону бедствия. Кровь, конечно, не преминула показать, что она таки есть и красная, как у всех, но рана не казалась столь глубокой, чтобы я бросился в Больничное Крыло, забыв о котлетах, на которые так жадно, не таясь, поглядывали мои коллеги. Ну, что ж… напросились сами! Должно быть, школа ещё не помнила поступка на трапезе, который мог посоперничать с моим по дерзости и неучтивости – я высунул язык и принялся зализывать рану. Признаюсь, процесс меня увлёк настолько, что лишь полностью отчистив кожу от пролившейся крови, я смог достать палочку и залечить порез. К тому времени за столом оставались считанные преподаватели – как я понял, те, кто обладал хорошим иммунитетом к подобным зрелищам и крепкими желудками. Собственно, я уговаривать остаться никого не собираюсь, ведь это мой личный закон джунглей: чем меньше желающих на сладкий кусок, тем больше достанется мне. И, улыбаясь немного шире, чем позволял себе обычно, я, наконец-то, приступил к котлеткам… В свои комнаты я возвращался полностью сытым и довольным: в одной руке – котомка с корнями, которые, конечно, стоило разобрать сегодня, но что-то лень, а во второй – бумажный пакет с ветчиной и сыром, милостиво предложенный мне Альбусом. «Я же вижу, мой дорогой мальчик, как ты проголодался, целый день гуляя по лесу…». Впрочем, я и не думал отказываться – мало ли ночью чего захочется. На пороге своих покоев я сладко потянулся и ввалился внутрь, на ходу расстёгивая мантию. Сон-сон-сон. Это всё, чего я хотел в тот миг. Правда, этот миг прошёл очень быстро: на диване, где с утра выстояла моя порядочность, спал… я. Я даже ущипнул себя на руку – а вдруг бред? Бред развеяться и дать мне, наконец, отдохнуть не пожелал. Как говорил кто-то из великих: «Если вы ущипнули себя, а призрак не хочет рассеиваться – ущипните призрака». Я успел только дотронуться, как меня накрыло чем-то чёрным и плотным, словно это рухнул Хогвартс и погрёб меня под собой. От неконтролируемого ужаса я заорал. -оОо- - Кто здесь? – спросили рядом, и я умолк, уже подозревая, что во что-то успел вляпаться. И точно, чьи-то большие руки меня выпутали из чего-то тёмного, что я ошибочно считал потолком, а оказалось всего лишь тряпкой. На меня снова смотрел тот самый двуногий, что бросался в меня ботинками. - Я не понимаю… опять ты?.. - пробормотал он и сел на диван, не выпуская меня из рук. Понимая, что бросать, пинать и ругать меня в сей момент не будут, я повернул голову: на полу большим чёрным пятном лежала тряпка, возле неё – пара брошенных ботинок, набитый мешок, и пакет, в каких моя подопечная таскала мне из кухни всякие вкусности. - Это ты всё мне? – кажется, я заметил в его глазах смешинки и заурчал, бодая головой его поднесённую ко мне ладонь. В конце концов, я – ласковый и нежный зверь. – Ну, спасибо. А тебе, наверное, уже пора?.. Он поскрёб меня под подбородком, отнёс к двери и отпустил, напоследок прочесав шерсть от шеи до основания хвоста. Я задрал хвост, громко мяукнул на прощанье и пошагал, мечтая поскорей добраться к своему любимому креслу в гостиной, что высоко в башне. Кажется, я заслужил немного отдыха… Конец POV Живоглота.