Покажи мне любовь

       Дождь хлещет, как из ведра. Но мне плевать. Ноги уже давно промокли.        Пряди волос похожи на куски обрезанных верёвок. Из куртки можно было бы давно выжать таз воды. Но мне всё равно. В наушниках играет какая-то постхардкорная ерунда.        Заворачиваю за угол. Резко останавливаюсь. Дождь не становится тише. Подставляю лицо лилово-серому небу. Скоро Рождество. Скоро начнётся эта волокита с мишурой, огнями и подарками от Санты. Моё лицо заливают ледяные капли. Жидкость стекает по шее, щекам, попадая за шиворот. Как же я хочу, чтобы на это грёбанное рождество не выпало ни снежинки. Чтобы весь штат был окутан туманом от бесконечного ливня.

***

       Вхожу на участок, как к себе домой. Знакомые охранники приветливо кивают. Но я не улыбаюсь им. Смотрю в зеркало, навязчиво висящее перед входом. Грёбанные тени и тушь растеклись по щекам. Лениво вытираю чёрные потёки рукавом куртки. Слабо улыбаюсь отражению.        Раздаётся звонок. Я вхожу в помещение для посещений. Он уже ждёт меня. Я сажусь за стол. Мы здесь одни, ибо участок Аркадии Бэй мал для массовых посещений. Да, и преступления тут случаются довольно редко. Между нами — стекло. Но я так близко к нему, что оно не кажется преградой. Молчу.        Это всё напоминает дешёвую мелодраму. Как в древних фильмах, беру трубку обшарпанного телефона. Бросаю взгляд; Нейтан не смотрит на меня. Как долго он просидит с опущенной головой. Молчание продолжается.        Я никогда не видела его таким бледным. Лицо Нейтана действительно терялось на фоне оранжевой робы. Закрываю глаза. Вспоминаю то время, когда запускала свои пальцы в его волосы. Вспоминаю нашу первую ночь, когда мы были под диким кайфом. Тогда всё было таким эфемерным.       — Эй, проснись, — ровный голос звучит в динамике. Открываю глаза. Мы наконец-то встречаемся взглядом. — Классно выглядишь, Макс.        Как можно классно выглядеть только что выйдя из-под ливня? Замечаю, что в нём изменилось что-то ещё. Осматриваю Нейтана подробнее, встречаясь с его вопросительным взглядом. Спустя пару секунд понимаю, что в нём не так. Волосы. Его странно подстригли. Под ёжика. Или как там это называется?       — Спасибо, — горько усмехаюсь. — Так же классно, как и ты.       — Смешно, — печально, совсем не смехом отвечает он, — если бы не правда, было бы очень смешно.        Между нами виснет пауза. В голове куча вопросов, но язык даже не может пошевелиться. Слишком много нужно рассказать ему. И именно эти слова могут ранить Нейтана ещё сильнее.       — Как ты? — пододвигаю стул ближе. Настолько близко, что колени упираются в стену.       — Бывало лучше, — старается отмазаться он, переводя взгляд в стену, — ты как?       — Хреново, — я не хочу врать. — Всё так изменилось после того Хэллоуина.       — Что изменилось?       В горле ком. Трудно начать с чего-то отдельного.       — Всё. Блэквелл стал каким-то другим. Особенно студенты. Ректор конечно усилил охрану, ведь ему досталось от управления штата. Поэтому все ребята какие-то настороженные, — я долго не могла подобрать слов. — И, кстати, Нейтан, «Циклон» изменился. Вернее, от него не осталось ничего старого. Все разбились на кучки. Ни одной вечеринки с тех пор. Даже не понятно, будет ли что-то на Рождество…       — Это всё понятно, — перебивает он меня. — Ты-то как? Как к тебе все относятся?       — Я общаюсь лишь с Кейт. Помнишь её? — Нейтан отрицательно качает головой. — Про меня нет смысла говорить, Нейтан. Я до сих пор не могу спать нормально. Ребята в академии, кроме Кейт игнорируют меня, не разговаривают в моём присутствии. Мне кажется, они боятся меня. Но я не знаю почему. Всё правда перевернулось с ног на голову. И Блэквелл…       — Я уже слышал о том, что Блэквелл стал другим, — видно, что он бесится. — Не нужно повторять это. Понятно всё: Мистера Джефферсона убили, некому больше обучать золотых деток махать зеркалками.       Мы не сводим взгляда друг с друга. Я должна сказать ему. Сейчас. Иначе никогда. Я поднимаю ладонь, прикладываю её к стеклу. На его лице появляется грустная улыбка. На секунду. Он тоже подносит ладонь к стеклу. Улыбка исчезает. Взгляд виновато опущен вниз.       — Послушай… — начинаю.       — Нет, ты послушай, — холодным тоном произносит он, — мне дадут в худшем случае лет пять. В лучшем три года. Просто непонятно, кто убил Рэйчел: я или Марк. А убийство мною Марка — самооборона. Но на наркоту никто не закроет глаза. Я не знаю, что будет со мной…       — Нейтан, — внутри меня сотни эмоций, я перебиваю его. — Некоторые студенты добровольно отчисляются из академии…       Хочется разрыдаться. Именно сейчас. Он пристально смотрит на меня. Кажется, будто видит насквозь. Продолжаю:       — Мои родители считают нужным забрать меня в Сиэтл. Прости.       — Брось, Макс, — Нейтан резко рассмеялся. — Тебе не за что волноваться. Уезжай, куда угодно, строй свою жизнь.       Смех становится пронзительнее, наиграннее. Но я слышала в нём лишь боль        — Зачем приходить ко мне и говорить это? — Продолжал он. — Я, что, благословить тебя должен? Могла бы сразу прислать мне в тюрьму открыточку с изображением Спейс-Нидла из Сиэтла.       — Нейтан, — кричу я ему, в то время, как он продолжает смеяться. — Я не могу оставаться здесь. Прости меня.       — Иди ты на хуй, Колфилд, — из уголков его глаз текут слёзы. Наверное, от смеха. Истерического смеха. — Помнишь тот момент, когда мы обкурились на пляже, когда умерла твоя подружка? Помнишь, что ты говорила, что умеешь мотать время и всё такое, что ты не из этой реальности? Всё это чушь, дерьмо собачье! Потому что, если ты умела мотать время, то мы бы не сидели здесь сейчас!       — Но, Нейтан, — я понимаю, что это бесполезно говорить. — Я говорила правду. Я могла мотать время. Раньше. Но моя способность пропала.       — Моя способность пропала, — он передразнивает меня. — Пиздаболка ты. Могла бы сказать сейчас, что обкурилась тогда и несла бред. Нет. Ты продолжаешь врать. Ради чего? Знаешь, каково мне здесь? Мне в тысячу раз хуже, чем тебе, страдалице! Не общаются с тобой? Почему? Потому что облажался я, попался с наркотой, подставил их всех. Что за вечеринки в Блэквелле без кокса?       Я беззвучно плачу. Не могу не возразить ему.       — Нахера ты поехала тогда в этот бункер?! Решила спасти всех! — он повышает голос. — Зачем? Я бы мог умереть. А на моём месте, здесь, сидел бы Джефферсон. Лучше бы я умер тогда. Лучше медленная смерть, чем жить вот так, как живу я.        Он не отводит с меня взгляда. Я понимаю: он хочет разорвать меня в клочья.       — Я не желала тебе зла. И не желаю сейчас, Нейтан. Я сделаю всё, что нужно, чтобы помочь тебе. Я защищаю тебя в суде и…       — Не желаешь мне зла, защитница. Тебе руки мои показать? — не дожидаясь ответа, он отворачивает рукав робы. Я вижу свежие царапины на мертвенно-бледной коже. Вижу, как сочится кровь из порезов разной величины. — При входе в камеру у тебя отбирают шнурки и все острые предметы, чтобы не получилось облегчить участь себе, разумеется. Мне не дают мои таблетки. Про наркоту вообще молчу. Периодически царапаю себя, чтобы не сойти с ума от очередного тремора.       По моим щекам стекают слёзы. Он ухмыляется вновь.       — Молчишь, Колфилд? Давай, расскажи мне сказки о том, как тебе плохо, как тебя все избегают. Давай! Что же ты молчишь! Померяемся кому из нас хуже. Сидя в бреду, в камере, я надеялся. Ох, только под ломкой такие мысли приходят. Я надеялся, что ты повернёшь время назад! Что сможешь хоть что-то изменить! Например, не приехать в этот чёртов бункер!       — Зачем ты издеваешься надо мной? — кричу я, не выдерживая. — Раз ты так хочешь изменить ту ночь ответь: зачем ты написал мне эту чёртову смс перед Хэллоуином? Зачем? Зачем ты поцеловал меня и потащил в постель? Я просто замена. Замена Рэйчел, да?       — Ну ты же ведь понимаешь, — его рассмешили эти вопросы. Вновь сталкиваюсь с его наглой улыбкой. — Почему это произошло. Нет?       Он ждёт от меня ответа. Если нет, то, когда-нибудь поймешь. Одно скажу тебе точно — ты хуже, чем Рэйчел. И Эмбер невозможно заменить.        Он ожидает от меня какого-то идеального изречения.       — Я люблю тебя, — шепчу. Понимаю, что осталось мало времени до конца «свидания».       — Да ты что? — продолжает издеваться он.       — Ублюдок! — не выдерживаю. Что за игру он задумал? Почему сейчас Прескотт издевается надо мной? Сердце разрывается на куски. В голове крутится тот вечер. Неужели тогда он притворялся? Но ради чего? — Как ты смеешь топтать всё то, что было между нами? Если тебе больно, то почему ты делаешь больно мне?       Я рыдаю, не сдерживая слёзы.        — Я не хотела тебе этой участи. Верила тебе, несмотря на всё то, что ты сделал в прошлой жизни! Я не говорю эти слова вслух, хотя очень желаю. И в глубине души я верю, что ты не тот, кем выдаёшь себя сейчас! Ты поступаешь очень жестоко со мной в данный момент. А ведь, ты первый человек, которого я полюбила. Я отдала тебе все свои эмоции, свои чувства, свою любовь. А ты топчешь всё это!       — Нет, а на что ты рассчитывала? — железно спрашивает он. — На то, что мы будем любить друг друга всегда, как в идиотских фильмах? Что я, как нормальный человек, буду возвращаться с работы в твои объятия? Что у нас будет семья, дом, дети? Ты идиотка, если думаешь, что я могу любить, как это делают нормальные люди. Я умею лишь уничтожать, не строить.        Вытираю слёзы мокрыми рукавами куртки.       — Колфилд, — его тон стал вовсе спокойным, — ты молодец. После суда ты уедешь. Это верный поступок. Зачем я возмущался, злился на тебя пять минут назад? Зачем всё было так усложнять? Просто забудь меня. Или нет, не нужно забывать. Помни таким, каким я был сегодня. Помни то, как я кричал на тебя сейчас, топтал твои чувства. Так будет легче выбросить меня, отброса общества, из сердца.       Он улыбается, опуская взгляд:       — А теперь уходи. Оставь меня!        Я поднимаюсь. Стоя на ватных ногах, смотрю, как его уводят обратно. Нейтан не взглянул на меня, когда уходил. Ни разу.