Свет и Пепел

      Джинни крутилась перед зеркалом в спальне, наспех натягивая тёмно-синий свитер поверх рубашки. Живот пока почти не выдавал себя, но ей всё равно казалось, что кто-нибудь догадается — по взгляду, по походке, по тому, как она иногда слишком резко вскакивает на уроке, убегая в уборную. На неё жутко давили токсикоз, усталость, бесконечные патрули, домашка по Трансфигурации, которую задали с полсвитка, и Гарри.       Гарри, который сидел у окна в их гостиной, сцепив пальцы. Лишь иногда парень шевелил губами, и Джинни знала, что призраки снова пришли к нему.       Для остальных Гарри Поттер — дважды Мальчик-который-выжил, герой Войны — был таким же, как и во время младших курсов. Он улыбался, когда это было нужно, приветливо кивал профессорам и умудрялся шутить за столом во время обеда.       Но Джинни видела, как во время патрулей он замирает у выжженной стены на восьмом этаже и проводит по ней пальцами. Как, запрокинув голову, смотрит на Астрономическую башню. Иногда во сне он звал кого-то — Римуса, родителей, Сириуса. И всегда — извиняющимся тоном, будто молил о чём-то. Хотя Джинни и так знала о чём.       О прощении.       Гарри Поттер знал, как быть героем. Но, похоже, он совсем не знал, как быть просто человеком. Его не научили тому, как жить, когда ты выжил. И девушка замечала, как понемногу он гаснет изнутри. Ещё чуть-чуть — и совсем исчезнет.       — Родной?.. — Она подошла и положила руку ему на плечо.       Гарри дёрнулся и его лицо тут же приняло обеспокоенное выражение.       — Все хорошо? Что-то с ребенком?       — Нет-нет, всё нормально. Я хотела поговорить с тобой.       — О чём? Что-то удалось узнать про хранилище в Визенгамоте?       Джинни скривилась.       — По части распутывания загадок у нас Гермиона.       — На неё и так навалилось слишком много, Джин. Не хватает теперь повесить всё расследование на неё одну, — негромко отозвался Гарри.       — Но я как раз хотела поговорить о ней. Мне кажется просто чудовищным то, как с ней поступил Рон. Я понимаю, что они расстались. Но не прыгать же в койку с другой в первый же вечер, Мерлин, — девушка всплеснула руками. — Я думаю, что нам нужно обсудить это с Роном. Пусть лежит у неё в ногах, извиняется хоть сто лет, но вымолит прощение.       Гарри кивнул.       — Он мой лучший друг… Но его поступок я не буду оправдывать. Идём.

***

      Рон сидел в кресле, чуть ссутулившись, не отрывая взгляд от узора на ковре. Руки свисали между колен, пальцы медленно теребили манжету. Джинни скрестила руки на груди. Гарри молчал, стоя чуть в стороне, с усталым выражением на лице.       — Я всё равно не понимаю, — наконец бросила Джинни. — Как ты мог?       Рон не поднял головы.       — Я не знаю, — пробормотал он. — Просто… так вышло.       — Так вышло? — у Джинни задрожали губы. — Это тебе не чай пролить. Это Гермиона, чёрт тебя дери. Гермиона! Она сдохла бы за тебя, а ты...       — Да заткнись ты, Джинни, — сорвалось у Рона. — Я знаю, что я мудак. Не надо мне это объяснять.       Наступила тишина. В камине тихо треснуло полено.       — Мы здесь не затем, чтобы на тебя орать, — медленно сказал Гарри. — Я просто хочу понять. Почему?       Рон провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть выражение бессилия.       — Я... — он запнулся, сглотнул. — Я был сломан. Каждый день как комок в горле. Слишком много всего, Гарри, ты же знаешь. Мы с ней были рядом, но как будто не вместе. Я не знал, что сказать. А она смотрела на меня, будто ждала, что я сейчас стану кем-то, кем я не был. Снова.       Он поднял глаза — усталые, будто из него выжали все силы до последней капли.       — Я просто хотел, чтобы хоть раз ничего не болело. Чтобы хоть раз я не чувствовал себя виноватым. Хоть на одну ночь.       — А она? — тихо спросила Джинни. — Ей, по-твоему, не больно?       Рон покачал головой.       — Конечно, больно. Я не говорю, что я был прав. Я просто… хотел выбрать себя. Хоть раз.       — И выбрал, — холодно кивнула Джинни. — Молодец.       Гарри продолжал молчать, только плечи у него опустились чуть ниже.       — Ты всё равно должен с ней поговорить, — сказал он. — Из уважения. Ради всего, что между вами было.       Рон медленно кивнул, словно шея плохо слушалась.       — Я знаю, но она меня и слушать не станет.       — Да какого чёрта ты вечно это твердишь?! — Джинни резко шагнула к нему. — «Я знаю», «Я понимаю», «Она не станет слушать» — всё это звучит красиво, Рон. А толку?! Мы все потеряли кого-то. Все! Гермиону пытали, Гарри — она махнула рукой на мужа — вообще умер, если ты забыл. По-настоящему.       Она тяжело отдышалась.       — Мы выжили, но, Мерлин, Рон, нам теперь нужно держаться друг за друга. Не когда удобно, не когда всё хорошо, а сейчас. И что делаешь ты? — Она хохотнула. — Идёшь и трахаешь Лаванду. Браво. Просто за-ши-бись.       — Гермиона со мной рассталась! — сорвался Рон.       Джинни метнула на него взгляд, полный ярости.       — И это твоё оправдание? Это всё, что ты можешь сказать?       Она говорила медленно, будто каждая фраза прожигала горло.       — Твоя девушка. Твоя Гермиона, чёрт возьми, просыпается ночью в слезах. Она работает, учится, тащит на себе весь Хогвартс и делает вид, что с ней всё в порядке. А ты?.. Ты даже не подошёл. Не сказал: «Эй, милая, как ты? Как там тебе живется под одной крышей с бывшим Пожирателем?». Не предложил просто посидеть рядом. Просто быть.       Девушка сглотнула, потом продолжила тише:       — Зато нашёл с кем переспать. Чтобы потешить своё жалкое «я» и сделать вид, что живёшь.       — И что мне делать? — проревел Рон. — Чего ты от меня хочешь? Я сам уже не знаю, кто я. Мне больно — разве я не имею на это права?       — Имеешь. — Джинни кивнула. — Но ты не имеешь права делать больнее тем, кто рядом. И ты не имеешь права вести себя как ребёнок каждый раз, когда что-то ломается. Почему тебе всегда кто-то должен давать ответ? Почему кто-то должен вести тебя за руку?       Она подошла к нему почти вплотную.       — Я уверена, Гермиона тебе это уже говорила. Повзрослей, Рональд. И прими, наконец, правильное решение.

***

      Гермиона запустила пальцы в волосы. Пряди снова торчали пушистой копной во все стороны — ни сил, ни желания укладывать их не было. Гладкий пучок, расчёска, заколка — всё это казалось чем-то из прошлой жизни, где она ещё умела думать о внешности. Сейчас даже дышать получалось с трудом.       На столе перед ней в полном хаосе лежали записи: листы с подготовкой к ЖАБА, куски пергамента с выписками из газет, списки студентов по курсам, небрежно набросанные схемы, перечёркнутая таблица и её собственные теории, записанные на обороте каких-то черновиков. Всё вперемешку. Всё важное. Всё срочное.       Она не помнила, когда последний раз высыпалась. Даже на третьем курсе всё было легче. Тогда были Маховик времени и вера, что всё под контролем. А теперь — ничего. Ни контроля, ни иллюзий. Стоило закрыть глаза, как в голову врывались обрывки из военного времени: обугленные стены, заклятия, кровь на руках — своя и чужая. Кто-то кричал. Кто-то падал. Кто-то звал её по имени. И всегда в сны врывалась Беллатриса. Гермиона просыпалась в поту, вцепившись в одеяло.       Девушка снова посмотрела на бумажную груду. Там, между строк, должно было быть что-то. Должен был остаться хоть какой-то след. Так не бывает, чтобы человек просто исчез. Так не должно быть. Гойл погиб. Она знала это — пепел не врёт. Но как? Почему?       Её пальцы сжались.       Министерство не скажет и половины. В этом она не сомневалась ни секунды. Они замнут и делают вид, что ничего страшного не произошло. Несчастный случай, экспертиза, всё как всегда. Только Гойла больше нет.       И на месте, где он был, осталась выжженная спираль.       Гермиона провела рукой по виску и склонилась над записями. Она найдёт ответ. Она должна. Если не она, то кто?       Девушка вышла из замка и двинулась в сторону поля для квиддича. Ей необходимо было действовать на опережение, пока министерские ищейки не подчистили все улики.       Трава под ногами хрустела, и Гермионе вдруг до ужаса захотелось почувствовать её запах. Она наклонилась, сорвала пару травинок и вдохнула свежий аромат.       Интересно, как теперь пахла для неё Амортенция?       Она немного порозовела и ускорила шаг. Какое безумие — думать об этом сейчас.       Поле для квиддича всё ещё было оцеплено. Девушка попросила Макгонагалл разрешить пройти — «для анализа, для понимания, для…»       Для себя.       Выжженная спираль распласталась среди травы, будто предупреждение. Края были оплавлены, вокруг снежными хлопьями рассыпался редкий пепел. Воздух ещё держал в себе запах оплавленной ткани.       Гермиона присела на корточки и провела пальцами по краю узора. Под ногтями тут же идеальными полумесяцами залегла сажа. Она аккуратно достала из сумки небольшой стеклянный пузырёк и серебряную ложечку и собрала немного пепла.       Всё внутри протестовало. Это было неправильно. Гойл был не из её круга, более того — он был врагом. Но всё же человеком. Он был живой. А теперь — просто след. Как будто кто-то поджёг страницу книги и оставил чёрную метку вместо главы.       Гермиона поднялась. Спираль осталась лежать на земле выжженным «почему».       Спустя двадцать минут она постучалась в дверь кабинета Зельеварения.       — Профессор Слизнорт? Разрешите?       Толстячок тут же расплылся в улыбке.       — Моя дорогая, разумеется! Что привело вас во внеурочное время?       — Если вы позволите, я хотела бы воспользоваться лабораторией. Мне нужно изучить… кое-что.       — Несомненно. Возможно, вам потребуется моя помощь?       — Спасибо, сэр, но нет, — натянуто улыбнулась она, и Слизнорт, крякнув, ушёл.       Гермиона была благодарна профессору, но не хотела делиться с ним своими подозрениями. Точки с именами и событиями мелькали перед лицом, но никак не хотели соединяться между собой чёткими линиями. Во всей этой истории не доставало какого-то элемента, словно их с друзьями желание вытащить правду из Министерства потянуло за собой цепочку событий. Она так и видела, как Грейскоул, маниакально улыбаясь, дёргает ниточки. «Бр-р-р, будто кукловод», — вздрогнула девушка.       Она разложила инструменты и очень осторожно высыпала часть содержимого стеклянной колбы в пузырящийся котелок. Пробормотав несколько заклинаний, Гермиона напряжённо вгляделась в жидкость. Поверхность разделилась на две части — тёмно-серую и желтовато-зелёную. Что означала тёмная часть, она не знала. Но было легко догадаться, что заклинание, использованное на поле, было связано с тёмной магией. А вот вторая половина…       Казалось, это было сто лет назад. Они сидели в доме Блэков, и ещё живой Сириус спорил с Гарри:       — Мракоборец — это отличная профессия, парень, но поверь мне на слово — даже среди них найдутся ублюдки.       — Сириус! — завопила Молли. — Не смей так выражаться при детях!       — Пусть знает, — отрезал тот. — Порой они творят такие вещи, что даже Пожиратели бы сняли шляпу, и это при их жестокости.       — Но Сириус… — пытался отстоять своё мнение Гарри.       — Твой крёстный прав, — отодвинулся от стены молчавший до этого Кингсли. — Я не в курсе всех их штучек, но вот одно помню точно. Заклинание, которое заставляет человека сгореть буквально изнутри. Распад, слыхал про такое? Отвратительное зрелище. Как-то один умелец решил изучить природу заклинания, взял пепел, начал изучать магический след — мракоборцы не выдают своих секретов. А зелье возьми да окрасься в цвет желчи. Будто сама сущность магии выдает, насколько гадкое это заклинание.       Так вот что заставило Гойла сгореть — Распад. Гермиона почувствовала позыв к рвоте. Неужели даже авроры были замешаны в играх Грейскоула? В это не хотелось верить. Нужно было перепроверить.       Девушка пробормотала слова благодарности Слизнорту и почти бегом отправилась в совятню. Достав из сумки перо и пергамент, она дрожащей рукой нацарапала текст. «Кингсли, здравствуй. Отправляю тебе колбу с пеплом. У меня есть просьба — мог бы ты проверить, есть ли здесь следы Распада? Прошу тебя, никому не рассказывай об этом. Гермиона».       Грейнджер привязала стеклянный пузырёк и записку на лапу недовольной Сове и шепнула:       — Найди Кингсли Бруствера. Отдай письмо только в том случае, если никого не будет рядом.       Сова ухнула, давая понять, что поняла подругу хозяина, и замахала крыльями. Через пару мгновений она уже была маленьким пятнышком на фоне неба.       Гермиона медленно спустилась по стене и сжалась в комок. Хотелось плакать от всего, что она по собственной воле нагрузила на свои плечи, но слёз не осталось. Тяжело выдохнув, девушка поднялась и направилась в сторону школы. Был лишь один человек, который мог помочь, но Гермиона не знала, может ли ему довериться.       В прежние времена кабинет Защиты от Тёмных искусств всегда что-то говорил об учителе. Портреты Локонса, какая-то волшебная тварь, найденная Люпином. Даже наглухо задёрнутые шторы заявляли о том, Снейп будет взглядом сверлить класс.       О том, что нынешний хозяин класса — Меридиус, не говорило ничего. Даже доска была абсолютно чиста, словно всего несколько минут назад не закончилось занятие. Но всё же Гермиона чувствовала какую-то перемену, будто в воздухе висели крохотные частички пыли или нечто похожее. Сам профессор сидел за столом, не поднимая взгляд.       — Чем могу помочь, мисс Грейнджер?       Гермиона вздрогнула и неуверенным шагом направилась к мужчине.       — Простите, сэр, я проводила одно исследование… в рамках подготовки к ЖАБА. Мне попался след необычного заклинания, но ещё ни разу не приходилось с таким сталкиваться. Уверена, что здесь замешана Тёмная магия, но какая именно?       Меридиус взглянул на неё, и девушке стало неуютно от этого. Глаза профессора мелкими песчинками проникали куда-то вглубь неё, заглядывали в самые отдаленные частички души, вырывая на свет тайны.       — Разумеется, что за след?       Гермиона протянула ему небольшую пластинку с тёмно-серой субстанцией, выявленной из жидкости.       Профессор долго изучал содержимое и наконец снова поднял взгляд на девушку.       — Мисс Грейнджер, зачем вы мне врёте?       Гермиона не ожидала такого. Растерянно она произнесла:       — Боюсь, я не совсем поняла вас, сэр…       — Вы всё верно поняли, но зачем-то решили делать из меня дурака. Позвольте всего лишь предположить, вы только что извлекли остаточный след из пепла на поле для квиддича?       Девушка выдохнула. Могла ли она довериться Меридиусу? Годы, проведённые в Хогвартсе, доказали, что даже за личиной профессоров могли прятаться монстры. Но выбора не было.       — Вы правы, сэр, простите. Я действительно изучила пепел, и мною был выявлен некий остаток Тёмной магии. Я бы могла изучить Запретную секцию, но, сэр, у меня нет на это времени. Боюсь, что убийство Грегори Гойла было не последним.       Мужчина пристально изучал её. Гермиона была готова поклясться, что почти физически чувствует, как он пробирается ей под кожу.       — Как же вы пришли к такому выводу? — наконец произнес он.       Гермиона понимала, что любое слово может обнажить её слабость, но молчать тоже было опасно.       — Субстанция, — начала она, осторожно выбирая слова. — нестабильна. Как будто её магия не просто разрушает, а трансформирует сама себя. Я исследовала остатки заклинания в пепле, и оно оставило аномалии, которые невозможно объяснить стандартными методами. Я видела последствия разных проклятий, но ни разу не сталкивалась ни с чем подобным.       Меридиус нахмурился. Его взгляд стал ещё глубже, чем прежде, будто погружался в лабиринты её мыслей.       — Мисс Грейнджер, суть магии заключается не только лишь в том, чтобы выявить причину возникновения. Когда волшебник применяет заклинание, за этим всегда скрывается некое намерение. Так какую правду вы хотите раскрыть — чем является пепел на поле для квиддича или как он вообще там появился?       Гермиона почувствовала, как сердце начало биться чуть быстрее.       — Я хочу понять, что происходит, сэр. Хочу понять, почему в Хогвартсе вновь совершено убийство и как в этом замешано…       Она чуть было не выпалила «Министерство магии», но готова была поклясться, что Меридиус всё понял.       Негромко откашлявшись, он внезапно спросил:       — Вы внимательно ознакомились со всеми учебниками из списка для седьмого курса? Некоторые из них вы бы нашли весьма занимательными.       Гермиона распахнула глаза. Тот самый учебник, автором которого был Грейскоул.       — Спасибо, сэр.       — Вас не зря называют самой одаренной ведьмой своего поколения, мисс Грейнджер. Рад, что смог помочь, — кивнул ей профессор.       Девушка уже развернулась, как вдруг он негромко сказал:       — В вас много боли, мисс Грейнджер. Война не пощадила вас и оставила отметины не только на теле, но и в душе. Вы носите её собой, и она сковывает вас.       Шрам отчаянно закололо. Меридиус так просто разглядел её, что она сама себе казалась оголённой. Постыдное чувство захлестнуло с головой, и девушке отчаянно захотелось закрыть уши и больше не слушать.       — Вы боретесь с системой, ищете виновных, пытаетесь доказать, что кто-то конкретно несёт ответственность. Но вы не понимаете — делить мир на чёрное и белое бессмысленно. Никто не чист и никто не виноват полностью. Я тоже через это прошёл и понял: мир уже не вернётся к прежнему. Учитесь отпускать, мисс Грейнджер.

***

      Слова Меридиуса набатом били в висках. Глаза жгло, но слёзы не приходили, лишь отчаяние заполняло каждую клетку тела. Каждая мысль была оскорблением и утратой одновременно: потерянные друзья, предатели, смерть, шрамы, страх, бессилие. И в этом хаосе она понимала — её боль не поддаётся логике, её нельзя вычеркнуть или спрятать. Она была здесь, в ней, и рвалась наружу с каждым вздохом. Гермиона хотела кричать, хотела, чтобы кто-то вытащил её из этого мрака, но внутри не было сил. Меридиус был прав — ей придётся жить с этим серым, выжженным чувством.       Зайдя в гостиную, она тут же закашлялась. Маленькую комнатку заволок сизоватый дым, который аккуратными завитками поднимался к потолку.       — Малфой, ты рехнулся? Ты что, курил прямо здесь?       На столе и на полу возле камина лежали смятые окурки — некоторые скуренные почти до фильтра, некоторые обугленные лишь на конце сигареты. Сам парень сгорбился в кресле, покачивая в руках бокал с янтарной жидкостью.       — Завали, Грейнджер, — слегка заплетающимся языком прохрипел он.       Гермиона захлопнула за собой дверь и сразу распахнула окно. Холодный воздух ворвался в комнату, но дым почти не рассеялся.       — Ты что, решил задохнуться? — резко сказала она. — Или поджечь башню?       Малфой даже не повернул головы.       — Было бы символично.       Гермиона замерла и почувствовала, как что-то неприятно дёрнулось внутри.       — Что?       — Сгореть, как Гойл. — Малфой сделал ещё глоток.       Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, и на секунду Гермионе померещилось, что среди спёртого табачного дыма она снова чувствует сладковатый запах пепла. В горле неприятно засаднило, будто её вот-вот должно стошнить. Сделав глубокий вдох, она негромко сказала:       — Малфой, мне очень жаль.       Он лишь коротко хмыкнул и поднял на неё взгляд. Глаза были красными, словно он не спал уже много дней.       — Тебе жаль? Это даже смешно.       — Я серьезно.       — Не пизди, Грейнджер, ради Салазара. Тебе не идёт.       Гермиона скрестила руки на груди.       — Ты напился и куришь одну сигарету за другой. Как это должно помочь?       — Никак, — спокойно ответил он. — Но, по крайней мере, я не делаю вид, что ничего не произошло.       Она раздражённо выдохнула.       — Никто и не делает вид. Если ты не знаешь, то уже начато расследование.       — Правда? — Малфой разглядывал её сквозь стекло бокала. — Тогда скажи мне, Грейнджер, что именно произошло.       Она открыла рот, но слова застряли в горле. Голос Малфоя стал жёстче:       — Потому что я видел только одно. Мы стояли в гостиной, а на полу лежал пепел. Всё, что осталось от человека, с которым я рос.       Гермиона отвела взгляд. Картина мгновенно всплыла перед глазами: запах гари, горстка пепла и крики первокурсников.       — Мы не знаем, что произошло, — тихо сказала она.       Малфой снова усмехнулся.       — Конечно не знаем. И знаешь, что самое забавное? Министерство тоже очень быстро решит, что ничего не знает.       — Это твои домыслы.       — Нет, Грейнджер, это опыт.       Малфой сделал паузу, будто собираясь с мыслями.       — Они скажут, что это несчастный случай. Или какая-нибудь тёмная магия. Или очередной ёбаный безумец, который решил поиграть в Волан-де-Морта. Напишут аккуратный отчёт, закроют дело и всё.       — Ты не можешь просто обвинять всех подряд, потому что тебе больно.       — Я не обвиняю «всех подряд», тупая ты сука! — вдруг вскипел Малфой. — Я говорю о тех, кто сейчас решает, как выглядит правда — о Министерстве и вашем драгоценном Ордене.       Гермиона резко выпрямилась.       — Орден не имеет к этому никакого отношения.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я знаю этих людей!       — О, ну конечно, — усмехнулся он. — Поттер, Уизли и остальные ваши вечные спасители магического мира.       — Не смей говорить о них в таком тоне, урод!       — А почему нет? — его голос стал резче. — Они уже один раз решили, как должен выглядеть этот мир. Почему бы не решить ещё раз?       — Это бред! — Гермиона начала задыхаться, будто ей пришлось пробежать сотню метров.       Малфой поднялся с кресла. Он был выше почти на голову, и сейчас эта разница ощущалась особенно остро.       — Тогда объясни мне одну вещь, Грейнджер, — тихо сказал он. — Как человек может сгореть дотла в Хогвартсе? В школе, где защита сильнее, чем когда-либо, где каждый коридор под чарами. При этом Министерство клянётся, что всё под контролем.       — Это не доказательство.       — Нет, — согласился Малфой. — Это вопрос.       Он наклонился чуть ближе, и Гермиона почувствовала запах виски и табака.       — Кому было выгодно, чтобы Гойл умер?       — Никому, — резко сказала она.       — Ты уверена?       Злость вспыхнула в ней мгновенно.       — Ты обвиняешь людей, которые сражались за этот мир!       Малфой тихо рассмеялся.       — Именно.       Он провёл рукой по лицу, будто устал от самого разговора.       — Гойл никогда не был гением, Грейнджер. Он ел за троих, думал за половину и смеялся, как осёл, — на секунду в его голосе мелькнуло что-то почти человеческое. — Но он был моим другом.       Гермиона почти заворожённо следила за тем, как его кадык ходит вверх-вниз.       — А теперь он всего лишь кучка пепла на полу в гостиной. Ты правда думаешь, что я спокойно подожду, пока сраный Орден решит, какую версию этой истории можно рассказать миру?       — Я ищу правду, — тихо сказала Гермиона.       — Нет, — покачал головой Малфой. — Ты ищешь такую правду, с которой сможешь жить.       Перед глазами Гермионы замелькали образы: маленький Криви, могила Добби, сошедшие с ума родители Невилла, её собственные мама и папа, которые так никогда и не узнают, что у них когда-то была дочь…       — Мы все там сгорели, Малфой.       Он нахмурился.       — Что?       — На войне. Мы все там сгорели, просто некоторым не повезло, и мы зачем-то продолжаем двигаться. Помнишь? — она резко сдернула перчатку, обнажая розовый шрам. — Меня пытали Круциатусом, мне пришлось хоронить друзей. И если ты думаешь, что после этого я боюсь правды, то ты меня совсем не знаешь.       Гермиона вдруг поймала себя на том, что стоит почти вплотную к нему. Она чувствовала запах табака, виски и чего-то ещё — резкого, холодного, знакомого. Казалось, что Малфой тоже заметил, насколько мизерно расстояние между ними. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом снова поднялся к глазам.       На долю секунды злость между ними будто провалилась куда-то глубже, оставив только странное, опасное напряжение. Потом Малфой резко отвернулся, взял со стола бокал и сделал глоток.       — Может быть, — после недолгой паузы произнес он. — Но Гойл всё равно мёртв. И я не верю, что ваш Орден здесь ни при чём.