Совсем не кошачьи приключения

Превращение третье. Альбус Дамблдор. 27.11.1995 Каковым ни было бы утро, а в старости все пробуждения превращаются в праздник. Ты рад не тому, что ломит поясницу на дождь, и не тому, что трясутся руки, а зрение слабеет день ото дня, а тому, что вообще проснулся и можешь встать, позлить некоторых в этом мире кажущимся ещё крепким здоровьем. За окном ещё темно и тихо, так что есть время выпить чаю с бисквитами и просмотреть бумаги из Министерства. Всё-таки стариком быть невыгодно – из-за постоянной бессонницы приходится работать больше. Но зато и чудаковатые поступки прощают гораздо охотнее. «Что с него взять – маразм!» - шепчутся за спиной члены Попечительского совета и даже иногда преподаватели, думая, что ко всему букету у меня прогрессирует старческая глухота. Фигушки вам, дорогие мои! Ни с маразмом, ни с глухотой я пока дружбу не вожу. А если хотите проверить – может, поупражняемся в магических науках? В этом со мной готовы соревноваться только дети, а что за радость ткнуть их в отсутствие опыта и маленький пока ещё багаж знаний? А зрелые маги не спешат выставлять себя на осмеяние. Эльфы давно уже выучили моё расписание, поэтому мне долго звать не пришлось, и чай на столе появился почти сразу. Как и свежайшие бисквиты с малиновым вареньем – одна из немногих радостей для старика. Впрочем, бисквиты меня уже не соблазняли поджаристыми корочками – пришло время для сливочной помадки. И почему я думал, что не люблю её? Это же два в одном: и сливочно, и сладко! Фоукс настороженно поглядывал со своего насеста: обычно стоит мне зажечь свет, когда за окном ещё темно, он с недовольным возгласом поворачивается ко мне задом и прячет голову под крыло, а тут – сверлил меня пристальным взглядом, который я бы описал, как весьма подозрительный. И вся его поза говорила: не подходи – улечу! Выдрать бы тебе весь хвост, курица недощипанная! И это была не единственная странность этого утра: бумаги, которые я сложил вчера во внушительную стопку «на просмотр», венчала писулька на обрывке пергамента, написанная моим – без сомнения – почерком: «Вернусь к вечеру. Просьба: 1) к Министру Непростительных не применять, 2) Северуса слушать спокойно, кивать, 3) Минерву поить чаем, 4) Гарри на порог не пускать». Я рассмеялся от собственной выходки. Вот же я – затейник! Иногда никто так не поднимет настроение, как ты сам. Посвятив всё утро Министерству и переписке с Попечителями, которые через одного возмущались нерациональностью использования ингредиентов для зелий и продуктов питания, словно я в силах заставить студентов меньше взрывать котлы и больше есть, я закончил с самыми срочными делами. Отделавшись общеуверяющими в дружбе и преданности фразами я, наконец, потянулся до хруста в спине. А часы на стене показывали время завтрака. Взявшись за ручку двери, я глубоко вздохнул и привычно растянул губы в улыбке: негоже, как Северус, портить всем настроение с утра одним только видом. Но тут дверь рванули снаружи, и я нос к носу столкнулся на пороге с Минервой. Надо сказать, Минни выглядела как-то нетипично: куда-то запропала её королевская осанка, аккуратный узел растрепался. Не иначе перелюбовавшись звёздами в кошачьем обличье, она забыла о своей спине, которая постоянно напоминала о приближении зимы ломотой и болями в самый неожиданный момент. - Альбус, помоги! – и она всучила мне в руки склянку с мазью. По походке, которая была как никогда далека от достоинства и изящества, я понял, что мои умозаключения снова попали в точку. - Минни, дорогая, а может, лучше у Северуса попросить? – начал я осторожно, подозревая, что средство, которое всучила мне моя помощница, к магическому миру имеет косвенное отношение. Но нет – надо знать, откуда родилось упрямство профессора МакГонагалл. Увы, не только факультеты враждуют между собой – я год за годом бьюсь над разрешением этой напасти, но пока проигрываю – это нездоровое соперничество добралось и до деканов. Возможно, будь Минерва не так азартна, а Северус – терпимее, и всё это выдохлось бы быстрее, чем началось, но… темперамент Минни был подобен вулкану, а упрямство зельевара – сродни ослиному. Мне даже иногда кажется, что упрямство Гарри Поттера – гены нашего Северуса. Даже Джеймса, а уж он тоже, бывало, упирался рогами, я умудрялся уговаривать меньше чем за четверть часа, а вот для моих мальчиков – тратил никак не меньше пары недель. И думаете, я не знаю, похабники, как извращаются невинные обращения к моим подопечным? Мол, что я так привык в борделе своих любовников называть, вот и в школе так говорю, чтобы не переучиваться. Стыд и срам на столь развращённые умы! Что Северус, что Гарри для меня мои любимые подопечные (самые проблемные, по-видимому, всегда самые любимые), перед которыми я виноват: жизнь усложнить – усложнил, а ничего, что это бы искупало – не сделал. Ну да ладно: в завещании я выделил каждого из них: Северус получит индульгенцию, которую я кропотливо собирал по крохам, чтобы оправдать его ошибки молодости и дать ему построить жизнь заново, а Гарри – семью, строптивую, мрачную, носатую, но я, думаю, он всё-таки её оценит… когда первая истерика сойдёт на нет. А чтобы они не сбежали от своего счастья, я и дом свой отдам им в наследство. Без права продажи, конечно. Аберфорт со мной согласен – жить в том доме, где для нас скопилось больше горечи, чем приятных воспоминаний, ни я, ни он не хотим. А он ветшает… скоро зарплаты преподавателя не хватит вернуть ему презентабельный вид… Но вернёмся к нашим деканам. Результатом их непрекращающегося соперничества стали обиды за снятые баллы, извечные подначки и даже одинаковые вкусы за обедами: один тянется за отбивными – второй тут же устроит целое представление, чтобы этому помешать. А после недавней стычки из-за первокурсников они вообще перестали нормально общаться. И теперь Северус втихую трансфигурирует колченогие табуреты и дырявые одеяла, а Минни творит себе зелья сама. Из подручных, так сказать, средств. Попытка их помирить за чашкой чая привела лишь к одной разбитой чашке и одной облитой физиономии… точнее: вся жидкость предпочла долететь до Северусового выдающегося носа и осесть там. Но наш зельевар очень болезненно воспринимает все покушения на его нюхательный аппарат, а посему теперь между этими двумя смертельная обида и… дисциплины врозь. Мадам Помфри тут лучше и не поминать – к ней Минерва всё равно не сунется – Больничное Крыло снабжает зельями всё тот же Северус. - Ни за что! – как отрезала Минни, задирая мантию и обнажая заклинившую спину. – Мажь скорее – у меня сегодня первый урок! Эх, была – ни была! Я сунул палец в мазь и поднёс его в носу. Маслянистая субстанция пахла непривычно. - Минни, а где ты его взяла? – страшнее маггловского препарата могла быть лишь жажда приключений профессора МакГонагалл, которая резко вспоминала, что зельеварение она учила и даже получала по нему приличные отметки. - Да, мне Филч посоветовал… даже… вот – поделился. Мажь, Альбус, я бы хотела ещё и позавтракать. Я вспомнила, что как ты расхваливал магглов, и решила попробовать… О, Мерлин! Неужели в её светлом разуме это одно и то же: сладости и лекарства? Шоколад, чьим бы он ни был: магическим или маггловским, мне не сожжёт кожу на спине, не вызовет аллергию и не испортит печень! Но вдруг, глядя на доверчиво подставленную спину и маслянистую мазь в открытой склянке, я подумал, а зачем, собственно, я её отговариваю? Северус, конечно, мужчина упрямый и несговорчивый, но сердце у него – что надо: не даст умереть любимому сопернику! И я уверенно принялся растирать субстанцию по узкой спине Минервы. Маггловское средство тут же таяло и словно исчезало, а ладони неприятно липли и жгли. - Сильнее, сильнее мажь! – командовала Минерва, подстёгиваемая муками голода. Ещё бы: полночи разгуливать в анимагической форме – неудивительно, что она так проголодалась. И я по третьему кругу измазал ей спину маггловским средством, про себя рассуждая, что не зря мазь жжёт руки и тает. Ой, не зря! Но жалеть об этом буду уже не я. - Спасибо, Альбус, ты настоящий друг! – выкрикнула декан Гриффиндора уже на пороге моего кабинета, по-девчоночьи спрыгивая и скача по ступенькам. Я же скрупулёзно отмывал руки от мази – чересчур навязчивым и противным мне казался этот искусственный запах грозы. - Быстро, однако, – удивился я, но скакать вслед за Минни не стал – голод я приглушил помадкой и чаем. Да и не к лицу директору школы прыгать, как влюбленный книззл по весне. В Большом Зале все места были уже заняты. И в кои-веки преподаватели не уступали студентам, сметая все съестное со скоростью полёта метлы. Минерва с Северусом как обычно уже успели сцепиться, вырывая из рук друг друга блюдо с пирожными. Я кивал на приветствия учеников и преподавателей, наблюдая за схваткой «титанов», которые, к тому же, старались выглядеть достойно в глазах учащихся. Их схватка могла продолжаться не один час, поэтому я отвлёкся и на других своих подопечных. Что поделать, директор школы просто обязан держать в поле зрения всех. Даже таких чудиков, как Вектор и Синистра. «Профессор Вектор, мэм!» - обычно обращались к профессору нумерологии студенты, а парни, наверняка, видели её в своих ночных бденьях, выдыхая заветное: «Септима». Интересно, как долго она оставалась бы предметом их воздыхания, если бы они узнали, что Септима на самом деле Септимус. Его чистокровная мать так хотела дочурку, что новорожденного сына буквально засыпала платьями и бантиками. Никто и никогда не видел Септимуса в мужской одежде, только приталенные женские мантии и аккуратный макияж на лице. И вот результат: парень уже с десяток лет сохнет по Синистре, ради неё дал себя уговорить преподавать, а никак не может признаться в своих чувствах. Вот и сегодня: трогательно ухаживает за Авророй, подкладывает ей сочные кусочки и томно вздыхает, ничего не говоря. В виду пола Аврора даже считает, что они – лучшие подруги, а Септимус её и не разубеждает. Глупыш! Будем решать проблемы по мер их появления, а сейчас, если честно, меня больше заботят воинствующие деканы. Они всё ещё рвали злосчастное блюдо из рук друг друга. Как же мне надоел этот балаган! Но не успел я поднять палочку, как зельевар отвлёкся на стол своих подопечных, и край блюда выскользнул у него из пальцев. Сжав зубы, Северус плюхнулся на стул, одарил соперницу злющим взглядом и отвернулся якобы отвлекаясь на свой чай. С боевым кличем индейцев-апачи Минерва подняла отвоеванное блюдо над головой поверженного врага, победно всовывая в рот одно из пирожных и с причмокиванием его жуя. На её высоком лбу блестела испарина. Я же наблюдал за своей помощницей, размышляя, почему мне приписывают впадение в детство, если на лицо выходят претенденты совсем иные. Но понемногу её челюсти замедляли своё движение, а испарина медленно превращалась в тонкие ручейки пота. Блаженная улыбка от уха до уха гасла, а вот глаза, и так слегка выпуклые, вытаращивались ещё сильнее. - Минерва, дорогая, с тобой всё в порядке? – я уже успел предположить, что разозлённый не на шутку Северус припас коллеге какой-то неприятный сюрприз в выпечке, но он так же недоумённо рассматривал меняющиеся состояние профессора трансфигурации. Это даром, что он – великолепный Окклюмент: мимика его лица богата и откровенна. Однако дальнейшее повергло в изумление всех: профессор трансфигурации выронила трофейное блюдо, рассыпав по столу преподавателей желанные многими пирожные, и почти по головам рванула к выходу с зала, сопровождая свои странные прыжки и ужимки тоскливым, кошачьим воем. Воем, который даже у припозднившейся на завтрак помощницы Министра, Амбридж, вызвал смазанную улыбку. Хотя у этой дамочки такую улыбку вызывает любая неприятность коллег по преподаванию. - Вашу дорогую Минерву блоха укусила? – кокетливо поинтересовалась она, даже, вероятно, не предполагая, что её шутки балансируют на грани пристойности. – Судя по прыжкам – под хвост! Неожиданно взвился Северус и, склонившись почти над самым ухом Амбридж, прошипел: - Зато на вас даже блоха не позарится! – вылетел следом за Минни. Кажется, бросать в трудной ситуации злейшего врага Северус не собирался. - Вашего мальчика, Дамблдор, давно пора было выставить из Хогвартса без выходного пособия… - проверещала мне в ухо заместитель министра и протянула руку за упавшим на стол пирожным – остальные уже растащили другие преподаватели. А на это, упавшее в соль, никто не позарился. - Тогда кто спасёт вас своим волшебным снадобьем от очередного пережора, Долорес? – я вылил в чашку сливки из молочника и, блаженно жмурясь, отпил. – Может, наш дорогой Корнелиус? - Неужели вы его только ради микстур держите? – неприятно осклабилась министерская работница. – А как же грязные подробности ваших отношений на заре его карьеры? Говорят, вы его выделяли особенно… ах, если бы попечители знали, кто руководит их школой… - А они знают, но для них несомненным сюрпризом будет ваш стиль работы: собрать непонятно где похабные сплетни и выдать их за достоверную информацию. Или вас так работать научили в нашем министерстве? Амбридж с клокотанием закипевшего чайника вскочила и унеслась с такой скоростью, словно все гримы округи неслись за нею. Наверняка, строчить очередной донос Фаджу. Терпеть эту дамочку, нужны подчас железные нервы. А может и не надо терпеть? Пришлось сделать вид, что под ногами у меня что-то невозможно интересное, а самому позвать домовика. Выслушав мои пожелания, высказанные заговорщицким шёпотом, он трижды радостно кивнул и исчез. А я улыбался в предвкушении шалости. Гонг разогнал учащихся и преподавателей по классным комнатам и лабораториям, а мне напомнил, что шалости шалостями, а работы и забот меньше не стало. Но, как оказалось, мисс Амбридж слишком соскучилась по мужскому вниманию. Не успел я сесть за стол, как прямо передо мной на стол упал свиток пергамента карамельно-розового цвета и перевязанный лентой потемнее. Значит, всё же донос. Никогда за мою долгую жизнь не читал доносов – хоть на старости лет узнаю, как они выглядят… Добрый день, господин Министр! Вот, значит, как нужно начинать доносы! С лести. Потому что все, даже сам Фадж, понимают, что он – кто угодно, но не Министр! Скорее – паяц на ниточках! Довожу до вашего сведенья, Корнелиус, что в этой школе творится непонятно что… И всё это она успела рассмотреть за пять минут завтрака? Преподаватели ведут себя, по меньшей мере, неадекватно, а директор, то ли и прям выживший из ума, то ли под таким же «допингом» потакает их выходкам, которые кроме как позором должности преподавателя магической школы и назвать сложно... Может, попросить у Северуса зелье Помех и тогда посмотрим, кто будет неадекватен? А впечатление как от маразма так вообще станет всеобъемлющим! Стоило на несколько дней покинуть школу, как из респектабельного заведения она превратилась в какой-то бедлам. Что же я так сурово с женщиной – она, можно сказать, жизнь положила, чтобы поднять школу из руин?!! А мы тут, так – лимонными дольками балуемся! Нужно срочно что-то делать! Дамблдор скоро доведёт эту школу до ручки своим фаворитизмом! За своими любимчиками он не замечает ни хамства, ни саботирования прямых обязанностей. Правду говорят, что увлечения в таком возрасте чреваты… Вот так и рождаются сплетни – Северуса моим любовником ещё не называли. То ли из-за моего почтенного возраста, то ли из-за его нестандартной внешности… но всегда бывает первый раз! Хотя меня больше не это волнует, а неуёмная жажда деятельности нашего профессора ЗОТИ! Хуже идиота может быть только идиот с инициативой – это как раз о нашей инспекторше… Наверное, пришло время не только читать доносы, но и самому его написать – надеюсь, Корнелиус оценит мой скромный труд… Как сложно что-то делать в первый раз: выпить «Кока-колы» в грязной забегаловке, стащить котлету из чужой кухни, уговорить на дружеский секс, обречь кого-то на заключение и прочесть торжественную речь перед всей школой! А донос, мерзкую по сути писанину, сложнее и подавно. Добрый день, господин Министр! Такую заведомую ложь моя рука выводила с неимоверным трудом. Если так пойдёт дело, то закончу я это злосчастное письмо нескоро. Я поднялся из-за стола, походил по кабинету и остановился напротив зеркала. Собственное отражение было чересчур серьёзным, чтобы меня тянуло на эпистолярные шалости при виде него. «А если так?» - я широким пасом обвёл собственное тело и тот час же мой рост уменьшился, весёлая мантия в звёздах порозовела, а лицо расплылось, являя полное подобие Долорес Амбридж. При оставшейся бороде выглядело это настолько уморительно, что я сам зашёлся от хохота. Но представляя, что будет с посетителем, который внезапно войдёт и увидим меня в таком виде, я срочным порядком запечатал дверь заклинанием и уже с другим настроением уселся за стол, развернув зеркало на стене так, чтобы можно было любоваться моим новым обликом, не поднимаясь с места. Дело сразу сдвинулось с мёртвой точки. Похихикивая и строя самому себе глазки, я выводил на пергаменте: Довожу до вашего сведенья, дорогой Корнелиус, что после возвращения оттуда я поняла: день без вас наполнен серостью и тоской, словно вся магия этой школы куда-то запропастилась без следа, ищи её – не ищи. Я не могу думать об уроках, о наказаниях – даже мучения студентов не пробуждают в моей душе таких сильных чувств, как раньше. Я только и живу в надежде на нашу будущую встречу. И готова лететь на край света, если только вы, мой дорогой Корнелиус, позовёте. В такие минуты я завидую вашей жене и ненавижу её. Её, которая засыпает и просыпается вместе с вами. Ей, которая может не скрывать свои прикосновения за смахиванием несуществующих пылинок. И что говорить – я завидую даже Дамблдору, который вызывает в вас столь сильные эмоции, что вы называете его старым пердуном – это говорит, что вы замечаете и его возраст, и его тылы, а мне остаётся следовать за вами неясной бесплотной тенью. Я пыталась… пыталась заглушить в себе эти неуставные чувства, это предательство моего собственного разума, который не хочет замечать ничего, кроме этого зелёного котелка, который для меня стал самым сексуальным предметом одежды. Даже джоки в своей шокирующей откровенности не могут посоревноваться с вашим котелком. Мне стоит увидеть его и от возбуждения у меня трясутся руки. А ваше имя… тому, кто придумал его, надо поставить памятник – ибо нет совершеннее и прекраснее имени, чем ваше. Всех своих котят я назвала вашим именем, и теперь каждый вечер я подзываю их и наслаждаюсь, как эротично отражает его Хогвартское эхо в пустом кабинете ЗОТИ. Только одно это приводит меня в полнейший экстаз. А ваше лицо, ваше тело… разве можно не воздать хвалы создателю за них? Ах, эти суровые кустистые брови, придающие вашему лицу вид абсолютной неприступности! А сверкающая в полуденных лучах солнца лысина, стыдливо прикрытая пушистыми височными прядями! Сжатый в гримасе неподкупной строгости рот, который – мы-то с вами знаем – способен застенчиво улыбаться. Разве можно всё это не любить, не желать, не хранить в памяти, как драгоценные мгновения счастья? Но память так ненадёжна и я, в скудости своего ума, пыталась облагородить своих котят вашими милыми чертами, но позор мне – не смогла. Всё, на что хватило моего скромного таланта, прикрепить ваш портрет на любимую подушку. И теперь, млея от счастья, я по ночам прижимаю ваше лицо к своей груди и грежу, что вы рядом со мной, мой идеал, мой рыцарь, мой обожаемый министр. Но всё-таки я жду личной встречи и дрожу в нетерпении. Всегда ваша, розовая кошечка по имени Долорес. И я снова не смог сдержать хохота, представляя лицо нашего министра, читающего это письмецо. А потом стерев с амбриджских обвисших щёк слёзы смеха, я вернул себе своё лицо и принялся колдовать над двумя пергаментами. Этот розыгрыш был придуман очень давно, ещё во времена моей молодости. Повинуясь пасам моей палочки, слова с розового пергамента словно отслоились и зависли над ним. То же самое произошло и с моим, свеженаписанным текстом. Ещё одно движение палочки и тексты поменялись местами: донос Амбридж, написанный моим почерком, накрепко приклеился к моему пергаменту, а моя шалость – к розовому пергаменту помощницы министра, тут же приобретая и наклон, и форму букв, характерные для её почерка. Теперь ни одно заклинание не сможет доказать, что это дерзкое признание в любви писал кто-то иной, а не сама Долорес Амбридж. Письмо тут же пропало – домовики так от неё натерпелись, что готовы даже на пакости, а это в их случае говорит о многом. Но нет, моя шалость на этом не завершилась – в недрах шкафа, где можно было найти пусть и не всё, но многое, начиная от думосборов с компрометирующими воспоминаниями, и заканчивая старыми, припыленными сладостями, я отыскал флакончик с зельем Опьянения. Его мне подарил Северус на прошлое Рождество, чтобы повеселить старика, которому целители запретили пить его любимую медовуху. Вы думаете, что мужчины не могут таить злобу и сыпать яд в бокальчик недруга? Посмотрите на меня и уверуйте – это так: Долорес просто не сможет ни отозваться на моё приглашение на чай – пока ещё она не настолько закрепилась в школе, чтобы его игнорировать. А чай уже ждал: мой – за милю пахнущий успокоительными травами и её – с секретным ингредиентом. Ну и, конечно, пирог с яблоками и корицей своим ароматом отвлекал внимание от чая и моего лукавого вида, который я не в силах был скрыть. Долорес не вошла – она вплыла, как каравелла, являя собой образчик женщины, полностью уверенной в своей правоте и непогрешимости. Хотя я даже не знаю, чей образ она воплощала полнее: женщины или чиновника. Леди в розовом кивнула мне в знак приветствия и вальяжно развалилась на гостевом диванчике, тут же беря на прицел и пирог, и чай. От меня здесь ничего и не зависело – так… чуть-чуть подтолкнул к Долорес нужную чашку. Покажите мне женщину на диете, которая откажется от мучного и сладкого? Думаю, что не сможете. Вот и госпожа инспектор первым делом погрузила ложечку в карамельно-золотистые яблоки, прикрыла глаза от удовольствия и тут же поторопилась запить своё преступление против фигуры чаем… К тому времени, как пожаловали ожидаемые гости в лице Корнелиуса Фаджа и группы поддержки из целителей госпиталя, профессор ЗОТИ напоминала пособие для детей старшего школьного возраста, наглядно показывающее вред веществ, влияющих на сознание. Её дряблое тело расплылось по дивану, как медуза на солнечном берегу, а сама она, запинаясь и икая, качала едва держащейся на кончике пальцев ног туфлей и пересказывала мне заговорщицким тоном самые грязные подробности светских скандалов, до которых, по-видимому, была охоча. И до того малосимпатичная личность раскрывалась и вовсе с самой омерзительной стороны. Рядом с ней не хотелось ни сливочной помадки, ни пылающего камина, ни парного молока из пузатого жбана. Едва её взгляд сфокусировался на прибывших, лицо сразу расплылось в полубезумной улыбке. И она, шатаясь и чуть ли не падая, кинулась навстречу своему начальнику: - Мой дорогой Корнелиус! Как же я рада! Зелье Опьянения действует с маленьким нюансиком: человек, его принявший, ведёт себя так, как вёл бы при большой дозе спиртного. Амбридж, очевидно, тянуло на нежности. Только Фадж никогда крепкими нервами не отличался, а тут… он достал из кармана громадный клетчатый платок, обтёр лысину и вдруг кивнул целителям, одновременно приговаривая: - Долорес, милая моя… - я едва подавил неуместный смешок – вряд ли даже миссис Фадж слышала от своего мужа такое обращение, - вам… вам… нужен отдых... вы столько… столько для нас всех делаете… я только понял… ну что вы стоите – проводите её! – внезапно рявкнул он на застывших изваяниями целителей. Но Амбридж оказалась женщиной бывалой. Оказывается, в список её достоинств входило и посещение злачных мест магического мира, потому что не успели её ласково подхватить под руки, как она взбрыкнула и завизжала: - Уберите руки! Я – помощница министра! Вы об этом пожалеете! Фоукс, который с интересом поглядывал на разворачивающуюся сцену из жизни двуногих и бескрылых, вместо своей завораживающей трели издал натужное карканье и вспорхнул с насеста, надеясь унести целыми хвост и голову подальше от агрессивных людей. Каким-то необъяснимым образом нынешняя профессорша ЗОТИ вывернулась из крепких рук привычных к истерикам целителей и бросилась к моему столу. Надо сказать, что за всё время происходящего я так и не поднялся из кресла, наблюдая за репризой, как почётный зритель с первого ряда, и попивая чай, в котором молока было куда больше самого чая. А мисс Амбридж, подтверждая, что нельзя судить о людях по внешности, споро вскарабкалась на мой стол, сея вокруг себя хаос и разрушения, задрала строгую юбку до головы и стянула с себя – о, Мерлин, дай мне сил выдержать это зрелище! – узкие розовые трусики и принялась размахивать ими, как боевым штандартом, выкрикивая: - Женщина – тоже человек! Долой средневековье и мракобесие! Женщину – в министры! Перед магией все равны!.. – и всё в таком же смысле. В подтверждение своих слов, эта «хрупкая» леди подхватила со стола, на котором топталась, тяжеленное пресс-папье из мрамора, подаренное мне Советом Попечителей на годовщину директорствования – при этом её нижнее бельё кленовым листом приземлилось под ноги Фаджу – и запулила его в старинное витражное окно. Оглушительный звон. Разноцветные осколки так и полетели в разные стороны. Надеюсь, снаружи никто не пострадал от увесистого камня и битого стекла! Я сидел и ждал, когда же кто-то из целителей прервёт это разгулье парочкой «Ступефаев», Сонными чарами, или чем-то ещё, на что способны их палочки, но Фадж, вероятно, предусмотрел подобный вариант развития событий и, видимо, наказал обойтись маггловскими методами. В конце концов, она – его мозговой центр, а мозги нужно беречь от излишнего сотрясения. Хм-м, я подозревал, что у Министерства мозги набекрень, но увидеть подтверждение этому в собственном кабинете… Суровые целители, даже не изменив выражений своих лиц, вручную стащили далеко не хрупкую профессоршу со стола, скрутили, ловко сунули в камин и отбыли, оставляя меня один на один с перепуганным насмерть Фаджем. - Простите, Дамблдор, но сами понимаете: двойная нагрузка… - бормотал министр, теребя в руках свой знаменитый котелок и покусывая губы. – Надеюсь, жена меня поймёт… - С вами всё в порядке, Корнелиус? Вы что-то бледноваты… может, чаю? – я был не просто любезен – я прям лучился доброжелательностью: в конце концов, сегодня победитель – я, а милосердие к побеждённым – дело святое! - Да-да! Чаю было бы неплохо… - министр, невзирая на громкую должность, присел на самый краешек дивана. – К несчастью, то письмо, что взбудоражило меня, получила моя дражайшая супруга. Она, собственно, и заподозрила, что с Долорес случилась беда… О, да! Зная крутой нрав миссис Фадж, беда случилась бы с Амбридж при любом раскладе. И даже если бы наш министр решил, что это обычная и дурацкая шутка: Элизабет Фадж была из тех женщин, кто не воюет с соперницами – она их тихо прикапывает в ближайшем леске, о чём я, честно говоря, не подумал. Но всё сложилось даже лучше, чем хотел я! Фадж допил свой чай, безуспешно пытаясь поддержать светский разговор, но так в этом и не преуспел, и откланялся, а я, весело напевая, восстанавливал свой кабинет из руин после короткого визита всего лишь обычной женщины… К счастью, под окнами директора школы в учебное время никто не ходил, даже если прогуливал, так что пострадавшей во всей этой истории осталась лишь бывшая профессорша ЗОТИ. Кстати, за документами, которые разбросала по моему кабинету мисс, пришлось понаклоняться – я сам накладывал на всю свою корреспонденцию чары, препятствующие призывающим. Впрочем, я не в обиде. Правда, борода – тайный предмет моей гордости – каким-то непостижимым чудом попала в щель старого рассохшегося кресла и поредела на пару волосков, но будем считать, что это я таким образом пометил свою территорию. Собирая залежалые пергаменты – не все их я читаю сразу, потому что объём входящей документации иногда слишком велик – я внезапно понял, что буду делать дальше. Я даже улыбнулся своим мыслям. Кто-то назвал бы эту улыбку коварной, а я назвал заботливой. Хорошего настроения хватило надолго. И удавшаяся шалость, и подчёркнуто вежливая забота Северуса о Минерве и её застенчивая улыбка ему в ответ возвращали меня в те времена, когда я был молод, свободен и влюблён – мир казался ярче, добрее и, конечно, совершенней. Даже грустные лица Септимуса и Авроры добавляли ему живости и реалистичности. Тем более что я был почти уверен в успехе своей нелёгкой миссии – немного поработать Купидоном. Сразу после окончания последнего урока я попросил преподавателей оставить провинившихся Филчу, а самим явиться на педсовет. Ох, чувствует мой хвост, лихорадить эту школу ещё будет не один день! Педсовет шёл своим чередом: чай, сладости, праздные разговорчики – как раз то, что нужно, чтобы сплотить такой разношерстный коллектив, как наш. В какой-то момент наш неугомонный Филиус принялся показывать новые заклинания, которые стали сенсацией последнего выпуска «Чары сегодня». Септимус и Аврора, сидя по обыкновению рядом, наблюдали и подбадривали нашего профессора Чар: в их дисциплинах открытие чего-то нового случалось крайне редко. Но поскольку не один Флитвик выписывал этот, без сомнения, поучительный журнал, то всю структуру колдовства я уже разобрал. Дело не в том, что я так уж увлечён чарами, но надо помнить, что я – директор магической школы. Какая связь? Да очень простая: кто-то из учеников обязательно эти заклинания опробует, и, конечно, делать это они станут в пустом классе или коридоре. И обязательно – напортачат! Ещё не было ни разу, чтобы вновь придуманные чары не отправили хотя бы одного человека на койку Больничного Крыла. Вот и приходится страховаться… А у этих заклинаний есть только одно слабое звено: стоит рядом с практикующим их призвать какую-то дребедень, как вместо левитирующе-светящихся-множащихся предметов получаем струю слизи в радиусе ярда. И мне – какая досада – срочно понадобилось показать Северусу интересный рецептик, вычитанный мной в одном фолианте, который я поставил на полку… и идти за ним было по-стариковски тяжело… Странно было видеть наших дам, всегда красивых, всегда аккуратных, погребёнными под слоем коричневатой, полупрозрачной слизи – будто бы это были два яблочка, покрытых золотистой и сладкой карамелью. А пискнувший Филиус, которому досталось больше всего, лежал на полу под гнётом наколдованной субстанции и напоминал то, что остаётся на дороге, когда по ней проходит стадо коров. Кое-кто прыснул, кое-кто откровенно хохотнул, но смешки стихли сразу, как Северус, поведши своим знаменитым носом, авторитетно заявил, что слизь слабо, но без сомнения ядовита. Что тут началось! Я же чувствовал себя виноватым – подвергать здоровье коллег пусть и мизерной, но опасности непрофессионально, а поэтому предложил дамам свою ванную комнату в полное распоряжение – вроде бы двум женщинам стесняться друг друга нечего. С обречённостью, граничащей с паникой, дамы повиновались, а я ещё и уверил, что им никто не помешает, поскольку я и моя магия об этом позаботятся. Филиуса я отчистил обычным «Тергео», предварительно, конечно, заблокировав и заглушив двери в ванну. В общем, я сделал всё, что от меня зависело, чтобы, наконец, в этом замке все чувствовали себя свободно и счастливо! Дамы вышли через час – признаюсь честно, я даже забыл, что они там сидят взаперти, пока Минерва не напомнила. Но, кажется, претензий мне никто предъявлять не собирался: леди, посвежевшие, как весенние поля за Хогвартсом, улыбались загадочно, как умеют лишь истинные женщины, и держались за руки. - Вас можно поздравить? – вздёрнул бровь Северус, доказывая, что он не только умный, но и очень наблюдательный человек. Дамы стушевались, а профессор Вектор слабо, но кивнула в ответ, зарумянившись. Чай в тот же момент был забыт, а вокруг захлопали пробки от шампанского, которое тут же отыскали расторопные эльфы. Я же поддержал общее веселье молоком – мадам Помфри не простила бы мне даже глотка медовухи. Тишина после этой незапланированной вечеринки казалась благословением – старость, как не крути, накладывает свой отпечаток. И всё-таки я не жалел ни о единой минуте этого, уже пробежавшего дня: утомительного, но по-человечески счастливого – нам даже удалось упросить наших влюблённых попозировать целующимися на память. И теперь я любовался снимком, замечая, какими же радостными они выглядят – ради этого стоило немного побыть старым бородатым манипулятором. Из преподавателей в кабинете задержалась лишь Минерва, решившая подписать у меня очередные планы для министерства. Разрумянившаяся от выпитого, она по-свойски махнула Северусу, как бы говоря, что она его догонит. - Я смотрю – старая вражда забыта?.. – я посмотрел на помощницу, спустив очки. Сколько помню, такой взгляд на неё действовал, как Веритасерум. - Как тебе сказать, Альбус? Скорее – да, чем нет… - она икнула и извинилась. – Зря я Филча слушала – гадость эта маггловская медицина! Как есть – гадость! - Чем тебе медицина помешала? Ты бодренько по ступеням скакала, да и разогнулась почти сразу. - Зато потом сто раз прокляла… как тебе объяснить? Сижу. Сражаюсь с Северусом за пирожные. Лидирую. Ну так, взмокла чуть-чуть. А эта мерзость растаяла и потекла… со спины… ниже… Я задохнулся от смешка, представляя, как маслянистая субстанция тает и затекает, куда её не просили. А Минерва, словно услышав мои мысли, откашлялась и продолжила: - Понимаешь, Альбус, она и спину-то жгла, но там, куда она затекла без спросу… - она покраснела, подыскивая слова, - там же не просто жгло! Там горело так, будто у нас вместо стульев тлеющие угли! Я, не сдержавшись, засмеялся. Минерва меня поддержала. - А что Северус? - Нагнал меня в коридоре и затащил к себе. Я, конечно, взбрыкнула для проформы, но, поверь мне, костёр в таком деликатном месте примирит, кого угодно и с чем угодно! – хохотала Минерва, промакивая глаза платком. – А Северус даже не улыбнулся, но мне кажется, всё-таки позабавился всласть… я побежала – обещала ему партию в шахматы! – и она взвилась с места, почти танцуя, собрала подписанные планы и, послав мне легкомысленный «воздушный поцелуй», поскакала по ступеням вниз, совсем как утром – весело и задорно. А мне остались лишь бесчувственные бумажки. Устал. Я вышел из-за стола, несколько раз поднялся с пятки на носок, поднимая руки к потолку и широко зевнул. Может, хотя бы сегодня я буду спать спокойно… Камин затрещал, пламя позеленело, и из камина навстречу мне вылез… я, одетый ещё эксцентричнее, чем обычно. Гавайская рубашка в попугаях, от которой пестрело в глазах, белые парусиновые шорты в якорях, обнажающие тощие ноги со всеми признаками варикоза, и соломенная шляпа а-ля сомбреро. Образ дополняли затемнённые очки, которые непонятно отчего защищали – за окном уже давно потемнело. Я оторопел от двойника, который же мурлыкал какую-то зажигательную мартовскую песнь о ком-то с глазками «два бриллианта в три карата» и приближался ко мне энергичным пружинистым шагом. Я силился закричать, но первое же касание перевернуло мой мир кверху ногами… -оОо- Кот, ещё пошатывающийся после трансформации, припал к полу, показывая свою покорность более сильному. - Ну-ну, я тебя не обижу! – старик в чудаковатом наряде нагнулся и погладил притихшее животное. Живоглот под давлением ладони выгнул спину и зафырчал, разгоняя по углам тишину. – Ты же мой помощник… и как ты справился? Старик подошёл к столу и полукниззл последовал за ним, оттирая ноги. - Вижу-вижу, что ты – молодец! Заслужил маленький подарочек… - старик глянул на лежащую на столе фотографию, потом достал блюдце из ящика стола и маленькую бутылочку из кармана маггловских шорт. Однако в блюдце молоко всё лилось и лилось, будто внутри бутылочка была гораздо вместительней, чем выглядела. Впрочем, это магический мир и тут можно увидеть вещи и постраннее. - Вот это тебе… свеженькое… единорожье… – Дамблдор подвинул блюдце поближе к Живоглоту. Молоко в блюдце мерцало чуть голубым. – Пей! Как же вовремя ты мне попался в Мунго… Кот с удовольствием принялся за угощение. - И что у нас новенького? – спросил директор у портретов, притворяющихся спящими. Но, вероятно, новости были слишком шокирующи для них, потому что никто даже не пошевелился, а сопенье и похрапывания стали только громче. Наконец, один из портретов, под которым тускло сияла бронзовая табличка с надписью «Финеас Найджелус Блэк», приоткрыл глаз, косо глянул на действующего главу школы и проскрипел: - У нас снова не хватает преподавателя ЗОТИ, Альбус!