200 зим

В то время Бэкхен был разрушающим. Его желание жить, желание существовать отдельно и быть свободной самостоятельной единицей общества было похоже на огромное цунами, с каждой секундой все больше и больше поглощающее побережье города. Это было не остановить. Его истерики превращались в жуткий, надрывный вой, в скулеж побитой собаки — он плакал так горько, что Чанелю каждый раз хотелось побить себя самому. Родители с обеих сторон вроде как пытались вытащить их из этого, но делали только хуже, потому что Бэкхен, принявший свою беременность с равнодушным спокойствием, не выражал никаких эмоций. Плакал он только рядом с Чанелем, и то, истошно пытаясь выгнать альфу за дверь, прочь из дома, из города, из своей жизни. Они были больны друг другом и тем замкнутым одиночеством, что давило на каждого. А Чанель еще и не мог ничем помочь, только смотрел, беспомощно заламывая руки и брови, пытаясь прижать омегу к себе и сберечь, говоря слова о любви, которые были горячими, но пустыми, потому что Чанель тогда не умел любить, он даже себя не любил, так как он мог любить еще кого-то? Они жили отдельно, спали отдельно, и дышали, по сути, разным воздухом, который превращался в электрические разряды, если альфа и омега были рядом. Чанель чувствовал себя виноватым по всем фронтам, чувствовал себя должным, обязанным, и бесконечно, однозначно брошенным. Бэкхен его отталкивал и не желал видеть, не давал помочь себе и не помогал сам. Он был как маленький брошенный в клетку зверёк, который метался из угла в угол и бился в агонии. На Чанёля он смотрел волком, и альфа понимал — ему нет прощения. Он винил себя тогда и ещё долго после, возможно, пока Минсок не сказал первое «папа» и не начал смотреть на мир своими осмысленными, большими глазами, полными детской наивности. Все ждали, что юный омега изменится после родов, найдет в себе силы подняться на ноги и не утопать в отчаяние, но альфе хватило одного раза чтобы посмотреть на Бэкхена с сыном на руках — и он все понял. На самом деле, Бэкхен не был плохим родителем. Проблема была не в том, что он не чувствовал ничего к Минсоку, — он не чувствовал ничего к Чанелю, и вряд ли с этим можно было что-то сделать. На дне его глаз отражалось только одно слово, оно фонило от него, бежало красной строчкой вокруг омеги каждый раз, когда Чанель чувствовал этот запах, который за год приелся ему. Но это была его жизнь и он учился жить так. И сейчас он чувствует этот маленький укол вины скорее по привычке — реакция на внешность Бэкхена, который, кажется, вообще не поменялся. Болезненная опухоль, которую не вырвать и не вырезать, которая уже роднее, чем собственное сердце — Чанель помнит это чувство, и, право, он не хотел возвращаться к нему. Никогда. Он так надеялся. Старый друг и новый враг — альфа костьми валится на пол, под тяжестью своей совести, и мелкая крошка остается на дорогом итальянском паркете. Примерно из этой пыли альфа поднимал себя в 20 лет, собирал заново, и делать это второй раз он не готов. Конечно, как представитель сильного пола он хочет говорить всем и каждому в лицо, что он ничего не боится, но альфы врут, когда говорят так. Нет ничего страшнее, чем глаза омеги, которого ты когда-то любил, глаза, которые когда-то для тебя погасли.

***

Деловые встречи так не назначаются, так вообще не делается. Чанель выбирает рабочий кабинет, чтобы без свидетелей, выбирает утро, чтобы было тише, и чтобы сумерки не топили его в темноте. Он хочет видеть. И несмотря на это он не чувствует трусости, он не чувствует горечи во рту, смотря на румяного, розовощекого Бэкхена, который аккуратной поступью входит в его рабочее и одновременно личное пространство. Если переодеть их в одежду того дня, то можно представить, будто они снова знакомятся в шумном клубе, и впереди их ждет тесная кабинка грязного туалета, а не взрослый разговор. Бэкхен первый тянет руку чтобы поздороваться: — Здравствуй, Чанель. Чанель хмыкает и отвечает. Он видит, что омега слегка подрагивает, видит, что годы пошли отцу его ребенка на пользу, повзрослевший, но не испортившийся, Бэкхен необычайно тих. Но Чанель все еще здесь, он учтив и вежлив. Он видит лицо своего страха и своей боли и, как истинный джентльмен, предлагает выпить. Да, он на короткой ноге со своими кошмарами. И еще он чувствует себя немного предателем, просто из-за того что они находятся в одном помещении, потому что видят друг друга и разговаривают. Альфа помнит, что его ждут дома. Маленькое очарование, запах всего самого лучшего на этом свете — Кенсу улыбался, когда провожал его, и Чанель не может подвести эту улыбку. Он хочет беречь ее до конца дней своих, хочет защищать, он не имеет права расстроить Кенсу, иначе он будет недостоин его. В конце концов, они с Бэкхеном родители, им нужно учиться нести ответственность, нужно разговаривать. Это не так больно, как кто-то может подумать. У страха глаза велики. Это странно, но альфа чувствует, что это скоро закончится. Эта война, которая началась без предупреждения и без возможности примирения сторон, скоро закончится, пленных освободят, раненных подлатают и вернут на родину, в семьи, и все, кто потерял своих близких, наконец-то обретут их и счастье. Шесть лет подряд никто не желал капитулировать, не желал сдавать позиции, просить о пощаде. Все сражались. За что? Непонятно. Победил ли кто-то? Очевидно, нет. Потери, одни потери, которые уже не вернуть. Безжалостная бойня за мифические права и свободы, как это обычно и бывает. Он предлагает Бэкхену присесть и предлагает себя на ближайший час — с хорошими напитками и трезвым настроем, они смогут добиться многого, альфа уверен. — Я начну, — Бэкхен отказывается от чая, но опускается перед альфой в мягкое кожаное кресло, складывая на коленях тонкие светлые ладони, — я думаю, что задолжал тебе объяснения своим внезапным звонком и просьбой о встрече, и раз уж это мой интерес, то я хочу, чтобы ты понял и услышал меня. Альфа кивает — принято, он слушает. Даже интересно. Без оскала и хищного «я альфа» он выглядит мягким и располагающим к себе, выглядит живым. Именно это он и хочет сказать Бэкхену — я жив. — Когда я выходил замуж, я делал это не по большой любви, — начинает омега, и улыбается, потому что пристыдить себя может только он сам, — подпорченные отношения с родителями и психические расстройства сделали свое дело, я остался один и запутался окончательно. Возможно, удивительно, но альфа знает, что это не способ Бэкхена надавить на жалость. Если бы хотел, сделал бы это так, что Чанель и не заметил бы. — Мой муж как любовь всей моей жизни плохо справлялся с этой навязанной ему окружающими ролью, я плохо справлялся с ролью покорного, робкого, любящего омеги, который видит смысл только в семье и детях. Мы настолько не вписались в общепринятые нормы, что я даже влюбился в нашу пару — настолько же сильно, насколько нас ненавидели те, кто знал правду. Мы хорошо справлялись с ролью влюбленной друг в друга парочки перед родителями, потому что ставили их ниже себя, а дальше не особо заморачивались. У него были проблемы, у меня тоже, мы крутились, как лабораторные крысы в колесе, развлекали многочисленных родственников рассказами о том, как много хотим детей и как скоро. Кто-то верил, кто-то нет, нам было плевать. Семья со стороны мужа была очень богатой, и однажды альфа, дедушка со стороны отца, пригласил их пожить у себя, в отдаленном от города коттедже, отдохнуть, посвятить время друг другу. Конечно, он сразу понял, что любовью там и не пахло — несмотря на узы брака, Бэкхен и его муж были далеки друг от друга как две звезды в космосе. — Но он поразил меня, — продолжил Бэкхен, — я никогда не думал, что мне будет дело до чьего-то мнения, что мне будет стыдно, что я ношу фамилию человека, которого не люблю. На этой фразе омега кинул быстрый взгляд на Чанеля и тот хмыкнул — если бы жизнь сложилась иначе, то этим человеком был бы он. — Дедушка рассказал нам, как в его молодости он жил со своим мужем в похожих отношениях, и тот скончался от тяжелой болезни, и только оставшись один этот альфа понял, как же сильно он любил своего мужа. Он сказал нам, что будет жалеть об этом до самой своей смерти и даже после, в каждой и последующих жизней. На этой фразе Чанеля прошиб холодный пот — он и представить себе не мог, каково это, жить, засыпать и просыпаться с мыслью о том, что твой омега умер, так и не узнав, как же сильно ты его любишь. — Я попросил тебя встретиться… это… это выше меня, понимаешь? Хотя нет, конечно, я знаю, что нет, не понимаешь, я и не прошу. Но после этой поездки многое в наших отношениях с мужем поменялись. Мы обрели любовь, — на этой фразе омега ласково поглаживает тонкое золотое кольцо на безымянном пальце, — а я, прежде всего, обрел покой. Окончательно разорвал все отношения с родителями, признался им в том, что все это время жил непонятно ради чего, и только мой муж сейчас дает мне смысл жить. На прошлой неделе дедушка умер, и в завещании он указал только нас с мужем, но еще и… Минсока. Чанель очень сильно удивляется и прочищает горло, прежде чем открыть рот: — При чем тут Сюмин? — Я говорил о нем, — Бэкхен отводит взгляд, — показывал фотографии. Рассказывал… рассказывал о том, как он появился на свет, почему он не со мной. Я хотел покаяться дедушке, но так и не смог, и не думаю, что смогу. Дедушка всю жизнь нес вину за боль своего омеги, а мы с тобой, Чанель, мы… мы всю жизнь будем нести вину за Минсока, за каждую его слезу и за все остальное. Я плохой родитель и я не претендую на эту роль, но просто хотел сказать, что я всегда помню и думаю о нем, и он всегда будет в моей жизни, а я хочу быть в его, хотя бы минимально. В завещании дедушка указал, что мы с мужем из всей большой семьи открылись ему больше всех, и он благодарен нам за это. Так что… мне нужны бумаги чтобы переписать часть наследства на Минсока. Чанель хмурится, и внутри него поднимается горячая, свежая злость, и руки сжимаются в кулаки. — Я могу обеспечить его. Я могу дать ему все, чего он пожелает, я могу купить ему весь этот мир, он никогда и ни в чем не будет нуждаться, Бэкхен. Даже не проси меня об этом, пять лет мы жили без твоих подачек, и сейчас нам тем более ничего не нужно. — Это не подачка! — омега повышает голос, руки его дрожат, — не подачка. Я признаю, что опять, как трус, делаю это ради себя, потому что у него, и правда, есть ты, и благодаря этому я знаю, что он в безопасности. Но я люблю его, и я хочу, чтобы он знал, что если ему будет одиноко или плохо, он сможет прийти ко мне и я никогда, никогда не откажу ему. Я не буду пытаться забрать его насильно, не буду переманивать и умасливать, не буду выставлять тебя в плохом свете, потому что заслужил и прошлого не вернуть. Но я не смогу спать с мыслью, что мой ребенок не знает меня. На всю оставшуюся жизнь — свою и его — я его папа. И я хочу быть им, а не просто значиться. И подожди, не перебивай, — омега видит попытку Чанеля возразить, — я не говорю, что это дело одного дня, и я не прошу тебя решать за него или наоборот. Я готов к любому исходу, но если ты все же откажешь мне, то я буду знать, что сделал все возможное, и все равно не сдамся. Костры тухнут, белые флаги взмывают вверх. Цвет не идеально белый — из-за многочисленных сражений ткань вся в земле и в саже, местами видна кровь. Руки, держащие этот флаг, дрожат. Чанель смотрит на омегу и глаза у него чернее ночи, дыхание тяжелое. Бэкхен сдался, но такая капитуляция альфе не нужна, потому что Минсок почувствует себя из-за нее плохо. Ему будет больно, опять больно, и избежать этого нельзя. Потому что это Чанель и Бэкхен, его родители. — Я рад, что ты изменился, — альфа дергается в сторону, когда за дверью слышится шум, — но я и правда не могу тебе ничего сейчас ответить. Я уже не тот, что был раньше, и так же, как и ты, я пытаюсь смотреть вперед, дабы не оборачиваться. Все будет зависеть от Минсока — я не в праве выбирать за него, и я не хочу этого делать, и даже если ему понадобится десяток лет — мы будем ждать. Я так старался беречь его, Бэкхен, а ты опять приходишь и пытаешься все разрушить.. — Я... — Я знаю. Я помню твои глаза в тот день, когда ты пришел ко мне со словами о беременности, и помню твои глаза в тот день, когда ты впервые взял его на руки. Это выше и это сильнее меня, и так уж вышло, что ему придется сталкиваться с болью на протяжении всей его жизни. Но я знаю, что он самый лучший мальчик на свете, и он справится. Если он захочет, чтобы ты был рядом — я не буду препятствовать, но пока этого не случилось, не трогай его, просто потому что он не знает, каково это. Не помнит, как это, когда папа-омега держит тебя на руках, баюкает, и целует, и если он не потянется — не вини его. Альфа понимает, но это понимание душит его. Чанель не хочет понимать, он хочет быть эгоистом, диким лютым зверем, рычащим на каждого, кто тянется к его сыну. Бэкхена он первым разорвет на мелкие кусочки за то, что омеге понадобилось столько лет, чтобы прийти, за то, что на поступки его натолкнула история практически чужого человека. Лучше поздно, чем никогда? Чанель не знает, не разбирался в таких вещах. Представляя, как Бэкхен мог бы приползти обратно с просьбой вернуть ему Минсока, Чанель думал, что когда бы это не случилось — будет уже поздно. Потому что Бэк уже отпустил его со своих рук, уже отвернулся, уже ушел. У него не было дороги назад. Чанель никогда не жалел себя и не хотел, он убеждал себя в том, что его жизнь не стоит этих сожалений, но сейчас, вот этим вот "я хочу быть в его жизни" Бэкхен сносит то, что альфа строил долгие годы. Так нельзя, Чанель не подпустит так близки сразу же. Но Чанелю счастье Минсока дороже. Дороже его улыбка и смех. Дороже слова благодарности. Плюс он знает, что Кенсу будет гордиться им. За этот шанс, который сегодня альфа дал Бэкхену. На разговор у них уходит около 20 минут, и Бэкхен поднимается на ноги очень быстро. Отворачивается, заламывая тонкие пальцы, и двигается к двери. Альфа бьет в спину: — Ты жалеешь? Бэкхен ничего не отвечает и уходит, даже не обернувшись.

***

По пути домой, в машине, Чанелю кажется, что он кусками сыпется на пол — почки, легкие, печень… последним на пол упало сердце, упало с задушенным писком, как игрушка-пищалка. Реанимировать никто бы не успел, Чанель и не хотел, кстати. Единственное, что он сейчас может - отдать эти остатки себя Кенсу и сказать, что он справился.