Покажи мне любовь

      — Держись, Макс, ты сможешь.       В тот момент, когда меня собирались увозить на операцию, он так крепко держал мою ладонь. Тогда я действительно понимала — мы стали одним целым.       Я не чувствовала диких болей и не боялась того, что будет дальше. На душе царило бесконечное спокойствие, несмотря на болезненные схватки. Знала, что сделают кесарево. Врачи заранее говорили: слабый организм, не выдержит.        Первая мысль, проскользнувшая в моей голове была о том, что с Джимми всё хорошо. Увидев его впервые, я поняла — мой сын станет для меня самым родным человеком на земле. Лишь во вторую очередь меня беспокоил уродливый шрам на животе. Несмотря на аккуратные швы, он навсегда останется постыдным пятном на теле. Обезболивающие заглушали все иные, неприятные чувства.        На следующее утро в палату вошёл Нейтан. Я никогда не видела его таким счастливым.       — Хочешь подержать? — он с трепетом взял Джимми на руки. Я прокрутила в голове фразу, которую любила повторять прежде: «Ты никогда не возьмёшь на руки моего ребёнка». Горечью она отдавалась в сердце.        Нейтан выразительно посмотрел на меня. Видимо, ему тоже вспомнилось то же, что и мне.       — Макс, — он улыбался. Словно всё самое светлое, что было в Нейтане, вырвалось наружу, в эту улыбку. — Он чудесен.       — Джимми чудесен, — погладила Нейтана по плечу, пока он сидел рядом, держа на руках спящего, беспомощного ребёнка.       — Я так рад, что всё прошло хорошо. Но как твоё самочувствие?       — Неважно. Бывало и похуже. — Я прижалась к Нейтану. Он не сводил взгляда с Джимми. Ладони Нейтана тряслись, но ему не было плохо. Прескотт был взволнован. Как же он был взволнован в те моменты.

***

       С того дня нас накрыло безмерными чувствами. Мы были нежны друг с другом. Мы стали другими. Такими, какими ещё никогда не были.       «Больше не будет плохо» — Думала я так, когда мы возвращались из больницы в наш небольшой двухэтажный дом на берегу залива. Думала, что после рождения Джимми всё крупно изменится: проблемы уйдут навсегда, а наша жизнь станет лёгкой и безмятежной. Так и было. Сначала.       Летело время. Мы были счастливы. Жизнь обретала смысл. С каждым днём становилось всё светлее и светлее жить. Нейтана больше не беспокоили прежние боли. По крайней мере, тогда я так думала.        Наши отношения наладились. Прошло несколько недель после родов. Мы перестали сдерживаться. Он обхватывал моё лицо руками, смотрел прямо в глаза. В нас просыпалась прежняя страсть, которую было невозможно контролировать. Мы занимались любовью, когда угодно и где угодно. Нас было сложно остановить. Даже крики Джимми не прерывали нас. Мы вновь находили в друг друге спасение, граничащее с безумием. В моментах экстаза он закрывал мой рот рукой. Он очень любил накрывать мои губы ладонью. Нейтан объяснял этот поступок тем, чтобы я не разбудила Джимми.        Безумие прогрессировало в нём тихо, медленно. Я понимала: привычки Нейтана никогда не покинут его. Но ведь тогда он не причинял мне боли. Настораживало лишь то, что ему нравился мой шрам на животе. Шрам, который я ненавидела всем сердцем, шрам, от которого я так мечтала избавиться.        Джимми рос. Делал первые шаги. Учился говорить. Я, Нейтан и Джимми оставались неразлучными. Мы не отходили друг от друга, прятались в своём мирке. Денег вроде бы хватало, но с каждым годом мы замечали, что их остаётся всё меньше и меньше. Я и Нейтан любили Джимми, старались обеспечить всем, чем только можно. Несмотря на то, что мы выполняли все его желания, он рос послушным. Теперь я понимаю, как мне повезло с сыном. Джимми — идеальный ребёнок. Но он не заслуживал таких родителей, как мы. Тем не менее старались окружать его теплом и заботой. А главное: не конфликтовать при нём.        Но что-то пошло не так. Когда начались проблемы?        Наверное, в тот момент, когда осталось мало денег? Или, когда он сидел до поздней ночи на крыльце, выкуривая одну за другой, смотря в пустоту и что-то бормоча себе под нос.        Тогда весь привычный, выстроенный по крупицам мир, начал рушиться.        Может, всё пошло не так в ту ночь, когда мы лежали в постели и Нейтан резко заговорил о том, чтобы вернуться к убийству людей за деньги?        — Макс, я должен зарабатывать, — твердил он, ворочаясь с одного бока на другой. — Джимми уже почти пять лет, денег остаётся в обрез. Надо бы вернуться к старому, прибыльному делу.        — Ты с ума сошёл, — тогда я поняла: его слова не шутка, а начало конца. — Не неси чушь. Я устроюсь на работу со следующей недели в закусочную, как и планировалось, а ты…        — И мы будем жить как нищие? На эти копейки? — Нейтан начал истерику.        — Успокойся, ты можешь первое время посидеть с Джимми, — пыталась успокоить его, положила руку на плечо. Хотя ни за что бы не оставила его с ним наедине, ведь тогда уже понимала — явно что-то не так с Нейтаном.        — Джимми скоро в школу пойдёт, — Нейтан прижался ко мне. Его глаза странно сверкнули. Кажется, в них было столько безумия. — Нужно будет много денег. Я хочу, чтобы он учился в частной. Государственные — для нищих.        — Да, успокойся ты, — не выдерживала я. А он прижимался ближе. Его пальцы многозначно скользнули вниз. Я понимала — он настроен на секс.        — Я не хочу, — отодвигаю его руку прочь.        — Да, почему ты вечно…— начал огрызаться он, сопротивляясь мне.        — Пойдешь против моей воли, да? — грозно бросила взгляд на него.        — А ты против моей? — тогда мы столкнулись впервые. Или не впервые.        — Ну, вперед, — лучше потерпеть, лучше принять его, сжав волю в кулак.        Вцепилась пальцами в его спину, пока он медленно входил в меня. Нейтан был почти в шаге от прощения. Но с ним происходило что-то…нечеловеческое. Тупо уставилась в потолок. Слезы стекали по моим щекам. Больше я такого не допущу.

***

       Я продолжаю верить в чудо, смотря на то, как волны мексиканского залива размывают песок под моими ногами. Оборачиваюсь назад. Джимми, держа в руках палку, вырисовывает странные узоры на песке. Ему скоро исполнится пять. Закрывая глаза, с горечью думаю, что положение наше ужасно.        Вот уже как несколько дней Нейтана нет дома. Скрываю беспокойство за маской безразличия. Джимми не должен ничего знать. Хотя, думаю, он всё чувствует и подозревает неладное. Бросая палку, он подходит ко мне. Мой сын — слишком молчалив. И меня это настораживает. Внешне Джимми безумно похож на Нейтана, но я хочу верить в то, что характером он пошёл в меня. Он не говорил со мной с тех пор, как Нейтан ушёл. И сейчас Джимми неожиданно спрашивает:        — Где папа?        Серая полоса горизонта сливается с серым небом.        — Я не знаю, малыш.        Хочется заплакать. Но лить слёзы — бесполезно. Беру Джимми за руку. Мы возвращаемся домой.        Гостиная по-прежнему пуста. Из каждого уголка веет холодом. Сложно поверить, что когда-то мы здесь были счастливы.

***

       Уже стемнело. Экономим свет. Если раньше мы, не боясь кусающихся счетов, включали всюду свет, то сейчас максимально стараемся не использовать его без надобности. Сидим с Джимми на кухне в полумраке. Он медленно потягивает горячий шоколад. Я затягиваюсь, медленно выпуская дым изо рта. Джимми привык к тому, что и я и Нейтан часто курим. Пусть мы и подаём ему дурной пример, но я бы не хотела увидеть у сына в руках сигарету. Сколько бы ему лет не было.        Сын печально смотрит на меня.        — Может, включишь телевизор? — второй раз за день он обращается ко мне. — Пожалуйста.        В нашем доме нет интернета, поэтому Джимми довольствуется теми мультиками, что идут по телевизору. Я едва уговорила Нейтана провести телефон в дом. Хотя, такой связью уже мало кто пользуется. Джимми далёк от современных детей. Мне страшно думать о том, что будет с ним в школе. Нынешние дети слишком жестоки по отношению к тем, кто отличается от них. Но нужно взять в руки себя. А прежде попытаться разобраться с Нейтаном.        — Мам? — волнительно спрашивает он.        Я, запутавшись в своих мыслях, киваю. Включаю телевизор. На его лице появляется слабая, но искренняя улыбка.        Затягиваюсь третьей сигаретой подряд, томно наблюдая за картинками, которые быстро меняются на экране.        Вдруг слышу возню в коридоре. Краем глаза вижу зажёгшийся свет в гостиной. Резкие шорохи заставляют меня вскочить, на ходу потушив сигарету в пепельнице.        — Джим, сиди на месте. Не вздумай выходить из кухни, пока я не скажу.        Он послушно кивает, я крепко закрываю дверь.        Неужели Нейтан заявился? Увиденное в гостиной заставляет меня содрогнуться. На заплетающихся ногах, держась рукой за стену, он идёт в сторону ванной. Прескотт покрыт кровью. Сталкиваясь с моим ужасающим взглядом, Нейтан смеётся:        — Да, не бойся, это — не моя кровь.        Его трясёт. В глазах мечутся безумные искры.        — Ты, ты, — голос мой дрожит. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.        — Джим будет учиться в частной школе, — трясясь в агонии, Нейтан достаёт из кармана пачку купюр и швыряет на журнальный стол.        Затем он обессиленно опускается на кожаный диван. Я пытаюсь держать себя в руках.        — Может, нальёшь мне выпить? — его голос трясётся. Несмотря на это, Нейтан пытается быть хозяином положения.        — А диван ты потом ототрёшь от крови? — Говорю, замечая, как следы крови остаются на кожаной обивке.        — Куплю новый, — бросает он, дрожащими пальцами доставая из кармана сигарету. — теперь у меня стабильный заработок.        Беспомощно дрожа, возвращаюсь на кухню. Сейчас я решаю раз и навсегда разобраться с Нейтаном.        — Джим, — говорю я, закрывая плотно за собой дверь. — Мы сейчас с тобой поиграем в игру.        — Папа вернулся? — в глазах его радостные проблески.        — Да, но ему не очень хорошо, понимаешь? — он кивает, вытирая рукавом уголки губ, на которых остался шоколад. — Нам нужно тихонько с тобой вернуться в комнату. А ещё папа не очень хорошо выглядит, так что лучше тебе закрыть глаза и не открывать, пока я не скажу.       Он молча кивая, встаёт с места.        — Выключи телевизор, — говорю. Джимми слушается.        Как только я беру его за руку, он закрывает глаза.

***

       Я не стала запирать Джимми в комнате на ключ. Надеюсь, что ситуация не дойдёт до абсурда. Хотя становится понятно, что мне придётся достать припрятанный револьвер. В голове уже давно созрел план, что нужно сделать в крайнем случае.        Спускаюсь по ступенькам. Сердце стучит от волнения, отдавая в груди. Вижу, как он вольготно сидит на диване, тихонько смеясь. Вокруг него пелена едкого дыма. Руки Нейтана по-прежнему остались в крови. Хорошо, что он сидит ко мне спиной. Думаю, о том, как идти так, чтобы он не услышал моих шагов. Наверное, он слишком занят своим безумием, чтобы обращать на меня внимание. Это хорошо.        Сердце стучит. А я улыбаюсь. Сейчас я наконец-то поставлю этого гавнюка на место. На цыпочках пробираюсь в коридор. Аккуратно выдвигаю ящик. Где же револьвер? Он под кучей хлама, который нужно бесшумно передвинуть. Ещё не мешало бы зарядить его. Улыбка на моём лице быстро исчезает, когда я слышу крик Нейтана.        — Чёртов Курт, — истерично смеётся он, махая руками. — ты, как и был неудачником, так им останешься. А я — чёртов король мира!       Понимаю, что крыша у него съезжает окончательно. Медленно отодвигаю хлам в сторону, вслушиваясь в безумную речь.        — Сучка, ты такая сучка, Эмбер! Даже не смей подходить ко мне! — от упоминания Рэйчел по спине пробегаю мурашки. — Отойди, отойди!       Он вдруг начинает рыдать. Я нахожу револьвер и рассыпавшиеся по углам патроны. Пока Нейтан утопает в агонии, заряжаю револьвер.        Неожиданно он прекращает истерику. Медленно крадусь в гостиную, держа в руках оружие.        — Кто здесь? — он резко встаёт с дивана, осматриваясь по сторонам. — Выходи, Эмбер. Мы с тобой не порешали…        — Заткнись, — кричу я, не выдерживая. Влетаю в гостиную, уверено держа перед собой револьвер. — И сядь на место.        Он застывает. Я замечаю, как трясутся его окровавленные пальцы. Затем его хохот вновь раздаётся на всю гостиную, отражаясь от стен.        — Ну, стреляй, сука. Кишка тонка.        — Заткнись! И сядь на место! — хладнокровно говорю, чувствуя, как нервно трясутся губы.        — Стреляй, я сказал! — кричит он.        Пожалей хоть Джима, ублюдок.        — Я убью тебя, Прескотт, — оглушительно выкрикиваю, не выдерживая. Теперь затряслась и ладонь, держащая пистолет. Дрожь захватила всё. Она въелась в тело, словно паразит.        — Убей же ты меня, наконец, — плачет он. — Макс, я устал. Устал. От этих голосов в голове. От боли во всём теле. От нищеты. От собственного бессилия.        Моя рука не слушается. Чувствую, как ладонь потеет.        — Послушай, — стараюсь держать говорить хладнокровно, хотя внутри всё просто разрывается на части. — Мы всё исправим. Мы уедем отсюда. Тебе нужно лечение, Нейтан.        — Заткнись, — резко вскрикивает он, опускаясь на диван. Неожиданно он обхватывает себя руками, вцепляется ногтями в кожу. — Никаких мозгоправов, никаких таблеток, надоело всё!        Слышу резкий шорох. Вижу, как наверху, в холле включается свет. Тени резко запрыгали по ступеням.        — Джим спускается, — говорю так, чтобы Нейтан услышал, прячу пистолет за спиной, резко разворачиваясь к лестнице.       Недоуменный Джимми, переодевшийся в пижаму, спускается по лестнице. Я пытаюсь унять дрожь. Видимо, он последовал моему совету и лёг спать. Но крик Нейтана разбудил его.        — Что здесь происходит? — спрашивает он, потирая глаза.        — Ничего, Джим, — говорю я, пытаясь улыбаться, — иди спать!        — А что с папой? — взволнованно спускается он вниз.        — Нет, не спускайся, — говорит Нейтан, дрожа. — Всё хорошо. Ложись спать, делай, что тебе говорят.        — Ты слышал, что сказал тебе папа? — чувствую, как уголки губ дрожат. — Ступай к себе.        — Ладно, — недоверчиво пожимает он плечами, но разворачивается и уходит.        Молчание продолжается несколько минут. Я подхожу ближе к нему, но не рискую садиться рядом.        — Нейтан, послушай, тебя нужно срочно обследовать. Если мы заложим фототехнику, которая нам подавно не нужна, то мы сможем проплатить твоё лечение.        — Слышать не хочу, — рыдает он.        — Неужели ты хочешь, чтобы Джим остался без отца?        — Нет, нет…- всхлипывает он.        — Тогда позволь мне помочь тебе, — сжимая револьвер за спиной, подхожу к нему ближе.        Секунда. Я стою над ним. Тень моего силуэта падает на его испуганное лицо.        — Если хочешь мне помочь, то… — дальше он бубнит что-то нечленораздельное.        — Ты сможешь, Нейтан, — шепчу я, понимая, что он совсем съехал с катушек.        Он резко поднимает голову. Затем спонтанно встаёт с дивана. Взгляд его полон неведомой злости. Я понимаю: нужно действовать резко. Едва успеваю сделать шаг назад и направить револьвер.        — Стой, ублюдок, — говорю сквозь зубы, быстро пятясь назад. — Иначе я за себя не отвечаю.        Теряю контроль над своими действиями. Рука мечется то туда, то сюда. Спускаю курок. Стекло бьется. Нейтан кричит, вновь падая на диван. Зажмуриваюсь. Через несколько минут открываю глаза.        Я попала в окно. Хотя целилась в Нейтана. Прескотт извивается на диване. Он бьётся в дикой, невероятной для человека агонии.        — Ты сделаешь всё, что я скажу, — холодно говорю.        — Хорошо, — шипит он, подогнув колени к груди.        Спрятав вновь револьвер за спину, поднимаюсь наверх, чтобы проверить, как там Джимми. Вхожу в его комнату. С ужасом понимаю, что он сидит на кровати, уставившись в одну точку. Он слышал всё. И крики. И выстрел. Эта ночь навсегда останется для него в памяти, как одна из самых страшных в жизни. Включаю свет.        — Джим, собирайся, мы едем в большое путешествие, — вымучено улыбаюсь.        — Мне можно не спать всю ночь? — говорит он, спустя долгой паузы.        — Если ты потом в итоге не отрубишься, — открываю шкаф. — Бери самое нужное и необходимое, складывай сначала отдельно, потом принесу чемодан. Проверю потом, что ты выбрал.        — Мам, — говорит он, когда я уже почти выхожу из комнаты, — а куда мы поедем?        — В Сиэтл, — название этого города отдаёт в душе болью. Выдержав паузу, добавляю, — к бабушке и дедушке.