Записки Кири

VI. Сестры пришли за лиской на другое утро. Их следы, очертившие тропинку на белом снегу, уводили прочь, далеко, насколько хватало глаз. Дорога казалась ведущей вникуда. После той зимней ночи Окита стал грустить чаще обычного. Его товарищи склонны были думать, что всему виной подтачивающий его силы недуг. Откуда же им было знать истинную причину? После той ночи лиска больше ни разу не пришла к нему. Еще много-много вечеров командир первого отряда, плотнее кутаясь в хаори, выходил на энгаву. Силился различить в помертвевшем пустом саду последний лучик солнца - с рыжим хвостом. Но она больше ни разу не пришла. Наверное, дорога действительно увела лиску вникуда. Зимний сон, тоскливый и долгий, сковал ее без малого - на четыре года. Трижды видела она весну - и ни разу весна не казалась ей зеленее, живее глаз человека со звонким именем. Того единственного человека, которому она с горькой радостью позволила прикоснуться к себе. И как же сожалела она, что в это время не осмелилась сбросить рыжый мех - и обнять его в ответ. Взрослая игра в войну продолжалась. И как им только ни надоело, с раздражением думала лиска тогда, когда вместе с сестрами приходилось уносить ноги с места очередного сражения. Она и не заметила, как скоро стала ненавидеть запах пороха и лязг металла, разрывающего плоть. И не заметила того, как все чаще врывалась в ее разум беспокойная мысль о зеленоглазом человеке. Его судьба оставалась неизвестной для нее. И неизвестность эта тяжелым грузом легла, на легкую, беззаботную и равнодушную прежде лисью душу. Но подбиралась к измученной войной земле четвертая весна. Таял окропленный кровью сотен людей снег, тревожно проглядывали сквозь его клочья первые подснежники. Лиска очень любила эти цветы. Но вот уже в четвертый раз не обрадовали они ее души, не растопили лед, накопившийся в ней за зиму - долгую, почти в четыре человеческих года длиной. У столицы, города Эдо, простилась лиска с сестрами, умчавшимися по каким-то своим делам. Здесь, в Эдо, цветы были совсем не хороши, думала она. Взрослая игра в войну продолжалась. А лиска не знала, что человек, служивший причиной ее переживаний, давно выбыл из нее. К весне этого года, четвертого - Окита считал - туберкулез почти окончательно лишил его жизненных сил. День за днем он провожал закаты, уже даже позабыв то спокойствие, что он испытывал, так же любуясь закатами со своей рыжей подругой. Закаты в Эдо удивительно нехороши, думал он. Эдо вовсе не понравился юноше. Здесь он оказался один, точно под стеклянным колпаком. Да и стекло то было мутным, скрывавшим многое от его взора. Синсэнгуми продолжали свой бой. И все реже хоть кто-то из них приходил в госпиталь, где обитал теперь командир первого отряда. Он уже не мог сражаться. Но это же вовсе не повод держать от него в секрете и то, как идут дела у его товарищей! Но никто не приходил и ничего не рассказывал ему. Может, оттого, что дела воинов в голубых хаори были все хуже. Может, оттого, что каждый понимал, что известие о казни Кондо Исами убьет Окиту вернее, чем туберкулез. А может, оттого, что никто не мог смотреть, как угасает этот зеленоглазый юноша, некогда веселый, сильный, свободный. То, что осталось от него по прошествии этих четырех лет - было лишь тенью, последним отзвуком того Окиты Содзи, которым он был когда-то. Только одного теперь хотел юноша сильнее, чем увидеть своих товарищей. Он ждал весны с каким-то упоительным нетерпением, зная, что это последняя его весна. Он ждал, что рыжая подруга придет взглянуть на него в последний раз.