Into The Mind

Hurts – Mercy В комнате тихо, вязкая полутьма сковывает размытые силуэты. Сквозь неплотно задернутые шторы пролитым молоком струится свет полной луны. В комнате тихо, едва-едва на периферии человеческой слышимость вырывается воздух из пересохших обветренных губ. Leave me in chains Strip me of shame. В комнате тихо, только набатом грохочет кровь в ушах. Оглушая, до боли, до дрожи. В комнате тихо и Дипперу кажется, что он может различить потрескивание пламени свечи, что нависла над ним. Caress me with pain, Раз. Раскаленный воск оседает на бледной коже. Два. Юноша выгибается, заходясь в мучительном стоне. Три. Немеют стянутые веревкой руки. Невозможность увидеть, предугадать, наполняет пытку особой сладостью. Мягко давит на глаза черная повязка. 'Cause I'm down on my knees and I'm begging you Please as you say: - Не проси о милосердии, - шепот над ухом прошивает дрожью. – Предстоит ещё слишком много боли. Раз. Два. Три. Проходятся вслед за каплями обманчиво нежные руки. Наманикюренный ноготь выводит на груди неизвестные узоры, чертит линию выше, достигает ключиц. Раз. Расцветают на шее алые отметины. Два. Заботливые руки поправляют колоратку остро контрастирующую с обнаженным телом. Три. Тонкие пальцы зарываются в волосы, приподнимают над шелковой простынею. Это Её ночь. Время полной власти. Fill me with rage And bleed me dry. Он больше не может умолять. У него нет на это права. У него нет для этого сил. Каждый вдох, словно глоток холодного яда. Заполняет до краев, до судорог в онемевших пальцах. В этой кромешной тьме все ощущения достигают предела. И скольжение длинной юбки напоминает объятия неизбежности. And feed me your hate, In the echoing silence I shiver each time that you say: - Не взывай к милосердию, - когда она садится сверху, сжимая ногами бедра, хочется умереть тут же, ведь лучше уже быть не может. Все хотят умереть счастливыми. – Предстоит ещё слишком много боли. Не проси о милосердии, - и она наклоняется вперед, ложится на него, выдыхая в податливо приоткрытые губы: - Ми-ло-сер-ди-е… Он слышит, как рассыпаются по плечам её волосы, когда она резко садится, запрокидывая голову назад. И эти размеренные, полностью контролируемые ею движения заживо сдирают с него кожу. Касаются каждого нерва. Острой, отточенной болью отдаются едва затянувшиеся полосы на спине. В прошлый раз он стоял у стены. Он отсчитывал вдохи, сменяющиеся свистом рассекаемого воздуха. Каждый раз он считает такты. И музыка ночи каждый раз по особенному хороша. Крещендо, легато, стаккато. Кончаются такты, все быстрее звучит оркестр, громко, громко, громко…Слишком громко. Ему кажется, что он вот-вот задохнется, когда сплошная мгла спадает с глаз и он видит Её, такую порочную и целомудренную одновременно. Ту, в которой причудливо сплетаются нежность и потребность контролировать всех и вся. Она смеется над ним, над его бессилием, над его муками и страданием. Она прижимается к нему, обвивает руками. И всего одного жестокого, собственнического поцелуя граничащего с укусом хватает для того, чтобы он достиг пика.