Свет и Пепел

      Гермиона не пошла на ужин. Она заперлась в своей комнате и прорыдала несколько часов, пока совсем не выдохлась. Солёные дорожки засыхали, заставляя щёки отчаянно чесаться. Девушка вонзила ногти в лицо и целую секунду обдумывала, не оставить ли метку — физическую, заметную, понятную.       Ещё один шрам. Чтобы хоть что-то объясняло эту боль.       Слёзы закончились, но осталось странное постукивание внутри. Пустота, которая царапала. Тупо, монотонно, проводя когтистой лапой по рёбрам.       Она не могла вспомнить с чего началось это умирание. Может, когда он стал задерживаться. Может, когда она перестала ждать. Или когда между ними стало легче молчать, чем говорить.       Это ведь не должно было быть концом, правда?       Не так. Не в тишине. Не в шёпоте ставших чужими голосов «прости» и «я не знаю, что с нами».       Расставания не всегда громкие, уговаривала себя Гермиона, иногда они тянут жилы в тишине. Иногда человек уходит, не хлопнув дверью, а просто оставляя за собой невыносимую паузу.       И всё равно — она не была готова.       Вот так расставаться — это… Малфой бы назвал это коротко и ясно — «пиздец».       Без ясности. Без объятий, без последней ссоры и захлопнутого чемодана. Без права сказать: я тебя всё равно люблю, ты мой лучший друг. Даже если не могу больше быть рядом.       Она села на пол, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Просто оставаясь. В этой тишине. В этом «после». В этом «теперь так».       Прошло пять минут или несколько часов — Гермиона уже не знала. Она поднялась без резких движений, будто любое усилие может снова разорвать хрупкую оболочку, и всё же скривилась от затёкших ног.       Как там обычно поступают в глупых ромкомах? Вроде бы пьют. И она направилась вниз.       Драко шагнул в гостиную и сразу понял: что-то не так. Сперва по позвоночнику прошёл неприятный холод, заставивший волоски на теле встать дыбом. Затем он услышал.       Рыдания.       Грейнджер даже не удосужилась бросить «Оглохни» на дверь. Чёртова грязнокровка — теперь он будет вынужден терпеть нытьё. Но, прислушавшись, парень замер.       Это было не визгливое «смотри, как мне плохо» или слёзы, рассчитанные на публику. Драко знал, как звучит притворный плач — Пэнси на пятом курсе превратила его в искусство. Когда он сказал, что они больше не вместе, девушка заламывала руки, швыряла бокалы и кричала на всю гостиную, что Малфой — ублюдок. А уже на следующий день грациозно возвращалась в тусовку, улыбаясь, как будто ничего не произошло.       Грейнджер плакала иначе.       В этих звуках было что-то… обнажённое. Живое. Сырое. Так плачут, когда из тебя что-то вырвали, без наркоза и шанса пришить обратно. Так плачут не на людях.       Малфой уже собирался уйти — пусть там захлёбывается, он не её спасатель, — как вдруг в этих сдавленных всхлипах уловил знакомое дрожание. И понял, откуда знает этот звук.       Так плакала мать когда думала, что он спит. Сидела в кресле у камина, плотно закутавшись в плед и пыталась держать себя в руках, чтобы её не услышали. Но рыдания всё равно прорывались сквозь зубы, и каждый из них звучал именно так — будто жизнь уходит через узкую трещину — незаметно, но навсегда.       Плач Грейнджер был почти таким же. Только хуже. Потому что в нем, казалось, не осталось надежды. Юноша сжал зубы. Что он должен с этим делать? Утешать? Сочувствовать?       Чёрт, нет. Пусть сама разбирается. Он ей не нянька.       Но прежде чем Драко успел отступить в тень, дверь наверху тихо открылась, и на лестнице появилась она.       Опухшие глаза. Растрёпанные волосы. Лицо как у человека, которого только что вытащили из пожара — не обожжённое, но… выжженное.       — Малфой, — прошептала она. — Огневиски есть?       Он прищурился.       — Я думал, ты предпочитаешь ромашковый чай и нравоучения. Что, Поттер сдался и ушёл в запой?       Она не ответила. Просто стояла. Не задирая горделиво подбородок или розовея от стыда.       Почти сломанная. И это раздражало.       Парень вздохнул и указал подбородком на полку.       — За книгой с зелёным корешком. Только не отравись. Делить комнату с трупом будет невыносимо, даже твоим.       — Спасибо, — тихо сказала Грейнджер. Спустилась, взяла бутылку и, не взглянув на него, поднялась обратно. Драко почувствовал, что на её дверь легло пресловутое «Оглохни».       Он медленно сел в кресло, откинулся и долго смотрел в огонь.       Что, Салазар подери, у них тут происходит.

***

      Всё внутри скручивалось от мыслей, которые не давали покоя. Гермиона барабанила в двери гостиной, где теперь жил Рон, сжимая в руках тяжёлую бутылку. Какая ирония — выпросила огневиски у Малфоя и не стала пить. Не смогла. Хотела ясности, а не одурманивания.       Может, всё было слишком резко. Мы просто выгорели. Мы можем хотя бы попробовать поговорить.       — Гермиона? — лицо открывшего дверь Эрни вытянулось. — Что ты тут делаешь?       — Прости за поздний визит, мне нужно поговорить с Роном.       Она проскользнула внутрь, будто пробираясь сквозь туман.       — Послушай…       — Эрни, — девушка развернулась и выдавила из себя кислую улыбку. — Я знаю, что посещение в такое время запрещено даже главному куратору. Мне правда очень нужно.       — Нет, Гермиона, не стоит…       Девушка уже неслась вверх по лестнице. Вот и спальня Рона. Но сейчас она не постучала. Этого не требовалось — дверь была приоткрыта. Гермиона только слегка подтолкнула её. И всё рухнуло.       — Ронни… — влажный и хриплый стон прорезал воздух.       — Тише, Лав, тише, — выдохнул второй голос. — Все спят…       Сначала Гермиона увидела только ноги. Женские, раскинутые, цепляющиеся за мужские бёдра. Кровать раскачивалась в ритм движений — яростно и грубо. Пространство затопили хлюпающие звуки и дыхание, которое срывалось в короткие взвизги.       Нет. Пожалуйста, нет.       Лаванда выгнулась. Рон прижал её сильнее.       — Ещё… — выдохнула она.       Гермиона застыла. Воздух, кажется, исчез из комнаты. Всё тело сжалось в комок.       Мир исчез. Осталась только эта сцена.       Молю, сотрите мне память. Вырвите мой мозг и утопите его в Темзе. Отдайте меня на съедение оборотням. Сделайте что угодно — лишь бы это не было правдой.       Девушка не дышала. Желудок сжался, будто кто-то засунул внутрь кулак и сжимал, сжимал, сжимал.       Рон даже не видел её. Он трахал другую с тем же лицом, с каким занимался любовью с ней. Тискал другую теми же руками, которыми гладил её. Оставлял слюнявые поцелуи теми же губами, которые говорили: «Только не ты. Я не переживу, если потеряю тебя».       Гермиона моргнула, но слёзы не шли. Глаза лишь жгло, будто кто-то щедро капнул в них серной кислоты.       Он застонал громче.       В груди что-то разорвалось. Прямо по шву. Затем наступила темнота.       Гермиона развернулась, не сказав ни слова, и выскользнула из гостиной под виновато-страдальческим взглядом Эрни.       Всё кончено. Но не потому, что они расстались.       А потому что теперь ничего не осталось.

***

      До дежурства оставалось пять минут, а Грейнджер всё ещё не спустилась. Малфой начинал злиться. Парень пересёк гостиную ровным шагом уже трижды, и терпение его было на исходе. Он ждёт — подумать только, он ждёт! — ещё минуту и пошло на хер дежурство вместе с кудрявой заучкой.       Дверь гостиной негромко открылась и в комнату зашла бледная как мел девушка.       — Грейнджер, на часы вообще смотришь? Ты же сама… — начал было Драко, но тут же осекся.       Гермиона опустилась на пол перед камином и открыла ту самую бутылку, которую он отдал ей из личных запасов. Принюхалась, поднесла к губам и тут же отодвинула.       — Почему? — Девушка посмотрела на него. В огромных карих глазах плескалась такая опустошённость, что у Малфоя на миг сбилось дыхание.       Он не знал о чём она спрашивает. Про виски? Про мир? Про то, почему всё разваливается?       — Что «почему»? — растерянно переспросил он.       Гермиона посмотрела на бутылку в руках. Потом снова на него.       — Почему люди делают больно тем, кто их любит?       Малфой медленно опустился на подлокотник кресла.       — Потому что могут, — не громко, но жёстко сказал он. — Больно сделать очень просто, Грейнджер. Тебе ли не знать.       — Мне казалось, я сильная, — прошептала она, глядя в пламя. — Но сейчас…       Грейнджер замолчала. А потом медленно протянула бутылку.       — Забери. Я не буду.       Драко взял огневиски молча, их пальцы не соприкоснулись, и всё же что-то в этом движении обожгло.       — Идём, — сказал он, поднимаясь. — Дежурство не отменяется.       — Я не пойду, — замотала головой девушка.       — Не знаю, что у тебя там произошло, но сейчас ты поднимешь свой зад и пойдёшь патрулировать школу. Блядь, Грейнджер, я сейчас не в своей постели только из-за сраного дежурства. Вставай. Не хочу вернуться и увидеть, что ты разнесла гостиную в щепки.       Гермиона вспыхнула и впервые за вечер выпрямилась. В её взгляде ещё плескалась боль. Но к ней примешалось что-то новое. Ярость.       — Так-то лучше, — довольно протянул Малфой. — Вижу знакомую злую физиономию.       В Хогвартсе царила тишина: слишком густая, слишком плотная. Пахло пылью и воском. Их шаги по каменной поверхности были точными и равномерными. Почти как кровь из раны — кап, кап, кап.       Драко только сейчас заметил, что Грейнджер одета в какой-то полупрозрачный растянутый свитерок. Совсем свихнулась. Даже летом здесь можно подхватить воспаление лёгких. А она идёт, будто марширует на казнь. Или с неё возвращается.       Он ускорился, догоняя.       — Грейнджер, — начал Малфой, растягивая слова. — Ты, конечно, можешь продолжать своё драматическое молчание, но у нас дежурство, а не премьера трагедии.       Она даже не обернулась. Только плечо дёрнулось чуть сильнее.       — Что случилось — рыжий отлизывал кому-то другому?       Девушка остановилась и резко развернулась, рвано выдохнув.       — Закрой рот, Малфой, — прошипела она.       Значит, всё-таки попал.       — Так вот оно что… Уизли тебе изменил.       Она почти зашипела. Чёрт, как же быстро она загорается. Рвётся наружу вся, без остатка. Как будто кто-то стёр защитные слои и оставил одну обнажённую эмоцию.       — Жаль, конечно, — протянул он с фальшивым сочувствием, слегка склонив голову. — А я-то думал, что ваша парочка — навеки. Прямо «в горе и в грязи, пока смерть не разлучит». Или пока какая-то шлюшка не раздвинет ноги.       Он успел заметить, как у неё сжались пальцы. В лице что-то дёрнулось. Но Грейнджер молчала.       — Как печально, — продолжил он с ехидной улыбкой. — Поттер занят, кто ж теперь вынесет весь этот твой нравственный пафос? Даже жалко, что я единственный, кто тебя такой видит. Кому расскажу — не поверят. Грейнджер, рыдающая по мальчику, который...       — Хватит, — взорвалась она. — Просто… заткнись.       — Почему? Больно слышать? — поддел он. — Уж не потому ли, что вся ваша сказка давно трещала по швам? Ты всегда пряталась за свои книги, лекции, правила. А теперь, когда всё посыпалось, тебе даже не с кем остаться.       Она двинулась ближе.       — А ты? — злобно процедила она. — Прячешься за своим ядом. За этой надменной маской «мне всё равно». Хочешь, чтобы никто не догадался, что тебе больно. Что ты — не весь из стали, а всего лишь сбитый с толку мальчик, которому пришлось выживать за имя, грехи отца и ошибки, которые он даже не выбирал.       Удар ниже пояса.       Драко даже отшатнулся. Будто случайно наступил на оголённый нерв.       — Не пытайся приписывать мне свою слабость, Грейнджер. То, что ты порвана на лоскуты, не значит, что другие такие же.       — О, простите, — её голос стал насмешливым. — Лорд Малфой, чистокровный придурок. Присосался к министру, папочкино кресло подтёр, теперь сидишь на вершине обломков, раздаёшь мудрости?       В ушах начало звенеть.       Сукасукасука.       Драко сорвался.       Быстрый, почти незаметный рывок — и рука сжала её горло. Не сильно, но достаточно, чтобы Грейнджер резко вдохнула и замерла.       — Не смей говорить о моём отце, грязнокровка. Ты ни-ху-я не понимаешь.       Он сам не понял, почему это сорвалось. Просто вдруг — всё. Всё вспыхнуло. Тот момент в Мэноре. Воспоминания. Вонь от собственного страха.       Глаза девушки смотрели прямо в его, и в них не было ни капли испуга.       — Давай, — прошептала она. — Докажи, что ты такой же, как он. Убей меня. Сделай это. Сделай всем одолжение. Потому что я больше не могу.       Малфой замер.       Потому что в этот момент он увидел её. Не ту, что зарывалась носом в книги. Не ту, что сражалась на другой стороне во время Войны. А ту, что была искусно изломана изнутри. Так странно — её глаза были как застывший шоколад. Словно замороженный в кристаллы — слишком блестящий, чтобы быть живым.       Всё вокруг исчезло. Были только они. Его рука. Её взгляд.       Драко не помнил, кто двинулся первым. Кажется, это была она — дыхание сорвалось с губ Грейнджер, глаза вспыхнули, и всё вокруг потемнело. Или это он сжал горло сильнее? Или они оба сдались одновременно — в беззвучном взрыве всего, что так долго гнило под кожей?       Драко рванулся грубо, почти болезненно. Это был не поцелуй, а выстрел — резкий, неотвратимый, словно оба тянули курок одновременно. Как будто пытались выдрать из другого боль и оставить ту себе.       Губы Грейнджер были тёплыми и сладкими на вкус. Под его напором они приоткрылись с жалким, дрожащим звуком. Слабый всхлип, от которого у него свело внизу живота.       Он вцепился в её лицо, заставляя расширить поцелуй почти до хруста. Провёл пальцами по скуле, по линии подбородка, затем скользнул к затылку, сжав волосы в кулак. Ногти вонзились в кожу головы — он чувствовал, как она сдёрнула один палец, как будто протестуя, а потом снова вцепилась в его рубашку.       Грейнджер ответила на поцелуй резко. Не как девчонка, которую предали, а как ведьма, готовая сжечь их обоих. Её язык столкнулся с его, и откуда-то снизу, из позвоночника, из древнего, животного центра, в нём вспыхнул жар.       Лишь бы не застонать. Лишь бы она не поняла.       Он развернул её спиной к стене. Хлопок — она ударилась о камень, но не отпрянула, лишь прижалась ближе. Обняла за плечи, вцепилась, как будто хотела изорвать. Малфой чувствовал, как её ногти пробегают по его спине через ткань рубашки, оставляя жгучие следы.       — Блядь, — выдохнул он в её рот.       Он поцеловал её снова, на этот раз медленно. Разрываясь. Впиваясь. Пальцы скользнули под край свитера. Кожа Грейнджер была горячей, в мурашках. Он провёл ладонью по талии, бёдрам. Она вздрогнула и лишь сильнее прижалась. Пахло яблоками. Или карамелью. Или тем огневиски, что она так и не решилась выпить.       Драко прошёлся губами по её шее. Пульс там бился, как крыло пойманной птицы. Он прикусил кожу — не сильно, но достаточно, чтобы услышать короткий, срывающийся вдох.       Впитать. Целиком. Трахнуть прямо здесь, Салазар.       — Грейнджер… — прошипел он, опускаясь губами обратно к её рту.       — Заткнись, — хрипло выдохнула она. — Просто…       Парень замолчал. Потому что в этот момент она снова его поцеловала — яростно, рвано, и в этом не было ни ненависти, ни гнева, ни памяти. Только жгучее, отчаянное «мы живы, чёрт возьми, живы».       Драко чувствовал, как её сердце колотится — ровно в унисон с его. Гладил её. Грубо. Бережно. Без разбора. Как будто пытался выучить её тело на ощупь. Руки, рёбра, изгиб спины.       Грейнджер дрожала. Почти билась в его руках. Так, будто она вот-вот сломается. И на секунду ему стало страшно.       Потому что Драко понял — она не играет. В ней что-то трещит. Грейнджер на грани. Он коснулся её лица и увидел, как слеза расплавила тушь на ресницах.       Они оба застыли. Драко почувствовал, что девушка задыхается.       — Нет, — прошептала она, оттолкнув его ладони. — Нет. Я не могу.       Он тоже сделал шаг назад. В груди разливалось что-то дикое. Ненависть. К себе. К ней. К Уизли. К их прошлому. Ко всему, что сгорело.       Они стояли, как два выживших после крушения поезда. Покрытые копотью, с рваными ранами, не зная, как дальше идти.       — Это ничего не значит, — сказал он. Настолько спокойно, насколько мог.       Грейнджер кивнула, не глядя ему в глаза, и бросилась вперёд по коридору.       И когда она ушла, Драко остался со вкусом карамели на губах и дрожащими пальцами, которые всё ещё помнили её кожу.

***

      Гермиона не помнила, как добежала до Астрономической башни. Не помнила, как одним движением палочки сняла все защитные заклинания. Как забралась по крошащейся лестнице наверх.       Лишь подставив пылающее лицо под холодный ветер, девушка смогла немного выдохнуть.       Что это было? Что ты наделала, Гермиона?       В груди будто выла вьюга. Слёз больше не было. Как и злости — та давно сожгла всё до последней щепки. Это было хуже. Пустота. Та, в которой жил преданный взгляд. В которой звучал голос Рона, искажённый чужими стонами. Та, в которой вдруг оказалось так тепло от рук Малфоя, его бешеного дыхания и запаха ветивера и дождя. Гермиона не могла надышаться им.       Стоп.       Она не хотела его. Она не могла его хотеть.       И всё же… в тот миг ей нужно было это. Как глоток воздуха утопающему. Как крик тому, кто уже не может молчать. Малфой был рядом — единственный, кто видел её в этом мраке. Кто не делал вид, что всё хорошо. Кто тоже был сломан — не тем же, но точно так же.       Это был не поцелуй.       Это был способ пережить хотя бы одну ночь.       И теперь Гермиона дрожала, не в силах понять — от холода ли или от него.       Обратно она шла почти на цыпочках, опасаясь встретить Малфоя. Не хотела — нет, не могла — с ним ничего обсуждать. В том, что их первый патруль стал провальным, Гермиона не собиралась говорить ни одной живой душе.       Слава Годрику, блондина она не встретила ни в коридорах, ни в общей гостиной. Девушка думала, что разодранные в клочки эмоции и вихрь мыслей в голове не дадут сомкнуть глаз, но стоило голове коснуться подушки, как Гермиона сразу же отключилась и спала так крепко, что даже смех Беллатрисы не смог потревожить.       Утром она сорвалась так рано, насколько только могла. Остановившись у входа в Большой зал, Гермиона слегка отдышалась. Есть не хотелось. Ей нужно было поговорить.       И во всём замке был только один человек, который её бы понял.       Она развернулась и направилась было в сторону башни Гарри и Джинни, как позади раздался голос:       — Гермиона, пожалуйста, подожди!       К ней подбежала пунцовая Лаванда. Пряча глаза, она прошептала:       — Эрни рассказал, что ты… — она запнулась, теребя край рукава, — что ты вчера приходила к Рону.       Гермиона молчала и просто смотрела.       — Я не… — Лаванда зажмурилась. — Я правда не знала, Гермиона. Я думала… Я думала, вы расстались. Что всё кончено.       — Так и есть, — ровно сказала Гермиона. — Теперь точно.       — Я не знала, что вы всё ещё… — она замялась. — Он говорил, что всё кончено. Что тебе всё равно.       — А тебе не всё равно, да? — спокойно, почти устало спросила Гермиона. — Вот ты и пошла его греть?       Лаванда вздрогнула, но не ответила.       — Слушай, — Гермиона сделала шаг ближе. Голос остался ровным, почти безжизненным. — Я не собираюсь устраивать сцен. Не хочу знать подробностей. Не хочу слышать оправданий. Мне хватило того, что я увидела.       — Я… Мне правда жаль. Я не хотела делать тебе больно.       — О, уверена, ты хотела, чтобы всё было правильно, — усмехнулась Гермиона. — Только вот мне всё равно больно. Знаешь почему?       Лаванда подняла на неё испуганный взгляд.       — Ты вошла туда, где ещё не потушили пожар. А потом уселась посреди пепелища. Сколько наглости нужно для этого, Лаванда? Поделись, мне правда интересно.       Лаванда отвела глаза.       — Я не знаю, как… как теперь говорить с тобой…       — И не надо. Мы больше не разговариваем.       Губы Лаванды задрожали.       — Я не ненавижу тебя, Лаванда. Но не забуду и вряд ли смогу простить. Потому что иногда предательство — это просто выбор без причины. И вы с Роном этот выбор сделали.       Гермиона развернулась и пошла в сторону стола. Разговаривать с Джинни больше не хотелось. Всё, чего она хотела, чтобы весь мир отстал от неё. Просто замолчал.       Но, видимо, Мерлин сегодня её игнорировал.       — Мисс Грейнджер, можно спросить? — тоненький голосок сорвал её шаг.       Гермиона обернулась. Перед ней стояла Сара Аллен, первокурсница с торчащим бантом и тетрадкой в обнимку. Девочка нервно переминалась с ноги на ногу.       — Конечно, Сара, — устало выдохнула Гермиона, зажимая пальцами переносицу. — Ты можешь звать меня просто Гермионой. Что случилось?       — Это насчёт завтрака… — Сара порозовела. — Вчера вы сидели со слизеринцами…       — Бывшими слизеринцами, — машинально поправила Гермиона. — Факультетов больше нет, помнишь?       — Да. Просто… Я хотела бы, — её голос опустился до шёпота, — сесть рядом с Калебом Булстроудом. Но боюсь его сестру и других старшекурсников.       Чёрт. Только не это. После ночи, полного внутреннего крушения, последним, чего ей хотелось — быть образцом для подражания. Но, глядя в умоляющие глаза девочки, Гермиона не смогла сказать «нет».       — Конечно. Идём. Бояться их не стоит, Сара. Это такие же студенты. Просто… своеобразные.       Девочка аж подпрыгнула от радости и поспешила в сторону противоположного конца зала, где уже махал ей Калеб. Гермиона последовала за ней.       Она села рядом с Сарой и налила себе кофе. Есть не хотелось — горло сжимало от воспоминаний. Она отодвинула тарелку с омлетом, и в этот момент сбоку донеслось:       — Чтоб меня, Грейнджер! Благослови тебя небеса — ты услышала мои молитвы и снова с нами? — раздался бодрый голос Тео.       Гермиона не подняла головы.       — Да ещё и с подрастающей армией, — добавил он, кивнув на Сару. — Выращиваешь новую зубрилку?       Сара испуганно замерла. Гермиона посмотрела на неё и мягко улыбнулась.       — Он всегда так разговаривает. Просто игнорируй.       Тео поднёс руку к груди.       — Грейнджер, да ты учишь детей игнорировать! Какой пример! Я тронут.       — Смотрю, ты решила не останавливаться на одном дне, — с лёгкой ухмылкой подала голос Дафна, уже смазывая джемом тост. — Вчерашний дебют в нашем серпентарии был многообещающим.       — Это не спектакль, — ответила Гермиона, не поворачивая головы.       — Ну уж прости. Для нас появление гриффиндорки за столом как солнечное затмение. Все обсуждают.       — Ты тоже обсуждаешь? — тихо, но колко поинтересовалась Гермиона.       Дафна спокойно посмотрела на неё.       — Если честно — нет. Мне без разницы, где и с кем ты завтракаешь. Но мне не плевать, когда первокурсница выглядит так, будто её сейчас сожрут. Булстроуд, может, и психованая, но она по утрам никого не ест. Обычно.       Гермиона изумлённо вскинула брови. Это точно Гринграсс? С нейтральным, почти доброжелательным тоном? Что дальше — Забини подарит ей цветы?       — Мы все удивляемся друг другу, Грейнджер, — лениво произнёс Блейз, появляясь с чашкой чая и вальяжно опускаясь напротив. — Ты нам, мы тебе. Чудеса реформы, — он отхлебнул. — Тебе бы подходила пуффендуйская мантия. Такая… заботливая.       — Ты последний, кто может рассуждать о мантиях, — бросила Гермиона.       — Ну знаешь, — Забини театрально улыбнулся, — я люблю носить то, что подчёркивает мои достоинства. Мантии, взгляды, предубеждения…       — Приветливо, как всегда, — раздался сухой голос откуда-то сбоку.       Малфой.       Он появился как обычно — внезапно, беззвучно. Кинул взгляд на собравшихся и сел рядом с Блейзом, будто всё это его не касается.       — Малфой, — сказала Гермиона. Голос был ровным. Слишком ровным.       — Грейнджер, — отозвался он, не глядя на неё. Но рука с чашкой замерла в воздухе на долю секунды.       Тео кашлянул.       — Не пойму, чего вы все такие. Я вот искренне рад. Атмосфера прямо как в сказке Бидля: мир, дружба и моральные терзания. Не хватает только хора и голубей.       — Позови пикси. Они устроят тебе хор и весь остальной цирк, — пробормотала Гермиона, поднося чашку ко рту.       Малфой чуть скосил глаза. Пальцы Гермионы задрожали.       Не смотри на меня. Давай сделаем вид, что всего этого не было.       — Вы видели? — Оживился Тео. — Вывесили объявление, что сегодня отбор!       Гермиона вздрогнула. Так быстро? И она — главный куратор — даже не заметила!       — Мне пора, — вскочила она с места. — Сара, ты останешься?       Девочка уже вовсю болтала с Калебом, споря на какую-то из тем по Трансфигурации.       — Не волнуйся, Грейнджер, — буднично бросила Дафна, но в уголках губ скользнула улыбка. — Не тронем мы твою малявку.       Гермиона кивнула и ринулась к столу, где уже сидели её друзья. Рон тут же вскочил, заливаясь краской.       — Гермиона…       Хлоп! — раздался звук громкой звонкой пощёчины.       Чёрт. Не сдержалась. Напряжение, натянутое как струна, прорвалось наружу. Гермиона больше не могла всё нести в себе. Ей было без разницы, что на неё смотрят все студенты и преподаватели. Губы тряслись от гнева.       — Не смей, — зашипела она. — Не смей издавать при мне даже звука. Не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Больше никогда не подходи ко мне. Ты для меня мёртв, Рональд Уизли, ясно?       Рон покраснел до самых ушей. Он опустил голову и тут же вышел из-за стола. Джинни, прижавшая руку ко рту, развернулась к подруге.       — Гермиона…       — Он… — голос Гермионы предательски сорвался, — он отымел Лаванду. Сразу после того, как мы решили расстаться, — она не договорила. Слово застряло в горле, как кость. — Это было так… громко. Мерзко. А я… я туда пошла, потому что… думала, что мы могли бы поговорить. Что, может, всё не так окончательно.       Гарри вздрогнул и посмотрел на неё, как будто впервые увидел. Словно что-то внутри неё надломилось прямо на его глазах.       — Мне жаль, — только и сказал он. — Ты не заслуживаешь этого.       — Никто не заслуживает, — слабо ответила Гермиона и вытерла щеку. — Но я рада, что увидела. Это как хирургический надрез. Быстро и больно. Но теперь точно понятно: больше ничего нет.       Она выпрямилась, словно в позвоночник вставили стальной стержень.       — Сегодня отбор в команды по квиддичу. Мне нужно проверить, кто из кураторов сможет помогать в организации, а кто будет отбираться. Мы не можем терять время.       — Гермиона… — начал парень, — может, тебе…       — Всё нормально, Гарри, — спокойно, почти без эмоций перебила она. — Сейчас это неважно. Мы должны подготовиться. Ты, Гарри, конечно, будешь играть. Как и ты Джинни, поэтому поговорите с Ханной и Падмой, пусть они проверят список добровольцев от пятого курса. Не хочу, чтобы этим занимались Браун и Уизли, — последнее слово она почти выплюнула.       Они с изумлением смотрели на неё. Только что она была комком боли — и вот уже снова Грейнджер. С чётким голосом, собранная, в фокусе. Как будто каждое её движение снова стало командой.       Гарри кивнул. Но, уходя, задержал на ней взгляд дольше обычного.       Гермиона посмотрела ему в спину. А потом — вверх. На арки потолка, где парили зачарованные свечи.       Не падай. Ты можешь всё. Только не падай.

***

      — Соберитесь! — голос мадам Трюк почти охрип от криков. — Первый курс, вон с поля, повторять не буду!       Молодёжь на поле гудела. Отбираться пришли все бывшие игроки в квиддич и даже студенты, кто ни разу не играл. Шум стоял невообразимый, от чего преподаватель почти впала в истерику.       Наконец разделив толпу на группы по двадцать человек, она обвела всех жёлтыми глазами и резко сказала:       — Играем так. В воздухе пасуем друг другу квоффл по кругу, затем по очереди забрасываем его в кольцо. Вратари также меняются.       — А снитч будет? — раздался писк в одной из групп.       Мадам Трюк громко выпустила воздух через нос.       — Это отбор для символической игры! Кто будет ловцом, определить можно и так, — и она победно улыбнулась Гарри. — Итак, встречайте нашего судью!       По полю пружинистой походкой двигался Оливер Вуд. В толпе раздался громкий хор оваций и аплодисменты.       — Оливер! — заревели все, кто был в бывшей сборной Гриффиндора.       — Привет всем, — широко улыбнулся Вуд. — Начнём отбор. Уверен, что вы покажете класс.       В воздухе царил настоящий хаос.       Квоффл летал куда угодно, только не туда, куда нужно. Один второкурсник запустил его так, что мяч ударил мадам Трюк прямо в бедро. Та зашипела и, покраснев, швырнула метлу на землю, пробормотав что-то про «проклятую реформу факультетов».       — Ты зачем ногами играешь?! — кричала она кому-то в воздухе. — Это не маггловский футбол! Это КВИДДИЧ, мать твою!       С одной из групп вниз спикировала девочка с диким воплем, держа квоффл обеими руками, как будто собиралась прошибить им землю. Она врезалась в газон рядом с судейским столом, подняв фонтан грязи.       — Целеустремлённо, — прокомментировал Оливер Вуд, сдерживая смешок. — Но, пожалуй, с техникой поработаем позже.       В другой части поля трое мальчишек устроили настоящий бой за мяч. Один из них, держа квоффл у груди, орал: «Это мой! Я его первый поймал!» — и уворачивался от метлы, которую другой участник использовал как биту. Всё это больше напоминало битву за буханку хлеба в осадном Лондоне, чем спортивный отбор.       — А вон тот вообще летит задом наперёд, — заметил Тео Нотт, сидя на лавке с яблоком в зубах. — Это новый стиль или просто отсутствие мозга?       Сидящая неподалёку Гермиона не могла с ним не согласиться.       — Ну что ж, — вздохнула мадам Трюк, делая пометки. — Набрать две команды уже не кажется таким реальным.       — Поддерживаю, тренер, — сказал Оливер, скрестив руки.       — Ну что, Вуд, как тебе отбор? — ехидно спросила мадам Трюк, пока в небе мимо них пролетал квоффл, сбивая очки с кого-то в толпе.       — Великолепно, — не моргнув, ответил он. — Если не найдём игроков, хотя бы насмешим зрителей.       По итогу были выбраны четырнадцать человек, среди которых были Гарри, Рон, Джинни, Чжоу, Забини, Гойл и Малфой.       — Отлично, — хлопнул в ладоши Оливер. — Сейчас я разделю вас на команды. Начнём с капитанов. Первым я назову… Гарри Поттера.       Раздался шквал аплодисментов.       — Капитаном второй команды назначаю… Драко Малфоя.       Раздались редкие хлопки и восторженный свист Нотта.       — Вот так, да-а-а!— заорал он, хлопая по коленям.       Оба парня вышли вперёд. Гарри — уверенно, с чуть неловкой улыбкой. Малфой — молча, с лицом из камня, но Гермиона заметила, как сильно у него напряжены плечи.       И, черт возьми, как бы ни хотелось признаваться в этом, он действительно был потрясающим игроком. Особенно в паре с Забини — их быстрые, точные передачи на высоте в былые времена вызывали уважение даже у гриффиндорцев. Гермиона поймала себя на том, что смотрит слишком долго.       — Первая команда. Уизли. Уизли, э-э-э, то есть Поттер. Короче, Джинни! Дальше — Чанг. Смит. Брэдли. Хопкинс. Вторая команда. Забини. Гойл. Гринграсс. Симонс. Флетчли. Лавгуд. Стоп, Лавгуд? — Оливер перелистал записи, будто не веря своим собственным словам.       Полумна, уложившая волосы в две длинные косы, мечтательно улыбалась и кивнула.       — Что ж... Ладно. На этом всё. У вас есть два дня, чтобы подготовиться.       Все возмущенно заголосили. Вуд поднял руки.       — Знаю, но большая часть здесь уже сыграна друг с другом, да и матч больше показательный. Уверен, что вы всё сделаете красиво.       Спустя несколько минут вокруг Оливера уже сгрудились ребята. Гарри крепко обнял друга и сказал:       — Вот уж не думал, что под игроком Высшей лиги имели в виду тебя! Как там «Паддлмир Юнайтед»? Поздравляю с попаданием в основной состав!       Вуд широко улыбнулся.       — Спасибо, Гарри. Всё хорошо. Прости, что пропустили вашу свадьбу. У нас с Алисией большие изменения в жизни, — он лукаво подмигнул Поттеру. — Я стал отцом! У меня теперь есть доченька, моя маленькая Изабель!       — Вот это новости! — Джинни всплеснула руками. — Поздравляем, Оливер!       Пока друзья поздравляли Вуда, Гермиона смотрела на них чуть в стороне. И почувствовала лёгкое, странное тепло — такое, от которого защемляет в груди.       Вуд дождался, пока утихнут поздравления, и снова заговорил:       — Но теперь серьёзно. Я скажу прямо. На игру приедет делегация из Министерства. Это не просто матч — это показательная история. Хогвартс должен продемонстрировать: бывшие враги могут быть не только сосуществовать вместе, но и быть партнёрами.       Он перевёл взгляд с Гарри на Малфоя.       — И вы — капитаны. Вам задавать тон. Не только в игре, но и в том, как вы будете держаться. Сделайте это красиво. Сделайте так, чтобы все поверили: магия — это не только палочка и приказ. Это характер.       Малфой едва заметно кивнул, губы сжались в тонкую линию. Гарри кивнул в ответ твёрдо.       — И, пожалуйста, — Вуд улыбнулся напоследок, — не ловите квоффл лицом. На этот раз.       Толпа заржала, напряжение немного рассеялось. Но Гермиона знала — эта игра будет не просто игрой.