Свет и Пепел

      Утро у Драко Малфоя не задалось. Хотя, если быть честным, оно не могло не быть отвратительным после той ночи, которую он устроил себе сам. Виски, сигареты, злость — всё это смешалось в голове в одну мутную кашу, и теперь она глухо пульсировала в висках, отдаваясь тупой болью где-то за глазами.       Он медленно открыл глаза и несколько секунд просто тупо пялился в пространство, пытаясь вспомнить, где находится и почему гостиная пахнет, как дешёвый бар. Потом память вернулась, услужливо подсовывая ему образ Грейнджер и их разговор. Драко резко сел в кресле, и мир тут же неприятно качнулся.       На столе стоял пустой бокал, куда ни взгляни, на полу валялись окурки — десятки, если не больше. Последнюю сигарету он, кажется, просто уронил куда-то рядом с креслом. Окно было распахнуто настежь, и холодный утренний воздух лениво гулял по комнате, пытаясь справиться с запахом дыма.       Драко провёл ладонью по лицу и тихо выругался. Голова раскалывалась, но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что вчерашний разговор с Грейнджер не хотел оставлять его в покое. Он помнил каждое слово.       Помнил её злость, её упрямство, этот взгляд — прямой, тяжёлый, почти вызывающий. Она всегда так смотрела на него, будто совершенно не боялась, и от этого хотелось либо рассмеяться, либо схватить её за плечи и встряхнуть.       Мы все там сгорели, Малфой.       Эта фраза почему-то застряла в голове, как заноза. Он снова закрыл глаза и раздражённо выдохнул. Чёрт бы побрал эту грязнокровку. Она снова была совсем близко, слишком близко. Драко чувствовал этот ненавистный запах яблок в карамели от её волос, видел, как чуть дрожали пальцы, и на секунду между ними возникла странная пауза, которая совершенно не вписывалась в тот разговор. Пауза, которую он сам и оборвал.       Иначе это снова могло закончиться плохо. Драко мрачно усмехнулся. Будто ему мало проблем.       В дверь громко постучали. Он вздрогнул, поморщился и уткнулся лбом в ладонь.       Стук повторился.       — Малфой! — донёсся из коридора знакомый голос. — Я знаю, что ты там.       Блейз. Ну разумеется.       Драко медленно поднялся, чувствуя, как каждая мышца в теле протестует против движения. Пол под ногами казался подозрительно неустойчивым, но он всё-таки дошёл до двери и распахнул её.       Блейз Забини стоял в коридоре, опираясь плечом о стену, и смотрел на него так внимательно, будто оценивал степень разрушений после какого-нибудь неудачного заклинания.       — Пиздец, Малфой, — слегка раздражённо произнёс он. — Ты выглядишь так, будто тебя вчера переехал гиппогриф.       Драко прислонился к косяку.       — Очень остроумно.       Блейз заглянул ему за плечо и при виде комнаты тихо присвистнул.       — Я начинаю подозревать, что ты пытался утопить свои страдания в алкоголе.       — Начинай.       Несколько секунд Блейз молчал, потом сказал уже тише:       — Я слышал про Гойла. Что вы с Грейнджер нашли… что-то.       Имя повисло в воздухе тяжёлым грузом. Драко почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение — глухое, тёмное, почти физическое.       — И? — холодно спросил он.       — Мы с Тео и Пэнси прождали тебя весь вечер, но ты так и не явился. Я решил проверить, не решил ли ты окончательно спиться.       Драко криво усмехнулся.       — Твоя забота трогает до глубины души.       — Малфой…       — Нет.       Блейз прищурился.       — Я даже ещё ничего не сказал.       — И не надо, — Драко устало потёр виски.       Мулат ещё некоторое время смотрел на него, будто прикидывая, стоит ли продолжать разговор.       — Ты ведёшь себя как засранец.       — Это открытие?       — Салазар, Малфой, нельзя же прятаться от всего мира!       Драко почувствовал, как терпение окончательно заканчивается.       — Забини.       — Что?       — Иди нахуй.       Несколько секунд Блейз молчал, затем тяжело вздохнул.       — Очаровательно.       После его ухода Драко захлопнул дверь, вернулся к креслу и почти сразу снова провалился в сон.       Когда его разбудили во второй раз, стук в дверь был гораздо громче и гораздо настойчивее. Драко медленно открыл глаза и некоторое время пытался убедить себя, что это просто сон. Но стук продолжался. Он мрачно выругался и поднялся.       — Если это снова ты, Забини, — пробормотал он, подходя к двери, — клянусь Салазаром…       На пороге стоял Рон Уизли. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       — Малфой, — сказал рыжий.       — Уизли.       Драко лениво прислонился плечом к косяку, не собираясь никуда отходить.       — Мне нужно поговорить с Гермионой, — сказал Рон.       Малфой приподнял бровь.       — Чем я могу помочь?       Уизли нахмурился.       — Позови её.       — Ты уверен, что понимаешь, где находишься и с кем разговариваешь? Не припомню, чтобы нанимался секретарём грязнокровки.       Уизли сжал кулаки и сделал шаг вперёд.       — Малфой, у меня нет времени на твоё дерьмо.       — А у меня нет желания слушать твоё.       — Позови Гермиону.       — А если нет?       Драко даже позабавило то, что как заходили желваки на лице у рыжего и как насупились его брови. Надо же, любитель грязнокровок умеет проявлять характер.       — Тогда я войду и позову сам.       — Попробуй, — усмехнулся Драко.       В этот момент за его спиной послышались шаги.       — Что здесь происходит?       Голос Грейнджер был сонным и слегка хриплым. Драко обернулся. Она стояла в коридоре, растрёпанная после сна, явно только что вставшая с кровати. И на ней был тот самый свитер.       Тот самый.       На секунду память предательски подбросила яркое воспоминание: холодный коридор, её пальцы в его волосах, губы…       Драко резко отвернулся. Чёрт. Он почувствовал, как раздражение вспыхивает с новой силой — на неё, на себя, на этот поцелуй.       — Уизли решил устроить утренний визит, — сухо сказал он.       Гермиона переводила взгляд с одного на другого.       — Рон?       — Мне нужно поговорить с тобой.       Драко едко усмехнулся.       — Видимо, очень срочно. Колотил так, будто собирался выбить дверь.       Гермиона ещё раз посмотрела на Рона, потом на Драко.       — Разбирайтесь сами, — бросил он через плечо и ушёл к себе в комнату, надеясь, что никто не заметит, насколько сильно он взбешён.       Вот они. Уже почти ставшими родными демоны. Они хохотали над ним, упивались его слабостью, топтали всё, что внутри ещё осталось живым. Что, Драко, у тебя только что умер друг, а ты думаешь, как бы присунуть грязнокровке? Пустота разъедала его изнутри, желание смешалось с яростью и нещадно вырезало что-то под рёбрами. Мысли о мести тут же смешивались с оголённым взглядом карих глаз.       Обессиленный, Малфой рухнул на кровать и забылся сном.

***

      Рон стоял на пороге, сжимая руки в кулаки, глаза метались между дверью и её лицом.       — Мне нужно с тобой поговорить, Гермиона… — начал он дрожащим голосом.       Внутри Гермионы словно проросла маленькая льдинка. Она смотрела и не понимала, как можно было любить его так долго и сейчас чувствовать себя абсолютно пустой.       — Поговорить? — с тихим презрением произнесла она. — Ты хочешь оправдаться? Сказать, что Лаванда была ошибкой и я слишком строга?       — Я… я знаю, я был идиотом, — он запнулся, словно проглатывая горечь. — Я не хотел причинять тебе боль.       — Боль? — Гермиона насмешливо хмыкнула, холодная улыбка скользнула по губам. — Ты хочешь сказать, что мне просто больно? Рон, ты мне противен. Противен, слышишь? И не только из-за Лаванды. Из-за всего, что ты делал и чего не делал, когда это было важно.       Рону эта ухмылка показалась знакомой. На лицо Гермионы словно наложили эмоции другого человека.       — Я… — начал он, но звука не вышло, только горький вздох.       Болезненная гримаса медленно сползала с лица Гермионы, что-то внутри неё дрогнуло. Воспоминания нахлынули, резкие и яркие: их первый приезд в Хогвартс, перебранки в гостиной Гриффиндора, как они варили Оборотное зелье, как Рон стоял рядом во время нападения на замок, дрожал от страха, но пытался быть смелым ради неё.       Вдруг Гермиона осознала, что как раньше уже не будет. Наивность и надежды детства ушли безвозвратно. Но потерять Рона полностью, стереть его из своей жизни — это было бы предательством самой памяти о том, кем они были. Она опустила взгляд, дыхание медленно пришло в норму, голос стал мягче, хоть и дрожал:       — Мы не можем вернуть прошлое, Рон. Но мы можем оставить хоть что-то от него. Остаться друзьями, семьей. Снова стать теми, кем были когда-то.       Он поднял взгляд, глаза блестели, полные боли и осознания собственной ошибки.       — Друзья… — выдохнул он почти шёпотом, и в его голосе была и благодарность, и сожаление. — Да… друзья.       Гермиона порывисто шагнула к нему и обняла так, словно хотела остановить весь мир в этом мгновении. Он сжал её в ответ, но в этом ответе проскальзывало что-то холодное. Не тогда, у озера, не во время измены с Лавандой — именно теперь всё кончено. Их больше не было. Снова Рон и Гермиона — лучшие друзья и соратники Гарри Поттера.       В этом объятии Гермиона почувствовала одиночество, которое рвалось изнутри, плотное и тяжёлое. Эта пульсирующая бездна наглядно показывала, что Рон был всем, что осталось ей после войны, но теперь и он потерян. Гермиона закрыла глаза, чтобы не видеть, как сильно пустота поглощает её, стараясь запомнить его запах, его тепло, потому что теперь это стало её якорем.       Весь день они вели себя нарочито вежливо, Гермионе удалось даже ввернуть несколько острот по поводу мантии Рона. Гарри выдернул её после урока Флитвика:       — Вы помирились?       — Можно сказать и так, — уклончиво ответила Гермиона.       — Всё по-старому? Признайся, Гермиона.              Зелёные глаза друга смотрели на нее с такой надеждой, что девушке всего на секунду захотелось соврать и дать Гарри хоть немного успокоения. Но она знала, что дальше будет только хуже. Врать по поводу отношений двух лучших его друзей — так она поступить не могла.       — Нет, Гарри, мы больше не вместе, теперь уже точно. Но Рон — мой лучший друг и всегда им будет. Я люблю его, как и тебя, но между нами больше ничего не осталось. Мне жаль, если тебе больно это слышать.       Гарри покачал головой:       — Знаешь, я даже рад этому. Лучше так, чем ненавидеть друг друга. Ты как вообще? — его проницательный взгляд заставил девушку поежиться.       — Все нормально, правда. Не переживай, — она выдала ободряющую улыбку. — Идем скорее на ужин, мне нужно столько всего вам рассказать.       Понизив голос, она рассказала всё то, что удалось выяснить про пепел на поле и в разговоре с Меридиусом. Джинни охнула:       — Герм, ты с ума сошла? Ощущение, что жизнь тебя вообще ничему не учит!       Гарри опасливо глянул на жену:       — Джин, ты перегибаешь палку.       — Разве я не права? Как ты могла доверить ему такую важную информацию? Мы ведь могли поискать в библиотеке, поговорить с Макгонагалл в конце концов, были десятки вариантов!       — У нас нет на это времени! — со слезой в голосе воскликнула Гермиона. — Люди погибают!       — Пожиратели, Гермиона, не люди, — мрачно вставил Рон.       Девушка судорожно выдохнула. Она сама себя пыталась объяснить, почему так легко доверилась Меридиусу. То ли его приглушённый и спокойный голос так воздействовал на неё, то ли его внимательные глаза.       — Я не знаю, как вам это объяснить… — Гермиона на мгновение запнулась. — Он понимает. Не в смысле… не так, как мы обычно понимаем друг друга. Мне не нужно ему ничего разжёвывать, не нужно подбирать формулировки. Он как будто сразу видит, что у меня внутри. Что я думаю, что… чувствую.       Она осеклась и отвела взгляд, и в этом движении было что-то почти болезненное — как если бы она сама испугалась собственной откровенности, той лёгкости, с которой позволила чужому человеку заглянуть туда, куда обычно не пускала никого.       Гарри смотрел на неё долго и внимательно, и в его взгляде не было ни осуждения, ни сомнения, лишь усталая решимость.       — Если ты считаешь, что ему можно верить, — наконец сказал он негромко, — значит, я тоже буду верить.       Джинни шумно выдохнула.       — Прости, — пробормотала она уже без прежней резкости. — Просто это слишком напоминает, как всё начиналось тогда.       Она не договорила, но в комнате и так повисло невысказанное: страх снова оказаться втянутыми во что-то, что окажется больше их самих.       Рон молчал дольше остальных, упрямо глядя куда-то в сторону, будто пытался решить, стоит ли вообще вступать в этот разговор, но в итоге лишь коротко кивнул, не поднимая глаз.       Гермиона провела пальцами по столу, медленно, почти машинально, собирая мысли в одно целое.       — Это не случайность, — сказала она наконец — Ни то, что мы нашли, ни те, кто погиб. Тут есть системность, которую я пока не могу разгадать.       Рон вскинул на неё взгляд, в котором на мгновение мелькнуло раздражение.       — Но это же Пожиратели, Гермиона, — повторил он, и в его голосе была та самая жёсткость, за которую когда-то цеплялся, чтобы не сойти с ума во время войны. — Почему мы вообще должны переживать?       И этот вопрос, брошенный почти небрежно, вдруг отозвался внутри неё чем-то острым, почти болезненным.       Почему?       Мысль, от которой она до этого отмахивалась, вдруг встала перед ней во весь рост. Почему её это трогает? Почему она не может просто принять это как логичное продолжение войны, как неизбежность? Под веками вспыхнуло — серые, почти жидкие, как ртуть, глаза, в которых когда-то было столько ненависти, а теперь — только бесконечная усталость и что-то ещё, от чего у неё перехватывало дыхание.       Она резко отвела взгляд, словно могла этим движением стереть саму мысль.       Потому что это неправильно. Потому что Кэрроу и Гойл были людьми. Потому что…       — Потому что, как ни крути, это всё равно убийства, — тихо сказала она.       Гарри чуть подался вперёд, внимательно вглядываясь в её лицо, будто пытался поймать ту самую точку, в которой догадка превращается в уверенность.       — Ты думаешь, за этим стоит Министерство?       Гермиона медленно кивнула.       Джинни нахмурилась, и тревога на её лице стала почти осязаемой.       — Но зачем? — спросила она, и теперь в её голосе звучала не злость, а страх. — Это же безумие, Гермиона. Зачем Министерству так рисковать собственной репутацией?       Гермиона на секунду прикусила губу, чувствуя, как внутри снова поднимается то тяжёлое, вязкое ощущение, с которым она уже не первый день жила, не находя ни слов, ни сил, чтобы от него избавиться.       — Они хотят выглядеть чистыми. Безупречными, понимаете? Чтобы не осталось ни одного напоминания о том, как всё было на самом деле, — она подняла глаза на друзей. — Все, кто был связан с Волан-де-Мортом, просто исчезают.       Гарри провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее, и коротко, почти резко выдохнул.       — Вы вообще понимаете, что это значит? — сказал он. — Мы больше не просто пытаемся докопаться до правды. Не просто доказать, как всё было на самом деле.       Он на секунду замолчал, и в этой паузе было всё — усталость, злость, и странное, почти обречённое принятие.       — Мы влезли в историю, где нам придётся доказать, — тихо закончил он, — что Министерство убивает людей.

***

      Гермиону мутило. Она почти готова была сбежать из Хогвартса, отправиться в Австралию за родителями и скрыться где-то подальше от Британии. То, что они затеяли, отправляясь в Хогвартс, теперь казалось детским садом. Перед глазами маячили смутное ощущение войны, но она больше не могла сражаться. Сил не осталось.       В гостиную она практически ввалилась, еле передвигая ноги от усталости. В перерывах между уроками они продолжили обсуждать теории, после чего разошлись по гостиным. Сегодня было дежурство Рона и Лаванды, с которой Гермиона поздоровалась холодным кивком.       Помириться с Роном было правильным решением. Всё словно встало на свои места — так, как должно было быть с самого начала. Она, Гарри и Рон. Неразлучная троица, прошедшая через войну, страх, смерть — и выжившая. Мир будто пытался вернуть их в эту точку, аккуратно расставить по прежним местам, как фигуры на доске, где партия уже давно закончена.       И это было правильно. Настолько правильно, что от этого становилось невыносимо, потому что под этой выверенной картинкой что-то неотвратимо треснуло. Гермиона чувствовала это кожей — в паузах между словами, во взглядах, которые теперь длились на долю секунды дольше, чем нужно, в том, как каждый из них, сам того не замечая, держался чуть поодаль, будто боялся подойти слишком близко.       Война не закончилась. Она поселилась внутри них и теперь медленно, почти незаметно, разводила в разные стороны.       Гермиона рухнула в кресло и устало закрыла глаза.       — Это моё кресло, Грейнджер.       Гермиона лишь вяло махнула рукой. Конечно, стоило ей почувствовать себя хотя бы немного разрушенной, как Малфой тут же оказывался поблизости.       — Ты оглохла?       — Иди на хрен, Малфой, — выдавила она. Мерлин, оставьте её в покое.       Блондин опустился в соседнее кресло. В руке снова блеснул бокал.       — И всё? Вчера ты была куда убедительнее в своих попытках мне что-то доказать.       Виски пронзила тупая боль. Гермионе хотелось стиснуть голову руками и выжать из неё все мысли до последней капли. У неё не осталось ни желания, ни сил спорить с Малфоем, а тем более что-то ему доказывать. Баста. Она устала.       Девушка тяжело поднялась и, выпрямив спину, направилась к лестнице.       — Ну уж нет, — Малфой подскочил к ней и дёрнул за локоть. — Думаешь, я позволю тебе вот так меня игнорировать? Мы не договорили вчера.       Гермиона молчала. Ей стало безразлично всё — его нападки, чужие смерти, собственная гордость. Единственное, чего она сейчас хотела: лечь в постель и никогда больше из неё не вылезать. Она подняла на Малфоя уставший взгляд и негромко спросила:       — Малфой, что ты от меня хочешь?       Его лицо, секунду назад перекошенное от ярости, сменилось непониманием.       — Я? От тебя? Много чести, Грейнджер.       Девушка кивнула:       — Вот и славно. Сделай так, чтобы так и оставалось впредь.       Малфой недоумённо вглядывался в её лицо. Гермиона опустила взгляд на его руку, которая всё ещё сжимала её локоть.       — Да что с тобой? — спросил он.       Девушка хихикнула. Потом снова, и ещё, пока смех не перешёл в истерику. Она смеялась, смеялась и никак не могла остановиться. Когда подступили слёзы, она не стала их сдерживать.       — Подумать только, парень мне изменил, друзья отдаляются, и единственный, кто интересуется, что со мной не так, — это мой враг номер один. Мир определённо сошёл с ума.       От смеси смеха и рыданий Гермиону затрясло. Малфой побагровел и резко дёрнул её за плечо.       — Хватит, блядь! Успокойся, Грейнджер.       Но она не могла. У неё началась настоящая истерика. Какой-то рациональной частью мозга Гермиона понимала, насколько жалко и слабо она сейчас выглядит, но нервная система уже отказала, позволив телу сотрясаться в рыданиях. Она осела на пол, обхватывая себя за плечи.       Малфой над ней стоял, тяжело дыша. Потом, словно не выдержав, рывком поднял и подтянул к себе. Гермиона не поняла, в какой момент их лица вновь оказались насколько близко. Она была уверена, что никто из них не планировал, что все закончится так.       Девушка не смогла бы назвать это поцелуем. Он был абсолютно неправильным, лишенным какой-либо нежности, страсти — хоть каких-либо чувств. Они оба были сжаты, как струна. Больше было похоже, что двое утопающих топили друг друга в попытке спастись. Руки Гермионы так и остались висеть вдоль тела, в то время как ладонь Малфоя жестко и требовательно сжала волосы на ее затылке.       Так целуются двое людей, которые ненавидят друг друга? Или себя? Этого Гермиона не знала.       Она оттолкнула его и прижала руку ко рту, чувствуя, что ее сейчас вывернет от запаха Малфоя, который снова впился в ее ноздри. Девушка, не поднимая на него глаза, сказала:       — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Ты не должен был… Не стоило этого делать. Думаю, ты и сам понимаешь.       Так и не взглянув на оцепеневшего Малфоя, она медленно поднялась по лестнице в свою комнату.       Драко не двигался.       Он смотрел на лестницу ещё несколько секунд после того, как её шаги затихли, потом медленно повернулся к камину. Бокал стоял на столе — пустой, как всё остальное. Малфой поднял его и швырнул в стену.       Стекло разлетелось искристыми осколками без того драматизма, на который он рассчитывал. Драко посмотрел на них, почувствовал, как злость поднимается и опадает, не найдя куда выплеснуться, и сел обратно.       Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть.       Вот как это называется. Жаль. Будто он случайный свидетель какого-то дорожного происшествия. Будто он стоял в неудачном месте.       Драко закрыл глаза.       Он всё ещё чувствовал, как целовал её сжатые губы — грубо, неправильно, резче, чем нужно, но это был единственный момент за весь этот чёртов день, когда у него не было ощущения, что он тонет. Одна секунда. Может, две.       Ты ищешь такую правду, с которой сможешь жить.       Это он сказал ей час назад. И это было жестоко, и точно, и совершенно верно. Гойл лежал пеплом на полу, а она всё равно приходила с книгами и правильными вопросами. Он должен был ненавидеть её за это.       Должен. Драко открыл глаза и уставился в огонь.       Где-то наверху она сейчас, вероятно, лежала в постели и убеждала себя, что ничего не произошло. Раскладывала это по полочкам, клеила правильные ярлыки. Это была ошибка, это был стресс, это больше не повторится. Он почти слышал, как работает этот её выверенный мозг, — и это было невыносимо, потому что тут, внизу, она была совсем другой. Трясущейся, злой, живой.       Он потёр переносицу и медленно выдохнул.       Гойл умер.       Министерство что-то скрывает.       Грейнджер плакала у него на плече, а потом поцеловала его, а потом извинилась.       Драко встал, подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. У него больше не было отца. Его близкий друг стал горстью пепла.       И единственный человек, рядом с которым сегодня не хотелось молчать, только что ушёл наверх и закрыл за собой дверь.       Драко отстранился от стекла, двумя рывками преодолел лестницу, поднял руку, чтобы распахнуть дверь, и застыл.       Прошло пару секунд, а может часов, прежде чем он устало опустил руку. Он не станет пересекать эту границу.       Пока.