Свет и Пепел

      Гарри нервно шагал к квиддичному полю, но чем ближе был к воротам, тем медленнее становились шаги. Он и не заметил, как сжал пальцы в кулаки. Ветер с поля тянул прохладой, пахло мокрой травой и старой кожей — запах, который въелся в воспоминания. Парень замер.       Он не играл с тех пор, как всё закончилось. Ни одного взлёта, ни одного даже шуточного переброса мячом. Только сейчас Гарри понял, как скучал. По ветру в ушах, по небу вокруг. По тому чувству свободы, которое не давала ни одна победа.       Воздух над полем звенел тишиной. Здесь всегда было легче дышать. Только ты и небо.       Он провёл рукой по столбу ворот, как по старому шраму. И впервые за долгое время просто стоял. Слушал, как где-то вдали кричат первокурсники. Как скрипит трава под ногами. Как сердце вдруг стало стучать не от тревоги, а от чего-то другого. От жизни.       Поттер оглядел поле — взгляд ловца, натренированный и точный, сам выцепил на трибунах знакомый силуэт. Рон сидел на верхнем ряду один, сгорбившись, будто что-то придавило ему плечи. В руках он крутил истлевшую сигарету.       Гарри выдохнул и направился вверх.       — Нашёл себе новое место для самобичевания? — тихо спросил он, поднявшись к другу. Сел рядом, не дожидаясь ответа.       Рон усмехнулся безрадостно, не отрывая взгляда от поля.       — Тут хотя бы не надо делать вид, что всё хорошо.       Гарри промолчал. Несколько секунд они просто сидели молча.       — Какого чёрта ты на неё кричал? — наконец спросил он.       Рон поджёг новую сигарету и протянул её другу.       — Потому что я задолбался, Гарри. Она ничего не говорит. Просто замыкается, уходит в себя. Как будто я не существую.       — И ты решил, что если её потрясти как следует, она вдруг всё тебе выложит? У неё на руке остался синяк.       — Я не знаю, что делать! — Рон сорвался на шёпот. — Я… я скучаю по ней. По нам. С каждым днём она всё дальше, и я не знаю, как вернуть её обратно. Мне кажется, она больше меня не любит.       Гарри перевёл взгляд на поле.       — Ты вообще знаешь что такое Круциатус, Рон? Какие последствия он оставляет? Это не просто боль. Это как будто тебя ломают изнутри. И потом ты сам не знаешь, остался ли целым.       Рон стиснул зубы.       — Но ведь Джинни… Она же справляется.       — Джинни чуть не отказалась от нашего ребёнка, Рон. Никто не видит — она не справляется. Она храбрится, просто держится. Как и Гермиона. Как и ты. Как и я. Просто по-другому. И ей сейчас нужен не мужлан, который орёт и требует внимания. А кто-то, кто просто будет рядом.       Гарри замолчал. Рон долго смотрел вперёд, потом едва слышно сказал:       — Наверное, ты прав.       Гарри вздохнул.       — Дай ей время. И не пытайся всё починить криком. Это не та магия.       Рон затянул паузу, потом пробурчал, уставившись в поле:       — А как теперь с ней… ну, типа… помириться?       Он покосился на Гарри, будто тот знал рецепт, как починить разбитое с помощью обычного Репаро.       — Она ведь теперь смотреть на меня не будет. И говорить наверное не станет. Да может уже и не надо, — добавил он быстро, будто защищаясь. — Всё равно я облажался.       Гарри чуть усмехнулся.       — Она будет говорить. Потому что ты для неё всё ещё важен.       Он повернулся к другу.       — Просто не пытайся вернуть всё одним извинением. И не лезь к ней с «давай всё как раньше». «Раньше» не вернётся.       — Тогда что делать? — Рон развёл руками. — Я ж, блин, не Мерлин. Не могу всё обратно откатить. Не умею в эти… разговоры.       — Начни с простого, — тихо сказал Гарри. — Не дави. Будь рядом. И, может, в какой-то момент — просто выслушай, не споря и не оправдываясь.       Рон кивнул, глядя в землю.       — Чёрт, — выдохнул он. — Иногда я правда не понимаю, как вы вообще терпели меня все эти годы.       Гарри усмехнулся.       — Привыкли. Ты как старые перчатки. Вроде потрёпанные, но зимой без них никуда.       Рон хмыкнул.       — Вот спасибо. Прямо бальзам на душу.       Парни затянулись дымом, рассматривая облака.       — Полетать бы, — сказал Рон.       Гарри улыбнулся.       — Ты ещё помнишь, как держать метлу?       — Лучше, чем как удерживать отношения.       Они переглянулись.       — Акцио, мётлы!

***

      Блейз Забини скривил губы в брезгливой гримасе. Новые обязанности? В этом проклятом замке? О, да он просто сгорал от энтузиазма. В девятнадцать лет, когда его ровесники уже вовсю осваивали прелести взрослой жизни — дорогие вина, горячие красотки и полное отсутствие дурацких правил, — он должен был играть в няньку для сопливых младшекурсников. Какая восхитительная перспектива.       Мысли привычно унеслись в солнечные края. Сицилия или Лазурный берег, маленький виноградник где-нибудь в Провансе... Он уже видел себя в тени оливковых деревьев, с бокалом прохладного вермута в одной руке и пышногрудой ведьмой — в другой. А что вместо этого? Сырость Хогвартса, вечно хныкающие ученики и этот тошнотворный флёр «мы все теперь одна большая семья». Фу.       Продать бы унылый особняк последнего отчима… Скорее всего, он бы смог уговорить мать избавиться от имущества и переехать. Хотя нет, она ведь свято верит, что «родовые традиции важнее личных желаний». Блейз язвительно усмехнулся. Какие, к чёрту, традиции? Стоять столбом на очередном скучном приёме, делая вид, что тебе интересно слушать старых болванов в мантиях?       Но самое мерзкое было даже не это. Самое мерзкое — это то, что он всё равно здесь. Потому что, как назло, в его чёрствой душе ещё оставалась капля той самой преданности дружбе, о которой так любят кричать гриффиндорцы.       Чёрт тебя побери, Малфой. Брак с Гринграсс? Слащавые улыбки на раутах? О, Блейз видел насквозь этот дешёвый спектакль. И знал, кто за ним стоял. Грейскоул, сраный лис. Этот не упустит возможности похвастать перед всем магическим миром, какой широкий жест он делает, прощая семью Малфоев. И плевать, что совсем недавно Люциуса показательно казнили.       Блейз подошёл к окну, глядя на башни. Малфой молчал. Не в привычной манере, когда язвил и уходил в сарказм. Нет, это было другое. Как будто в нём что-то выключилось. Осталась оболочка: чисто выбритая, нарочито небрежно зачёсанная, с той самой тонкой полуулыбкой, от которой мурашки бежали по спине даже у старшекурсников. Только взгляд стал другим. Остекленевшим. Забини видел таких взглядов достаточно. До, во время и после войны.       И ещё в одном мулат был уверен точно: Драко что-то затеял. Он бы не стал пресмыкаться как Люциус. Не лизал бы пятки Министерству ради удобной жизни. Нет. Он выберет путь потемнее. Потяжелее. Путь, который сожрёт его изнутри.       — Ты сгоришь, — тихо сказал Блейз в никуда. — Ты, ублюдок, сожжёшь себя раньше, чем откроешь рот.       В дверь спальни тихо постучали.       — Что ещё?       — Забини, к тебе пришла Гринграсс, — раздался мягкий голос Полумны. — Я пустила её в гостиную.       Дверь открылась.       — Прости, что прерываю твоё восхитительное одиночество, — Дафна Гринграсс вошла в комнату с тем выражением лица, от которого начинался нервный тик. — Нам нужно поговорить.       — Салазар, я так люблю, когда женщины врываются в мою жизнь без предупреждения, — пробормотал Блейз. — Особенно с таким выражением, будто сейчас меня кастрируют морально.       — Не смешно, — отрезала Дафна. — Речь о Малфое.       Он обернулся, поднял бровь.       — Что-то случилось?       — Блядь, Блейз, только не делай вид, что ничего не произошло! — Дафна яростно скинула мантию, оставшись в тонком шёлковом костюме. Такой наряд могла бы носить главная модница магического мира на лучших вечеринках, а Гринграсс спокойно надевала его под школьное облачение.       — Чего завелась-то? Он тебе что-то сказал?       — Нет, мы вообще больше не разговариваем, — поморщилась девушка.       — И? Ты это хотела обсудить?       — Нет. Я пришла поговорить о нём и Тори.       Блейз вздохнул, подошёл к креслу и рухнул в него, глядя на потолок.       — Да. Кошмар года. Идеальный политический союз. Прекрасная основа для брака. Астория, конечно, своего не упустила.       Дафна сжала кулаки.       — Не смей.       — Что?       — Не смей так говорить о ней. — Её голос дрожал. — Ты ведь знаешь, как она к нему относилась. С самого детства, даже когда он её не замечал, даже когда говорил колкости. Даже когда трахнул её, как будто она была очередной подачкой судьбы.       Блейз заглянул Дафне в глаза.       — Он тогда был… — начал он, но она перебила:       — Нет, не оправдывай его опьянением. Он сделал это осознанно, а теперь позволяет себе обращаться с ней, как с чем-то второсортным.       Блейз не перебивал, лишь сверлил подругу темными глазами.       — Я считала Драко своим другом, — продолжила Дафна тише. — И то, что он сделал — предательство.       Мулат нахмурился.       — Астория не из тех, кого легко можно задеть, Даф.       — Вы оба ничего не знаете о ней. Знаешь почему меня всё это так бесит? — горько усмехнулась Дафна. — Потому что я сама растила её сама, с самого детства, хоть у нас разница всего в год. Наши родители… — она махнула рукой. — Вечно занятые амбициями, договорами, приёмами, портвейнами. Мы с Асторией были просто удачными инвестициями. Она тянулась ко мне, а я — к ней, потому что она была единственной, кто держал меня в этом доме от безумия.       Её голос осекся.       — Я всю жизнь прикрывала Тори. Стирала слёзы, когда мать называла её пустышкой. Прятала письма, когда отец пытался сосватать её за старого вдовца со счётом в банке в два раза больше нашего фамильного. А теперь я вижу, как она с радостью идёт туда, где её сломают, и не знаю, как остановить.       — Драко не сделает ей больно, — хрипло сказал Блейз.       — Ты сам веришь в свои слова?       Он задержал взгляд на окне.       — Нет.       — Об этом я и говорю. — Голос Дафны дрогнул. — Малфой что-то задумал, ты сам все слышал. Он наполнен злостью, и она его погубит. Он утонет, Блейз. А Тори… Она не умеет плавать. Она пойдёт ко дну вместе с ним.       Повисла пауза.       — Если он её уничтожит, я не прощу. Ни его, ни тебя. Потому что ты — его лучший друг, Блейз. Ты мог бы остановить.       — Что ты от меня хочешь? — вспылил Забини.       — Заставь Малфоя отказаться от свадьбы. Как угодно, но не дай ей этому произойти. Не дай ему разрушить мою сестру.

***

      — Я не собираюсь дежурить с ней! — Астория скривила губы, демонстративно обвивая руку вокруг локтя Драко. — Грейнджер, раз ты такая умная, можешь вообще патрулировать коридоры в одиночестве. Меня поставь с Драко!       С начала собрания кураторов прошло всего двадцать минут, но атмосфера уже накалилась до предела после презентации графика дежурств. Гермиона раздала аккуратно составленные таблицы, вызвав волну недовольного ропота.       — Гринграсс, поверь, я тоже не мечтаю о совместных прогулках, — парировала Парвати, скрестив руки на груди.       Гермиона сжала виски. Усталость давила тяжёлым грузом. Так хотелось принять Зелье сна без сновидений, от которого она упорно отказывалась, опасаясь зависимости, и провалиться в беспамятство хотя бы на сутки. Её взгляд машинально скользнул к Малфою. Тот полулежал на диване, рассеянно уставившись в пространство, его пальцы механически накручивали светлый локон Астории. Помощи от него, разумеется, ждать не приходилось.       — Гермиона, — даже Гарри нахмурился, — ты же обещала не включать Джинни в график.       Грейнджер опустила глаза на свои дрожащие пальцы. Сегодня ей пришлось надеть одежду с высоким воротником, и единственной подходящей вещью оказалась тонкая водолазка с короткими рукавами. Поэтому она снова выбрала высокие перчатки.       Чтобы скрыть следы пальцев Малфоя на шее. Чтобы скрыть лиловый синяк от Рона на правом запястье. Чтобы скрыть изящные витиеватые буквы, выжженные заклятьем Беллатрисы на левом предплечье. Казалось, весь её разрушенный внутренний мир медленно просачивался наружу через эти отметины.       — Заткнулись все!       Ропот мгновенно стих. Теодор Нотт присвистнул:       — Ты ли это, Грейнджер? Я думал, что вас в Гриффиндоре учат только патетическим геройским речам.       — Ещё слово, Нотт, и ты будешь дежурить в два раза больше до конца года, — зарычала девушка. Тео театрально поднял руки в жесте капитуляции, но усмешка не сошла с его лица. — Теперь по порядку. Гринграсс, Парвати — хотите вы или нет, но будете дежурить в этом месяце вдвоём. В дальнейшем я пересмотрю расписание. Гарри, несколько недель Джинни придётся нам помочь, иначе не управимся. Со следующего месяца обязанности куратора с неё снимаются, я уже договорилась с профессором Макгонагалл.       — Не понял, — снова вскочил Нотт. — Почему это Уизли можно слинять с поста, а остальным нет? Или что, мне тоже нужно переспать с Поттером, чтобы получить особые привилегии?       Джинни резко выпрямилась и показала Тео средний палец. Симус с Дином засмеялись, а Гермиона закатила глаза.       — Потому что. — Гермиона произнесла это слово с такой ледяной интонацией, что даже Малфой невольно оторвался от созерцания потолка. — Такой ответ тебя устроит? Нет? Мне всё равно. Это не твоё дело. Следующий вопрос?       — Гермиона, я правильно понимаю, что мы с Роном должны следить, чтобы пятый курс готовился к СОВ? — растерянно выговорила Лаванда, изучая график с комментариями Гермионы. — Но где нам взять на всё время? Если ты помнишь, у нас самих в конце года экзамены.       Гермиона откашлялась и попыталась игнорировать взгляды Рона. Они до сих пор не разговаривали, сколько бы Гарри ни уговаривал её.       — Я понимаю тебя, Лаванда. Не нужно стоять у них над душой. Просто следите, чтобы пятикурсники не тратили всё свободное время на волшебные шахматы и свидания.       Девушка перелистала свои записи, закусив губу.       — Итак, первое дежурство завтра. Значит, мы с Малфоем…       — Во-первых, никаких «мы», — раздался насмешливый голос. — Во-вторых, Грейнджер, кажется я объяснил, что не буду заниматься всей этой чушью. И достаточно доходчиво, — и он красноречиво опустил взгляд на её шею.       Гермиона невольно дотронулась до воротника водолазки. Ну, держись, Малфой. Она медленно подняла глаза. Что-то в её взгляде изменилось — вместо усталости в нём появился стальной блеск. Она хищно, почти с удовольствием, приподняла уголки губ.       — Знаешь, Малфой, пожалуй, мне стоит черкнуть пару строк Грейскоулу. Он с интересом выслушает, как ты саботируешь указание профессора Макгонагалл. Особенно если я вскользь упомяну, почему ты так настойчиво отказываешься патрулировать.       Драко поднял брови, его лицо по-прежнему сохраняло насмешку, но в глазах мелькнула тень раздражения.       — Только и можешь, что жаловаться, Грейнджер, — протянул он с хладнокровным спокойствием. — Типичная заучка. Всё записать, всё разложить, и если что-то не по плану — сразу бежать стучать начальству.       — А ты думал, что тебя спасёт фамилия и врождённое чувство превосходства? — прошипела она. — Это больше не работает.       — Да брось. Ты сама знаешь, почему я здесь. Тебе-то ли не понимать, что нас сюда втолкнули. — Его голос стал тише и злее. — Красивая сказка про объединение, дружбу и искупление. Это всё — витрина, Грейнджер. Только теперь мы ещё и на цепи.       — Отлично, — сухо ответила Гермиона. — Тогда веди себя как положено цепному псу. И патрулируй коридоры.       Она подалась вперёд, упираясь руками в стол.       — Или мне всё же написать Грейскоулу и рассказать, что его главный пример чистокровного перевоспитания считает правила пустой чепухой?       Малфой неторопливо встал. Его тень легла поперёк стола, будто он собирался не спорить — напасть. Он склонился чуть ближе, и в его голосе зазвучал яд:       — Попробуй, Грейнджер. И посмотрим, сколько ещё ночей ты сможешь спокойно спать.       Воздух в комнате словно сгустился, даже Тео замолчал. Улыбка сошла с лица Астории, и она чуть отсела, впервые заметив, как жёстко напряжены плечи жениха.       — Малфой, это что, угроза? — подскочил Гарри.       Гермиона не отступила. Она уверенно смотрела Малфою прямо в глаза, несмотря на то, что внутри всё сжалось в тугой узел. Девушка знала: сейчас они оба балансируют на крае лезвия.       — Мы оба знаем, Малфой, — тихо сказала она, — что в этой игре тебе не победить.       Он не ответил сразу. Глаза его сузились. Потом губы искривились в той самой презрительной ухмылке, за которой, как уже поняла Гермиона, он всегда прятал то, что действительно чувствует.       — Патрулировать, говоришь? — парень откинулся назад, как будто она только что предложила ему обмакнуть мантии в грязь. — Ну что ж, раз уж ты так жаждешь моего присутствия в школьных коридорах, не смею отказывать.       Он снова сел на диван и развалился на нём демонстративно вальяжно.       — Только не рассчитывай, что я буду проверять, как малолетки сосутся под Астрономической башней. Моё дежурство — это не кружок морали.       — Мне плевать, — парировала Гермиона с ледяным спокойствием. — Лишь бы ты был на своём месте.       Он ничего не ответил, просто смотрел на неё с каким-то странным выражением.       Гермиона медленно выдохнула. Её пальцы дрожали, но лицо оставалось непроницаемым. Только Гарри заметил, как сильно она вцепилась в край стола.       — Собрание окончено, — спокойно сказала она, как будто ничего не случилось. — Все свободны.

***

      Драко вышел в старый внутренний двор, вытащив из кармана длинную тёмную сигарету. Он даже не стал прятаться. Пусть знают. Пусть смотрят.       Он закурил, жадно вдохнув дым. Никотин потёк в лёгкие, в кровь, в злость, и только тогда он позволил себе резко выдохнуть.       Грейнджер, сучка. Решила, что может указывать? Пугать меня этим выскочкой Грейскоулом. Жаловаться, угрожать?       Он сплюнул на камень. Кончики пальцев сжались на фильтре.       Наивная идиотка. Думаешь, всё так просто — сдался и пошёл на дежурство? Салазар, Грейнджер, ты даже не представляешь, сколько мне приходится молчать, чтобы всё сработало.       Сигарета догорела почти до пальцев. Он даже не заметил, когда к нему подошёл Блейз.       — Ну и сцена, — хмыкнул тот, выхватывая из кармана свою пачку и закуривая рядом. — Если бы я не знал вас обоих, то решил бы, что вы пара, которая на людях выясняет, кто сегодня будет спать с краю кровати.       — Проваливай, — выдохнул Драко, не глядя. — Я не в настроении для шуток.       — А я и не шучу. — Блейз прищурился сквозь дым. — Ты бы видел своё лицо, когда она тебя припечатала.       — Я сдержался. Это уже достижение.       Он вдохнул глубже. Сигарета чуть дёрнулась между пальцами.       — Ты сдержался, но у тебя челюсть ходуном ходила, — сказал Блейз. — И ты ей уступил. Так просто. Ты — Драко Малфой. А вот она, грязнокровка, поставила тебя на место. Что-то не сходится.       Драко сухо усмехнулся.       — Пусть так и думает. Им всем нужно шоу, я его дал. Надо, чтобы выглядело, будто я сдался.       — А на самом деле?       В воздухе медленно таял дым.       — А на самом деле я делаю то, что должен. Иначе никого из нас не останется. Ни тебя. Ни её. Ни меня.       Блейз чуть подался вперёд.       — Что за разговоры, друг? Это всё из-за Министерства? Или это про свадьбу?       — Астория — не мой выбор.       Блейз обернулся к нему, почти отшатнувшись.       — Что ты имеешь в виду?       Драко перевёл взгляд на собственные идеально вычищенные ботинки.       — Грейскоул предложил мне сделку. Женюсь — и семья в безопасности. Они не тронут мою мать, нам вернут имя. Всё станет по-прежнему.       Блейз прищурился:       — Ты что-то не договариваешь. Слишком легко ты это говоришь.       — Потому что если начну говорить больше, ты не сможешь спать по ночам.       Он раздавил сигарету о камень.       — Пока, Блейз, тебе лучше не знать. Не сейчас.       Блейз хотел возразить, но вдруг их перебил звонкий голос:       — А, вот вы где.       Астория подошла, как всегда безупречная. Ни соринки на мантии, ни капли неуверенности в движениях.       — Ты слышал, что она сказала? — взвилась девушка, даже не глядя на Забини. — Эта Грейнджер. Считает, что может приказывать всем подряд. Ставить себя выше остальных. Думает, что весь замок у её ног.       Драко молчал. Астория подалась ближе.       — И ещё… Ты сказал на собрании, что нас втолкнули, что-то про витрину. Что ты имел в виду, Драко? Ты что-то знаешь, чего не знаем мы?       Драко посмотрел на Гринграсс. На её кукольное лицо, блестящие глаза, идеально очерченные губы, которые так умело подбирали правильные фразы. Он вздохнул, будто проглатывая что-то горькое.       — Не забивай свою красивую головку дурацкими мыслями, Тори.       — Ты не ответил.       — И не собираюсь, — резко сказал он и уже отвернулся.       Блейз, выкинув окурок, легко шагнул вперёд, встав между ними.       — Мы опаздываем. Слизнорт не любит опозданий. Даже от будущих женихов. Уж извини, Астория.       Он чуть дотронулся до локтя Драко и кивнул.       — Пошли. Нам нельзя терять время.

***

      Разноцветные пары от кипящих котелков окутали кабинет зельеварения. Воздух дрожал от теплоты, запахов и тонкого напряжения. Но профессор Слизнорт, довольно крякнув, хлопнул в ладоши и растянул губы в широкой, добродушной улыбке:       — Мои дорогие! Как же я рад всех видеть в добром здравии. Даже вас, мистер Финниган, несмотря на ваш послужной список — три взрыва и один почти сгоревший мизинец на шестом курсе, помните? Новый год — новые возможности! Или хотя бы целые пальцы.       Класс захихикал, Симус вытянулся, козырнул и уже тянулся к своему котлу.       — Сегодня нас ждёт настоящее испытание, — торжественно продолжил Слизнорт. — Седьмой курс, взрослые люди, пора уже браться за сложные зелья. Вы будете варить Бледное Забвение. Да-да, именно его. Зелье высшей категории, используется для лечения магического ПТСР. Крайне капризно. Если всё сделаете правильно — оно засветится мягким серебром. Если ошибётесь… — он бросил косой взгляд на Симуса, — что ж, пусть стены выдержат.       — Профессор! — возмутился Финниган. — Это было всего один раз! И не стены, а просто шкаф немного потрескался.       — И Невилл чуть не умер от испуга, — вставила Чжоу Чанг, закатывая глаза.       — Он чихнул! Один раз! — с жаром возразил Симус. Невилл активно закивал, но всё же отодвинул свой котёл подальше от друга.       Гермиона слабо улыбнулась и молча разложила ингредиенты. Каждый шаг, доведённый до автоматизма: измельчить лунный корень, три капли эссенции василиска ровно на четвёртой минуте, медленное закручивание по часовой стрелке. Пары над её котлом становились светлее, плотнее. Она даже не смотрела — тело помнило всё само.       Когда-то она научилась как готовить это зелье на собственной ошибке. Та женщина умерла в Мунго. От боли, которую зелье должно было унять.       — Блейз, не мне в карман добавляй ингредиенты, а в котёл! — возмутилась Дафна.       — Извините, мисс, просто загляделся, как у вас просто восхитительно горит рукав, — невозмутимо ответил Забини, потушив пламя взмахом палочки.       — Профессор! — раздался вопль от котла Симуса. — У меня тут пена пошла! Это… это нормально?       — Нет, — с ужасом выдохнул Слизнорт. — Финниган, немедленно отойдите от котла!       Громкий бум! потряс стены, клуб чёрного дыма распух, накрыв треть класса. Когда он рассеялся, Симус стоял в саже, волосы торчали дыбом. Котёл растекался по столу, распространяя удушливый запах       — Новый год, новые возможности, да? — сипло сказал он. — Кто-нибудь видел мои брови?       Смех захлестнул комнату, даже Слизнорт рассмеялся, качая головой.       — Ладно, ладно, больше экспериментов от мистера Финнигана сегодня не будет. Возвращаемся к зельям!       Пока ученики шептались, смеялись и пытались оттереть сажу с мантий, профессор подошёл к Гермионе и заглянул в её котёл. Жидкость внутри мерцала, как лунный свет в тихом озере.       — Мисс Грейнджер… — прошептал он с благоговением. — Я знал, что вы работали в Мунго, но не представлял, что достигли таких вершин. Варить Бледное Забвение без стабилизаторов… Это уровень Мастера зелий. Вы далеко ушли от школьной программы… Мне, признаться, уже нечему вас обучать.       Гермиона опустила глаза. Серебряный пар щекотал подбородок.       — Спасибо, профессор, — выдавила она. — Но мне ещё есть чему учиться.       — Просто поразительно… — продолжал Слизнорт, не замечая её сжавшихся плеч. — Я бы сам подписал вам рекомендацию в Отдел магических катастроф!       Гермиона отвернулась, чтобы он не видел её глаз. Внутри что-то затрепетало, но не от гордости. Она усиленно сглатывала подкативший к горлу комок.       Снейп бы не похвалил. Он бы сказал: «Слишком жидко, мисс Грейнджер. Вы решили сварить суп? Исправляйте». И она бы исправила. И, может, тогда бы та женщина выжила?..       Спустя несколько минут она услышала за спиной шепот:       — Пс-с-с…       Гермиона медленно обернулась.       Рон. Красный до самых ушей, кутающийся в мантию, будто мог спрятаться в ней целиком. Глаза виновато бегали, на лице блуждала попытка выдавить улыбку, которая вышла кривой.       — Гермиона… Я хотел поговорить…       Девушка смотрела на него, не моргая. Что она должна сейчас сказать? Что он после всего просто вот так подходит и шепчет, будто ничего не было?       Пальцы Гермионы легли на край стола. Изнутри всё завибрировало. Зелье в котле перед ней серебрилось, точно насмехалось: давай, скажи ему, напомни, как больно было.       Но вместо этого она лишь процедила:       — Ты собираешься говорить об этом прямо на уроке? — голос был холоднее, чем хотелось.       — Нет, конечно, — торопливо зашептал Рон. — Я просто хотел сказать… Может, после занятий? В спокойной обстановке. Поговорим?       И всё.       Просто «поговорим».       Как будто этого слова хватит, чтобы вырезать из памяти, как он тряс её за плечи. Как будто оно способно зашить разрывы между ними, заклеить то, что он скомкал и раздавил.       Слова рвались наружу — язвительные, точные, защищающие. Но… что-то дрогнуло.       Это же был Рон. Её Рон. Тот, кто смеялся с ней в палатке. Кто варил ей чай, когда она простыла. Кто однажды держал её за руку так, будто без неё не дышал.       Сердце кольнуло.       Она кивнула.       Рон облегчённо выдохнул и, немного замявшись, прошептал:       — Я… сразу хочу сказать… мне очень жаль. Прости, пожалуйста.       А Гермиона снова отвернулась к своему зелью — и долго смотрела как серебряные волны сливаются в гладкую поверхность. И всё, что она позволила себе — это очень медленно выдохнуть.       Чтобы из неё вместе с дыханием не вырвалось что-то слишком хрупкое.

***

      — Минуточку внимания!       Голос директора разнёсся над столами, достигая, казалось, заколдованного потолка, которое сегодня отражало редкое солнечное небо. Разговоры за обедом смолкли, и студенты обратили внимание на Макгонагалл.       — Как вы все знаете, матчи по квиддичу были упразднены в связи с тем, что факультетов как таковых больше нет. Но я знаю, как многие из вас были годами преданы этому виду спорта. Поэтому руководство школы решило, что в скором времени состоится символический матч. Он объединит игроков из бывших факультетов в честь первого года обучения Хогвартса после войны.       В Большом зале будто вспыхнула молния.       Гул голосов, смех, восхищённые возгласы поднялись к потолку, словно старый замок на мгновение очнулся. Гарри мгновенно выпрямился, глаза его загорелись так, как Гермиона не видела давно. Он резко повернулся к Рону — тот уже сиял до ушей.       — Скажи, что ты тоже это слышал!       — Если только я не умер за печёночным рагу и это не рай, то да, Гарри, мы реально снова в игре! — фыркнул Рон, хлопнув ладонью по столу. — Мерлин, да я с радостью опять зашвырну бладжер в лицо Забини.       Джинни, сидевшая рядом, нетерпеливо постучала пальцами по столу:       — Главное, чтобы мётлы были не старые школьные. Я не хочу угробиться при взлёте.       — Кто-нибудь, пните меня, если это не лучший день за последние два года! Я клянусь, у меня аж мантия вибрирует от счастья, — радостно завопил Дин. — Спорим, я буду комментатором?       Смех покатился по залу. Даже у бывшего слизеринского стола кто-то негромко хмыкнул.       Макгонагалл терпеливо подняла руку:       — Детали матча и списки команд появятся через неделю. А пока — продолжайте трапезу.       Гермиона, неожиданно для себя, тоже улыбнулась. Её взгляд скользнул к тому углу, где сидел Малфой. Он был чуть в стороне от остальных, склонившись к столу. Парень не смеялся, как остальные, и не шумел. Но в уголках губ дрожала полуулыбка — настоящая, искренняя, которую Гермионе прежде не удавалось видеть. Лёгкий блеск в глазах выдавал азарт мальчишки, которому разрешили вернуться в игру, которую он любил больше всего. С его лица на миг слетели все маски. Холодная сдержанность, надменное ехидство, тошнотворная взрослость. Осталось только юное и настоящее: девятнадцать лет, метла в руке и небо, открытое для любого манёвра.       Память услужливо подсунула запах горячего воздуха над трибунами, вкус сливочного пива и голос Ли Джордана. Как однажды, ещё на первом курсе, она подожгла мантию Снейпа, а Гарри тогда поймал свой первый снитч. Как команда Гриффиндора выиграла Кубок, и Оливер Вуд рыдал у Гарри на плече, смеясь сквозь слёзы.       Как это было — до войны.       Гермиона даже не заметила, как её губы дрогнули. Это было… почти счастье.       После обеда все направились на прогулку. Первокурсники сбились в кучки и хихикали, будто был выпускной день, а не начало учебного года. На дорожках вокруг замка щёлкали камушки под подошвами, где-то вдалеке булькал ручей.       — Вон тот клён — ты уверен, что он не волшебный? — подозрительно прищурился Симус, пихая локтем Дина.       — Симус, это дерево. Оно не шепчет, не двигается и не требует заклятий.       — Пока. — Симус задумчиво прищурился. — Но я его раскушу.       — Пожалуйста, только не поджигай его, — жалостливо пробормотал Невилл сзади. — После твоего последнего «эксперимента» у меня до сих пор в носу щекочет.       Гермиона шла чуть в стороне, с тёплым воздухом в волосах и полуулыбкой, которую никто не видел. В такие моменты почти верилось, что всё когда-нибудь будет по-настоящему хорошо.       На лужайке возле озера рассыпались группы студентов, греясь под ласковым летним солнцем. Джинни растянулась на траве, положив голову на свернутую мантию, и прищурилась — свет бил в лицо, но ей, кажется, было всё равно. Гарри сидел рядом и, не отрываясь, гладил ей живот — едва заметный округлившийся холмик под тонкой тканью.       — Дай угадаю, ты думаешь, как сказать мадам Помфри, что будешь играть? — спросил он, не отрывая взгляда.       — Думаю, как сказать ей, чтоб она не вмешивалась в мои дела, — протянула Джинни. — Третий месяц, Гарри. Не третий триместр.       — И что? На третьем месяце тебе всё ещё нельзя падать с десятиметровой высоты на головой вниз.       — Я не собираюсь падать. Я вообще собираюсь победить.       — Не ты одна, — вставила Гермиона, подходя с пледом под мышкой. — Судя по тому, как Рон после объявления вскочил на лавку, он тренировку начал прямо на обеде.       — Мы правда будем снова играть, — выдохнула Джинни. — Как будто всё снова нормально.       — Ну, почти нормально, — сухо заметила Гермиона. — Не забывай, мы всё ещё хотим свергнуть Министра магии.       — Ну да, мелочи, — отозвался Гарри.       Наступила короткая пауза. Гарри снова посмотрел на Джинни, и в голосе прозвучала мягкая тревога:       — Серьёзно, Джин. Я не хочу быть тем, кто говорит «не лезь», но… ты правда уверена?       — Гарри. Я не сломаюсь. И вообще всё будет хорошо, даже если вдруг я поскользнусь. Я ведь не хрустальная.       — Хрустальная — нет. Но упрямая до невозможности.       — Упрямство — это то, за что ты меня любишь, — заметила Джинни и ткнула его в бок. — Не будь занудой.       Гермиона смотрела на них и думала, что они выглядят живыми. Как будто это солнце — не только про летний день, но про второй шанс.       — Кстати, — она поднялась на локтях, — если мы всерьёз хотим разоблачить Грейскоула, пора действовать.       — С чего начнём? — спросил Гарри.       — Учителя. Они всё видели и участвовали. Ещё мне пришли на ум, только не смейтесь, картины. Есть один портрет министерского чиновника, который, как мне кажется, может нам помочь.       — Это хорошая идея, — кивнула Джинни. — Можно покопаться в архивах. Библиотека всё ещё хранит старые газеты и судебные свитки. Конечно, если их ещё не сожгли.       — Дамблдор не был бы Дамблдором, если бы не оставил зацепки, — подхватила Гермиона. — Он не стал бы поддакивать лжи даже после смерти.       — Помните я говорил, что получил письмо от Кингсли? — добавил Гарри. — Так вот. Грейскоул раньше возглавлял Отдел по контролю за магическими экспериментами. Под его руководством там творилось чёрт знает что. Несколько дел замяли. Никаких отчётов. Только тишина.       — Зачистки? — спросила Джинни.       — Ага. Кингсли уверен, что их просто списывали на «магическую нестабильность» и закрывали. Ни суда, ни следствия.       Гермиона тихо кивнула.       — Значит, у нас есть план. С этого и начнём.

***

      Картина висела на третьем этаже, в углу, где коридоры изгибались почти под прямым углом. Её поместили сюда на их шестом курсе. Гермиона помнила, как никто не обратил внимания на изображение мужчины лет сорока в тёмной мантии с выцветшей гербовой нашивкой Министерства. Он сидел за старинным дубовым столом с ворохом свитков, перо зависло в воздухе, будто застыв в вечной нерешительности. Имя на табличке гласило: Лазарей Торн, Советник по вопросам внутренней безопасности. 1971–1997.       — Господин Торн? — вежливо начал Гарри, приблизившись к раме.       Мужчина на картине поднял голову, поджал губы. Несколько мгновений он молча разглядывал троицу: Гарри, Гермиону и Джинни. Наконец, сдержанно произнёс:       — О, Поттер. Мисс Грейнджер. Мисс Уизли. Неожиданно, признаюсь. Чем обязан?       — Нам нужно поговорить. — Голос Гермионы был твёрдым, почти официальным. — Это касается прошлого.       Мужчина на картине тяжело вздохнул.       — Я давно не в Министерстве, дети. Моё слово ничего не решает.       — Зато оно многое значит, — сказал Гарри. — Мы знаем, что вы во время Второй войны вы были здесь, видели, как она начиналась. И были живы во время Первой. Вы точно знаете, как Министерство всё заминало.       Мужчина на картине отшатнулся, лицо потемнело.       — Вы хотите, чтобы я очернил собственных коллег?       — Мистер Торн, Министерство вдалбливает ученикам этой школы и всему магическому миру, что войну выиграло именно оно, — сказала Гермиона. — Пытается утвердить мнение, что мы были пешками и сам профессор Дамблдор чуть ли не соизволил умереть, чтобы Министерство одержало стратегическую победу.       — Нас заставляют молчать. — Гарри шагнул ближе. — Мы защищали этот замок, хоронили здесь друзей. Мы держали оборону, когда весь ваш аппарат прятался за дверьми своих кабинетов. Наши близкие умерли, и теперь их просто вычеркнули. Мы хотим, чтобы им вернули имена. Понимаете? Если сейчас дать Министерству право распоряжаться историей, как вы думаете, что будет дальше?       Нарисованные, но будто хранившие настоящие воспоминания глаза Торна постепенно наполнялись тревогой. Он провёл рукой по столу — по вороху свитков, в которых когда-то, возможно, сам замалчивал невыгодные детали.       — Вы не знаете, во что ввязываетесь, — глухо сказал он. — Министерство ни за что не даст вам возможность открыто его критиковать.       — Но правда важнее. — Гарри отчаянно вскинул голову. — Даже если её никто не желает слышать. Я не хочу, чтобы Тонкс, Фред, Колин были просто строчкой, не хочу, чтобы о них говорили как о сопутствующем ущербе.       Торн не ответил.       — Скажите хоть что-нибудь, — тихо попросила Гермиона. — Нам нужны доказательства, иначе Министерство обернёт нашу победу в свою пользу. Пожалуйста.       Мужчина на портрете долго молчал. Потом, будто делая выбор, сказал:       — Визенгамот, хранилище №34. Там должен остаться мой отчёт об одном деле, произошедшим десять лет назад. И… ещё одно. На имя Бартемиуса Крауча-старшего.       И, прежде чем кто-то из них успел поблагодарить, он вернул голову в прежнее положение, уткнувшись в бумагу. Перо снова застыло в воздухе. Картина затихла.       — Хранилище 34, — повторила Гермиона.       — Крауч-старший, — протянул Гарри. — Значит, дело глубже, чем мы думали.       Они молча посмотрели на неподвижную картину.