Покажи мне любовь

POV Макс

       Щелчок. Один. Второй. Третий. Пока я чувствовала себе более-менее, мы гуляли по маленькому городку, который стал нашим домом. Нейтан много фотографировал, потом сидел целыми днями напролёт, редактируя своё творчество. В тот день я впервые за долгое время взяла в руки фотоаппарат.        В этом городке смешалось всё: и прошлое безмятежного независимого юга, и современные кварталы. Дома, напоминающие старые фильмы-вестерны, мигом проявлялись на фотографиях. Старые, чёрно-белые фильмы о ковбоях любил мой отец. Горечь накатывает к горлу, как только вспоминала своё детство.        В глазах отражались волны. Здесь, в этом месте, было около двадцати пяти градусов в начале октября. То, что являлось нормой для этих мест, поначалу казалось странным. Серое небо, серые волны, ласкающие босые ноги. Нейтан стоял неподалёку. Один бог знает, что он там пытался сфотографировать. Мне уже не хотелось запечатлевать мир на плёнку. Какой смысл фотографировать, если никто этого не увидит, кроме меня. Я устала. То ли от долгой прогулки, то ли от перемен настроения.        Кто бы мог подумать: я подпустила Прескотта ближе, чем обычно. Прежде чем вернуться домой, мы сидели в какой-то милой закусочной, напоминающей старых добрых «Двух Китов», ели стряпню и разговаривали друг с другом. Время словно шло назад. Словно мы оказались в прошлом. Так безмятежно говорили, словно перенеслись в прошлое, в тот день, когда впервые заговорила с Нейтаном.       — Пойдём, — сказал он, выключая фотоаппарат, — посидим на берегу.        Молча следую за ним. Дней пять-десять прошло после нашей тогдашней заварушки. Я уже потеряла счёт дням. Наверное, с его точки зрения, тогда я, Колфилд, была послушной девочкой. Но какая внутренняя борьба шла внутри меня. Осознавала всеми фибрами ненависть к нему и одновременно нужду в нём, в его помощи. Я привыкла, что он кормил меня с ложки, поправлял одеяло, иногда поднимал на руки, даже когда в этом не было нужды. Но, тем не менее, становилось страшно от осознания того, что будет дальше. А что, если бы он подвёл, обманул меня? Когда Нейтан стал для меня незаменимым, жизнь превратилась в пытку. Кто я без него?       — Макс, — произнёс он, когда мы присели на песок, — ты готова со мной поговорить?       — Давай, — спокойно ответила я, взяв горсть песка в руки, — раз уж я нарушила бойкот.       — Мда, бойкотировать ты не умеешь, — пытался иронизировать он. Получалось плохо. Тогда я не была настроена смеяться. — Ну, не об этом я. Просто, живя бок о бок с тобой, я каждый день задаюсь вопросом: сколько продлиться твоя ненависть?       — Я до конца жизни буду ненавидеть тебя, — выпалила, словно ответ давно был заготовлен мной. — Знаешь, мне тоже тяжело перестать думать о тебе, когда ты каждый день маячишь перед глазами.       — Но, Макс, — он схватил меня за руку, чтобы добиться зрительного контакта. Специально не поднимаю на него взгляда. — Я делаю для тебя слишком много. Каждый день, понемногу, я пытаюсь уничтожить ту стену, что ты возводишь. Скоро у нас появится ребёнок. Ты хочешь растить его в ненависти ко мне? Это ужасно!       — Я же говорила тебе, что ты не дотронешься до ребёнка.       — Да, понимаю тебя. Я заслужил твою ненависть. Но подумай, что ты делаешь с собой? Не слишком ли много времени тратишь на злость, обиды?       — Нейтан, мне надоело, — отрицательно мотнула головой, встав с места. — Не смей лезть в душу, понял?        Развернулась, подошла плещущейся воде. Как же Нейтан загрузил меня. В те моменты постоянно думала о том: ради чего живу? Ради ребёнка, который не увидит счастья, а лишь двух безумных, ненавидящих друг друга людей? Ради фотографий, которые никогда не потрясут мир, оставшись пылиться на дне ящика?        Обернувшись назад, посмотрела на Нейтана, затянувшегося сигаретой. Жить ради Прескотта? Вновь закрыв глаза, я вспомнила все свои несчастные сны, в которых номер «Плазы» и номер дрянного мотеля смешались воедино. Я ненавижу Прескотта до сих пор.       Но что-то тянуло меня в его объятия. Потому что он единственный, кто сможет поддержать меня, облегчить боль. Боль, которую так тяжело нести одной. Боль, которую принёс в мою жизнь Нейтан. Круговорот противоречий. Сплошные противоречия рвут на части хлеще любого токсикоза.        Открыв глаза, пристально смотрела на волны. Вспомнила лето в Аркадии Бэй. Как же мы любили плавать с Хлоей, погружаясь с головой в тёплую воду. Звонкий смех отражался в памяти, а воспоминания о солнечном детстве на несколько минут затуманили разум.        «Побежали, Макс» — задорный голос рыжеволосой, улыбающейся девчонки звучит в разуме. Так близко. Словно она рядом. Словно до неё возможно дотянуться рукой.        Её призрак чудился среди волн. Яркий, засвеченный солнцем силуэт терялся на фоне холодно-голубых волн.       — Побежали, — шептала я, мысленно прощаясь со своим разумом.        Подняв руки вверх, разбежалась навстречу волнам и погрузилась в чуть-тёплую воду. Хотелось очиститься. От рвущих на части мыслей. Хотелось освободиться, сбросив оковы. Я плыла вперёд, слыша недовольные надрывистые крики Нейтана. Всё дальше и дальше, теряя ориентацию в пространстве. Словно я на школьных соревнованиях. Словно волны сами шептали мне: «плыви, плыви дальше». Нырнула, понимая, что не чувствую брода под ногами. Отлично.        Первая мысль, засевшая в моём мозгу, когда солёная вода проникла в рот и в нос, была о желанном облегчении. Как же здорово падать камнем на дно. Как же хотелось, чтобы вода забрала мою жизнь. Раз и навсегда. Единым рывком. В очередной раз, парируя между жизнью и смертью понимала, что обожаю эти острые ощущения. Жизнь на волоске. И вот-вот он порвётся.        Но чьи-то руки тянут меня вверх. Не трудно догадаться. Пыталась вырваться, отбиваясь ногами. Хотела утащить вниз и Нейтана. Ведь я уже побывала на дне топкого, омерзительного болота. Мой океан, наполненный прозрачной, лазурной водой, гораздо приятней, чем мерзкая болотная тина, в которую Нейтан раз за разом погружал меня с головой.       — Дура, блядь, дура!        Его губы накрыли мои. Ощущая то, как мокрый песок прилипает к ледяной спине, резко выдохнула. Его ладони мёртвым грузом легли на грудь. Кашляю. Навсегда запомню его недовольное лицо, расплывающееся в слипающихся глазах. Изо рта непроизвольно полилась вода. Хватала воздух грудью, пока он нёс меня до дома. Я вновь могла дышать.

***

      — Ты чего добиваешься? — он рвал и метал, но угрозы как таковой не представлял.        Я сидела, закутавшись в плед, держала кружку с дымящимся чаем. Пар обжигал лицо, а Нейтан недовольно расхаживал вокруг и около, размахивая руками. Словно хотел дать в морду невидимому собеседнику. А, может быть, мне.        Разжёг камин, сел напротив.        — Давай поговорим. Раз и навсегда. Выскажем всё, что думаем, всё, что чувствуем! Мне надоела такая жизнь!        Спокойно отпила глоток. После той ситуации, когда в голову резко пришла мысль утопиться, весь мир начал меняться.        — Сколько можно, Макс, — он устало прижал ладони к лицу. — Сколько можно издеваться, мстить? Ты же ведь делаешь хуже нам троим.        Он резко поднялся с дивана. Глаза Нейтана были вновь на мокром месте. Через секунду он встал на колени передо мной, взял за ладонь.       — Что мне ещё нужно сделать для тебя, чтобы ты простила меня? Чтобы ты перестала творить всякую ерунду? — он резко зарыдал, словно маленький ребёнок. Ожидала чего угодно. Даже пощёчины. Но уж точно не истерик и слёз. Я поставила кружку на журнальный столик. Ласково начала перебирать его волосы. Сердце защемило, как только его слёзы упали на мои пересохшие от соленой воды ладони. Но в глубине души понимаю — ненависть к Нейтану никогда не оставит меня. Быть может, я всё ещё люблю его. Или жалею. Но все эти светлые, прекрасные чувства, которые я храню в глубине сердца, всегда будут идти рука об руку с безграничной ненавистью.       — Я не могу так больше, слышишь, не могу. Остановись. Я наказан сполна.       — Встань, сядь рядом, — сухо произношу. Он тут же повиновался.        Нейтан сел рядом, протянул ко мне ладонь. Но я не отважилась дотронуться до кончиков его пальцев.       — Я не смогу простить тебя…       — Не можешь — не прощай. Но дай мне хотя бы спокойствия, — он умоляюще смотрел на меня, а слёзы, не останавливаясь, скатывались по его щекам. — Я ищу всего лишь спокойствия, умиротворения. Я так хочу, чтобы ты тоже угомонилась. Признаю, творил с тобой ужасные вещи. Но ты расплатилась со мной.        Лицо Нейтана покраснело, он рыдал, не останавливаясь. В тот момент я поняла одну, важную вещь. Когда один из нас теряет разум — это можно перетерпеть, но, когда мы оба невменяемы — наши жизни стоят под угрозой.        Я обняла его. Прекрасно понимала, что терпение Нейтана не вечно, что стоит сдерживать гормональные всплески, приступы злости. Иначе нас ждёт ужасный конец. И он будет долгим, страшным, пробирающим до дрожи от леденящей жестокости.       Нейтан, будто ребёнок, прижался к груди. По телу плавно растекалось тепло. Теперь он искал у меня поддержки.       — Прости меня, — сухо шепнула. Да, он получил по заслугам. Но какой ценой?       — Я же люблю тебя, — его пальцы дотронулись до талии. Несмело так. Он начал успокаиваться, — хочу лишь лучшего для нашей…семьи.        Нелепо засмеялась:       — Кто-то говорил, что у нас никогда не будет ребёнка и домика на берегу моря.       — Зарекнулся, — проглотил он, взяв мою ладонь в свою руку. Мягко переплетая наши пальцы, он продолжал исповедь. — Прости меня. Прости, пожалуйста, за всё. За то, растоптал твои чувства тогда, четыре года назад — я хотел, как лучше. Хотел, чтобы ты забыла меня, жила счастливо. Моя беда в том, что сам не смог выкинуть тебя из своей головы.        Я ощущала спокойствие. Слишком уж душа была изранена. Он положил голову на моё плечо.       — Всё это время думал только о себе. О своих чувствах. Ведь твоя открытость, простота — захватили мою душу. Ты, Колфилд, — моё лекарство, моё избавление от боли. Долбанные наркотики. Я же шёл вперёд, желая избавиться от этой ужасной привычки. И получалось. Рядом с тобой жизнь вновь обрела смысл. Но что-то сломалось, пошло не так. Господи, как только я вспоминаю ту ночь в мотеле…        Я сглотнула. Голос Нейтана ломался. Прескотт шипел, пытаясь сдерживать свои эмоции, пытаясь не зарыдать вновь. А я вновь погрузилась в его тёмный мир, похожий на непроходимую чащу заросшего леса.       — Мне больно. Бесконечно больно. Я пытаюсь построить всё заново, получить твоё прощение. Прошу, дай мне надежду.        В моих глазах — пустота. За окном стемнело, а в доме мы ещё не зажгли света. Лишь огонь отражался моих глазах.       — В последний раз, Нейтан, — запустила пальцы в его волосы.        Момент. Наши пересохшие губы сплелись. Старалась контролировать своё дыхание. Какой же эгоисткой я была. Только тогда до меня дошло осознание — Нейтан болен. В тот вечер он производил ощущение спокойного, уравновешенного человека. Но никогда не поймёшь, в каком настроении он проснётся завтра.        Нужно соблюдать дистанцию. Иначе мы уничтожим друг друга. Окончательно. Бесповоротно. Скоро в наших руках, помимо собственной жизни, будет ещё одна. Сможем ли мы дышать спокойно, зная, что наше безумие способно разрушить невинного в наших грехах человека?        Но о какой дистанции шла речь, если в тот момент, наплевав на всё, мы утонули в друг друге? Я растворилась в тепле его дрожащих рук. Кажется, этого момента ожидала вечно. Момента, когда ладони Нейтана коснулись моей кожи.        Наши языки нежно сплелись. С каждой секундой жар разрастался. Время невозможно было отмотать назад. Мне и не хотелось. Хотелось быстрее освободиться от одежды. Возбуждение накрыло нас огромной волной. Опустившись на диванные подушки я ждала того мига, когда по моему скользкому от солёной воды телу, нежно пройдутся тонкие пальцы. И дождалась. Нежные поцелуи по затянувшимся ранам. Меня передёргивало. И от возбуждения, и от воспоминаний. В тот момент, когда Нейтан собирался войти, я оттолкнула его. Он разочарованно вздохнул, понимая, почему сделала это.        Простила ли я его тогда? Не думаю. С того момента и до конца жизни в моё сердце проникла фраза. Кровоточащей болью она отдаёт до сих пор. Эти слова: «Ненавижу, но люблю» — стали неким жизненным девизом.        Мои пальцы скользили по его спине. Он засыпал на моей груди.

***

       Осторожной. Поклялась себе быть осторожной.        Я не доверяла Прескотту. Как бы искренне он не шептал о своих чувствах у камина, как бы не забывалась в его объятиях.        Пока он спал на диване, укрывшись пледом, я на цыпочках спустилась в подвал. Предварительно обыскала карманы брюк, найдя в них связку ключей. Знала, что Нейтан спит крепко и никакой шум не нарушит его покой. Тем не менее, я аккуратно открывала один ящик за другим. Дух авантюризма проснулся во мне, ведь так хотелось найти желаемое. Конечно же Нейтан не идиот, чтобы прятать оружие на видном месте. Судорожно осматривала каждый ящик, аккуратно перебирая содержимое. Не забывала запирать — не стоит ведь оставлять следы своего пребывания. Мои ладони вспотели от волнения. Что бы было, если он тогда застал меня за поисками его оружия?        Не прошло и десяти минут, как я отперла заветный, дальний ящик. Нейтан оставил себе лишь тот самый револьвер, остальное — продал на чёрном рынке. Взяв в руку оружие, я надеялась, что Прескотт никогда не обнаружит пропажу.        Спрятала его в самый дальний угол ящика в прихожей. Стоит сказать, что Прескотт обставил весь дом так, словно в нём живёт куча народа. И зачем было покупать столько мебели, бесполезных безделушек? Но в данном моменте сыграло на руку — я смогу спрятать револьвер. Если что-то пойдёт не так, я остановлю Нейтана.

***

       Мне становилось жаль его. С каждым днём всё больше и больше. Нейтан старался угодить мне во всём.        Мы много гуляли на берегу, часто ездили по магазинам в Хьюстон. Я и Нейтан не играли в счастливых молодожёнов. Мы просто пытались стать обычными людьми, сбросив груз прошлого.        Он всего лишь сломанный жизнью человек. Я вызвалась спасти его. Нейтан может быть ураганом, уничтожающим всё на своём пути. В том числе и меня. Внутри израненной оболочки прячется беззащитный, запуганный человек. Тогда мы очищались, лечили друг другу раны.        Покупали всякую дрянь, начиная от игрушек и одежды ребёнку, заканчивая разнообразной едой, безделушками. Казалось, грязных, окроплённых кровью денег нам хватит навсегда. Ходили в кино, кафе, концерты, выставки.        Мы вновь учились смеяться, жить, радоваться обычным вещам. Он возил меня в тележке, когда выбирали продукты среди стеллажей супермаркета. Я бегала за ним по берегу. Помню, как оставляла следы на песке. Помню, как Нейтан кружил меня в воздухе. Реальность смазывалась перед глазами. Воздух заканчивался в лёгких.        Вскоре мы начали целоваться. Постоянно. Даже после вечера в гостиной мы долгое время избегали поцелуев.        Это случилось пятнадцатого ноября. Я проснулась в шесть или в семь утра. Почему-то после выпитой чашки кофе захотелось прогуляться по пляжу. Солнце ещё не встало, тёмно-синее небо предвещало пасмурный день. Кутаясь в вязанную безразмерную кофту, я медленно шла вдоль берега. Я знала, Нейтан следит за мной. С того раза, как нырнула с головой в воду, он боялся отпускать меня одну на пляж. Чего скрывать — боялся вообще меня оставлять наедине с собой. Поэтому все эти месяцы, пока ждали ребёнка, мы не расставались не на секунду.       — Почему так рано? — я обернулась. Его сонное лицо показалось мне комичным. — Пойдём домой, холодно.        Белоснежная пена волн отражалась в его глазах, освещало лицо. Сердце защемило. Нас разделяли всего пару шагов. Я так просто протянула руку, коснулась гладкого, желанного лица. Долго не решалась поцеловать. Долго наши губы дрожали на расстоянии нескольких миллиметров.       — Ну же, Макс, — шептал он.        Несмело я дотронулась своими губами до его. Выдохнула. Холодные ладони Нейтана оказались на моих плечах. Гладя его по щеке, я углубила поцелуй. Закрывая глаза, растворяясь в тепле касаний Нейтана, видела, как десятки чаек одновременно взмыли вверх, покидая берег.

***

       Я ждала Рождество, как что-то особенное. Словно этот праздник разделит нашу жизнь на до и после.        Яркие огни лент сводили с ума разноцветными бликами. За два дня до Рождества мы наряжали ёлку часа четыре. Я никогда не видела такого большого дерева. Родители, безусловно, любили Рождество. Однако не столько, чтобы тратить огромные деньги на украшение дома.        Нейтан тоже ждал Рождества, тайно надеясь на чудо. Мы молча сидели за небольшим праздничным столом в гостиной. Кажется, никогда не видела столько света: огонь в камине, пламя, плавящее воск красных свечек, стоящих на столе среди еды, рождественские фонарики. Всё это создавало непередаваемую атмосферу праздника. Если бы только этими источниками света можно бы было рассеять тьму, которая засела в наших душах.        Этот вечер начался по правилам. Мы помолились, отужинали. Нейтан опрокинул стопку коньяка залпом. Больше он не выпил этой ночью.       Молча он встал с дивана и подошёл к граммофону. Это была одна из самых ненужных вещей, которые он купил. Поставив пластинку Фрэнка Синатры, он молча подошёл ко мне, протянув ладонь.       — Потанцуем?        Странники в ночи. Самая подходящая мелодия для Рождества. Она заполонила каждый нерв. Я прикрыла глаза, положив голову на его плечо. Мы тихонько качались в танце. И я вспомнила. Ту ночь, когда на нас смотрели сотни глаз нарядно разодетых людей. Ту ночь, когда я еле-еле стояла на ногах. Руки Нейтана тихонько поглаживали мою спину. Так быстро мы кружились в ту ночь в одном из самых роскошных заведений Нью-Йорка, находясь на вершине мира. Тогда мы летели вниз, словно кометы. Стремились к распаду. Так медленно мы покачиваемся сейчас в крохотной гостиной небольшого домика, стоящем на краю земли. Пытаемся собрать целое из дыр.       — Я хочу поцеловать тебя под омелой, — шепнул он, когда пластинка заиграла следующую, не менее атмосферную песню.        В глубине души я поверила в эту панацею — старая традиция спасёт нас, позволяя нашим отношениям воскреснуть.        Касаясь его губ, чувствовала запах алкоголя смешанный с нотками табака. После мгновенного поцелуя, Нейтан произнёс:       — Надеюсь, через год мы будем праздновать Рождество втроём. И тогда мы будем счастливей, чем сейчас.       — Я тоже хочу этого.        Затем мы сели у камина, зажав в руке по кружке глинтвейна. Облокотившись на его плечо, долго смотрела на языки пламени. Его ладонь плавно легла на мой живот. К слову, на третьем месяце моё тело особо не изменилось. Ребёнок не беспокоил меня, поскольку его благополучие зависело, в основном, от душевного состояния.       — Обещаю, — шептал Нейтан, отпивая из кружки глинтвейн, — всё изменится в этом году. Начиная с этой ночи, всё будет по-другому.       — Я хочу верить тебе, — шепчу, положив ладонь на его плечо.        Прижимаюсь к его груди. Я так давно не ощущала спокойствия. Мне становилось легче в объятиях Нейтана. Ощущала себя под его защитой. И всеми фибрами души осознавала, что мы вместе. По отдельности нам уже не быть.        Так мы и просидели у камина, наверное, пару часов. Почти не разговаривая друг с другом. На огонь действительно можно смотреть вечно. Разминая затёкшие ноги, я подошла к дивану, чтобы отыскать плед. Нейтан же накинул на плечи куртку, чтобы выйти на улицу покурить.       — Макс, — протянул он, открыв дверь. — Там на улице снег идёт.        Минут через десять мы стояли на улице, завороженно наблюдая, как тонкие хлопья опускаются на песок. Волны лениво ласкали берег. Где-то вдалеке раздавались залпы салюта. Я вдыхала морозный воздух, положив голову на плечо Нейтана. Он выпускал изо рта табачный дым. Но меня это уже не раздражало.        Казалось, в ту ночь и правда начиналась новая жизнь для нас двоих.

***

       Потом мы начали спать в одной постели. Но никакой близости не было. Как же он держался все эти месяцы без удовлетворения своих физических потребностей? Вместо телесного единения происходили более интимные вещи. Страшные, необъяснимые, но в это же время до дрожи искренние.        Следующие полгода оказались лютыми. На поздних месяцах мучили дикие боли, судороги, тошнота. И в добавок к этому — страшные сны с участием Нейтана. Та ночь всё никак не желала оставлять мой разум. Подсознание напоминало вновь и вновь те ужасные картины, которые хотелось выбросить из памяти. Каждое утро я кричала, срывая голос. Кричала так, словно сон был явью. Просыпалась в поту. Нейтан аккуратно тряс меня за плечи. И шептал что-то успокаивающее.        С ним происходило что-то страшное. Не я одна с утра корчилась от болей, извивалась от пронизывающих приступов на кровати. В те моменты потолок перед глазами дробился на части.        Нейтан тоже испытывал дикие боли. Наверное, они ломали его гораздо сильней, чем меня. Но он не подавал вида, не жаловался. Держался, сжав кулаки и кусая губы.        Его пальцы крепко сжимали солнечное сплетение. Этими жестами Нейтан словно пытался вскрыть себя, чтобы найти тот самый злосчастный источник боли и уничтожить его. Корчась от приливов, он одной рукой держался за живот, второй за мою ладонь. Чем сильнее становилась его боль, тем крепче Нейтан сжимал её.        Лежа на мятых простынях, пытаясь ровно сфокусировать взгляд на потолке, слушая шум волн, доносящийся через открытое окно, мы терпели леденящие кровь приступы. Мы сходили с ума. Невероятной казалась мысль о том, что я и Нейтан получаем кайф от боли. Вместе с тем мне становилось страшно. Что же с ним происходит такое?        Он всё отнекивался, хрипел, твердил, что тело требует дозы. С пеной у рта Прескотт доказывал, что у него нет тяги по веществам. Тяга есть только у тела. Более-менее Нейтана спасали обезболивающие. Помогали таблетки и мне. Но не было лекарства действеннее, чем его тёплые объятия.       Прохладный ветер колыхал тонкие белые занавески. Он учащенно дышал в мою шею, поглаживая живот. Мы верили, что всё скоро изменится. Что всё дерьмо осталось позади. Что мы нашли утопию — место, где нас не коснётся беда. Были наивными идиотами. Да, в тот период затишья я продолжала верить в чудо.        Я продолжаю верить в чудо до сих пор, смотря на то, как волны мексиканского залива размывают песок под моими ногами. Пытаюсь успокоить себя.