Покажи мне любовь

      В доме – пелена молчания. Райан и Ванесса уже второй день мирятся с присутствием Нейтана. Он же в свою очередь старается не попадаться на глаза моим родителям, всё время отсиживаясь в моей комнате. Джим не может понять, что происходит кругом. Но я не могу ответить на его вопрос: «почему бабушка с дедушкой избегают папу?»       Пока все продолжают игнорировать друг друга, я думаю. Думаю, о том, что делать с Нейтаном. Просмотрев документы после суда, полностью отдаюсь отчаянию, узнав, что у него запущенная стадия рака желудка. Настаивала ли на госпитализации? Конечно. Но у Нейтана огромные проблемы со страховкой, а денег на лечение нет. И не одна живая душа не даст мне их.       Оставался один вариант — ехать к Шону, в Аркадию Бэй. У меня не получалось с ним связаться, к тому же Нейтан наотрез отказывается звонить или писать отцу.       Открываю входную дверь. Снимаю дождевик. Не лучшая идея была идти за билетами в дождь. Тем не менее, времени оставалось в обрез. На счету — жизнь Нейтана. Не могу слышать, как он кашляет каждую ночь, всё громче и громче.       Я надеюсь, что хоть как-то смогу спасти Нейтана. Но хотел ли жить он? Неважно.       Из кухни пахнет чем-то вкусным. Слышу смех Джима. Иду мимо. Сейчас он занят чем-то приятным. Вероятно, играет с Ванессой. А я поднимаюсь по лестнице вверх к Нейтану. Очень медленно. Создаётся ощущение, будто ступеньки убегают из-под ног.       Каждый раз я боюсь заходить в свою комнату. Какого ему сейчас? Он умирает. Нейтан должен лежать в больнице под круглосуточным наблюдением персонала и под капельницей. А не корчиться от боли, считая минуты до кончины.       — Отпустило, — говорит он, едва увидев меня. Хотя, понимаю, он притворяется.       Перевожу взгляд на шкаф. На удивление его содержимое выпотрошено. Столько хлама валяется на полу, возле массивных распахнутых дверей.       Не сразу замечаю, что в руке Нейтан сжимает свой красный бомбер.       — Макс, — присаживаюсь рядом, стараясь не думать о капельках пота, стекающих по его лбу, — я до сих пор удивляюсь, как его не съела моль.       Он прижимает красный потрепанный бомбер к лицу. Я вожу ладонью по его мокрой от пота футболке. Нейтан вдыхает запах истрепанной плеши. Прижимаюсь к его плечу щекой, глажу ладонью его дрожащую коленку.       — Как долго мне ещё осталось? — он, не сдерживаясь, плачет.       А у меня уже нет сил плакать. Конец близко. Мы оба понимаем это. Обнимаю его, а он — меня. Он перестаёт рыдать, вжимаясь в меня своим хрупким телом.       Нейтан жутко похудел. Необратимый процесс начался уже давно. За месяц он скинул десять килограмм. Когда он вышел из камеры, вся одежда висела на Прескотте, в ремне было проделано несколько новых дырок.       — Завтра, — шепчу, — подожди еще немного, мы уедем в Аркадию.       — Хорошее место, Макс, чтобы отдать концы, — взбодрился он, выныривая из моих цепких объятий.       Наши взгляды пересекаются. Цвет его кожи постепенно слился с грязно-белой футболкой. Если присмотреться, в волосах можно увидеть седину. Так трудно найти серебряные волоски среди выгоревшего-русого цвета. Синяки под глазами стали невыносимо черными. Небрежная щетина ещё слегка колола его щеки.       — Что с нами стало? — вздыхаю. Он обхватывает беспомощными ладонями моё лицо.       — Макс, я сделаю всё, что ты скажешь, — спокойно говорит Нейтан. — Очень мало мне осталось. Чувствую это.       Нейтан говорит. Его обкусанные губы дрожат.       — Во мне слишком мало сил, — Нейтан снова плачет, продолжая гладить мои щёки. — Я хочу, всё, что я хочу… Почувствовать тебя, твое тепло, Макс, в последний раз. Прошу.       Мне сносит крышу. Я даже не хочу проверять, заперта ли дверь. Другого раза может и не быть. Никогда так быстро мы не раздевались. Слабые, неуверенные поцелуи постепенно становятся крепче. По коже бегут мурашки от соприкосновения моего ледяного тела и его — горячего. Есть риск, что поднимется температура. Нейтан гасит приступы боли ядреными лекарствами. Но мне кажется, нет лучше болеутоляющего, чем моё тело.       Он не кусает, не царапает меня, как прежде. Он послушно поддаётся моим ласкам и манипуляциям. С трудом у него встаёт. Мы вжимаемся друг в друга. Это больше чем секс — это моя попытка спасти, опустошить тело Нейтана от боли, наполнив теплом.       Всё что может Нейтан, водить по спине, моей груди ладонями. Он буквально еле-еле касается меня. От перевозбуждения кончики его пальцев становятся холодными. Нейтан стонет, я закрываю свой рот ладонью, продолжая двигаться бёдрами. Нейтан почти не шевелится — двигаюсь за двоих.       Не думать. Нельзя сейчас ни о чём думать. Думать нужно потом, куря одну за одной на заднем дворе, пока никто не видит. Сейчас тот миг, когда в голове не должно быть ни одной лишней мысли. Но они проскальзывают. Одна за другой.

«Я не хочу, чтобы это стало нашим последним разом» «Я не хочу, чтобы он умирал»

      — Не кричи, Нейтан, — но он протяжно стонет, хватая ртом воздух.       Его семя заполонило меня. Но я не испытываю наслаждения. Ведь я думаю об одном: как спасти Нейтана, как сохранить его хрупкую жизнь.       Наши разгоряченные тела рядом. Он, дрожа, прижимается ко мне. Слушаю его шёпот, но так и не разбираю слов, которых говорит. Не проходит и пяти минут, как Нейтан замолкает. Мы лежим, словно две мраморные статуи, в старом, забытом богом саду. И именно в этот момент, беззвучно глотая стекающие слёзы, я решаю: Нейтан будет жить.

***

Я навсегда запомню три вещи. 1) Стук колёс поезда о рельсы, когда я уезжала из Аркадии Бэй в декабре 2013; 2) То, как меня изнасиловал Нейтан; 3) Стук колёс о рельсы, когда мы, сидя в поезде, мчались в Аркадию спустя девять лет.       Мы приехали в Аркадию. В город-призрак. Здесь мало что изменилось с тех пор. Время застыло навеки.       — Отличное место, чтобы умереть, — я сжимаю его руку.       — Твой оптимизм сведет в могилу, — от моей руки пахнет сигаретами.       Мы налегке. На мне невзрачная толстовка, рюкзак со всем необходимым. На нём — красный бомбер, пахнущий пылью. Я всё простила Прескотту. Всё ему разрешила. Вся ненависть к нему стала чем-то отдалённым эфемерным.       Мы вернулись в исходную точку. В Аркадию. Здесь всё началось.       С трудом находим знакомый маршрут автобуса. Пытаемся не ловить на себе взгляды прохожих. С трудом это удаётся мне. Слышу перешёптывания. Наследника Прескотта здесь узнали.       Мы садимся в автобус. Нейтан прижимает ладонь к ледяному стеклу. Солнце слепит глаза, но он так зачарованно на него смотрит. Я кладу голову на плечо. Нейтан кажется таким хрупким, что я боюсь — он развалится, не выдержав тяжести головы. Он поёт глупую песенку под нос, на что я грустно улыбаюсь. Наши ладони соприкасаются.       — Макс, — хрипло говорит Нейтан, — я так не хочу домой.       — Нужно, Нейтан, нужно, — сохраняю спокойствие.       Люди выходят. Люди входят. Насколько Нейтан объяснил, нам нужно доехать до определённой остановки, затем дойти пешком. Я молюсь, чтобы он не упал от усталости по дороге. Денег на такси нет. Денег у нас вообще мало — только на обратные билеты.       Его неожиданно начинает трясти. Горечь накатывает к горлу. Он собирает свои последние силы, чтобы двигаться. Едва цепляется за жизнь.       — Ещё немного, — шепчу.       — Макс, давай сходим на пляж. Я так скучал по этим местам.       Автобус останавливается. Киваю, обхватив его талию руками. Хромая, Нейтан спешит к выходу, а я пытаюсь держать так крепко, чтобы он не упал.

***

      Накатывали приступы ностальгии. Всё больше и больше. Нейтан расшнуровывает кеды. Даже это элементарное действие выходит у него жалко. Мы просто садимся на песок, рядом с берегом. Он протягивает ноги навстречу волнам. Холодная вода едва-едва касается щиколоток. Нейтан, словно ребёнок, щурит глаза.       — Ты же ведь помнишь, Макс, то как мы уснули здесь?       Молчу. Я помню всё. Воспоминания маячат перед глазами, сокрытые мутной призмой. Вроде и было. А вроде и нет. Может, это осталось тоже в той, другой жизни?       — Ты говорила тогда, что можешь изменить судьбу, помнишь?       Передо мной Прескотт, но не тот, что был все годы. Тот Прескотт был показухой, спрятан под слоями ненависти, грубости и злости. И желанием выделиться, казаться сильней, чем есть. Сейчас он настоящий. Таким, каким был много лет назад, в Аркадии Бэй. Второй раз в жизни пришло осознание: он просто боролся, раздираясь между истинным собой и напускной копией. Может быть, всё пошло из детства. Неважно. Кладу руку на его плечо.       — Не знаю, к чему я вспомнил этот обкуренный разговор. Глупость. Просто сейчас я подумал вот что: как бы ты не меняла прошлое — исход всегда один. И он близко.       Во мне не осталось ничего. Я пуста. По крайней мере сейчас. Вновь кладу голову на его плечо. Аккуратно. Снова боюсь, что он не способен выдержать меня. Время не имеет значения. Как и способности, которой у меня нет. А была ли она когда-нибудь? Быть может, другая жизнь, где у Хлои были голубые волосы — сон? Всё уже неважно. Потому что Нейтан стал неразделимой моей частью. Нет смысла ненавидеть, злиться, пытаться презирать. Всё что осталось мне — выжигающая глаза любовь. И стремление хоть как-то удержать Прескотта на этом прекрасном свете.       На пустом пляже Аркадии Бэй, на который когда-то выбрасывались киты, сидят двое призраков Блэквелла. Они прозрачны настолько, что можно их не заметить, пройти сквозь них.

***

      — Я устал, Колфилд, — он назвал меня по фамилии впервые за многие годы.       И вновь ядовитый взгляд. Ненастоящего Нейтана.       Всё не должно складываться так. Мы в особняке Прескоттов, в старой комнате Нейтана, вернее, в ванной, которая примыкает к комнате. В руках его лезвие. Я сдерживаю Нейтана. Вполне могу позволить себе это. Он слаб настолько, что не может сопротивляться. Мне. Но ещё может противостоять болезни.       — Дай мне уйти, дай, — вопит он, сдавливая лезвие в руке.       Déjà vu. Мы поменялись местами.       — Что ты такое говоришь? — сама не верю тому, что слова слетают с губ.       «Отпусти его, Макс, он действительно устал»       — Шон же даст денег, всё обговорено. Надежда на выздоровление есть. Маленькая, но есть.       Нейтан раскачивается из стороны в сторону, кровь с ладони стекает по запястью. Меня качает вместе с ним.       — Ради Джима, ради меня…       — На кого я похож? Макс, ты сама веришь тому, что говоришь? — Прескотт кричит. — Мне невыносимо больно!       — Брось лезвие, — стараюсь перекричать его, — брось.       — Пусти меня! — пытается сопротивляться он.       — Чтобы ты полоснул себя?       — Нет, я… — замешкался он. — Просто отпусти.       Отпускаю. Он бросает лезвие на кафель ванной. Открываю воду, обхватываю ладонь Нейтана, подставляю её под струю холодной воды. Он продолжает беспомощно плакать.       — Успокойся, — плавно глажу по спине. Обычно это действует на него благоприятно. — Я дам тебе обезболивающее, снотворное, завтра ты проснёшься в больнице.       Нейтан кивает. Я ищу чем бы перевязать запястье. Всё, как тогда.

***

      3 месяца спустя.       Солнечно. Хотя всё утро лил дождь.       В моей душе появилась капля надежды.       Перехожу дорогу, наспех допивая кофе. В наушниках играет что-то бодрящее. И я уверенна: всё будет хорошо. Неделю назад Нейтану стало лучше. Врач сказал, что возможно убить метастазы.       Тяжело видеть, как Нейтан переносит химиотерапию. Но в глубине душе стараюсь верить, что эти мучения принесут положительный результат. Главное, что мы пытаемся бороться за жизнь. Моей силы хватает за двоих. Наспех затягиваюсь.       Пока Нейтан проходит курсы лечения, я прохожу курсы фотографии. Заново учусь азам. Удивительно, как много удалось мне забыть за эти годы. Виктория активно помогает мне. Мысль о работе — единственное, что не даёт мне уходить в депрессию. Мысль о работе гонит мой страх. Страх того, что Нейтан не одолеет битву со смертью.       Я закрываю глаза и представляю. Наш дом у моря. Я, Нейтан, Джимми. Мы счастливы. Нет никакого рака, боли, истерик. Всё хорошо.       Я закрываю глаза и представляю, как он возвращается домой. Лысый, похудевший на двадцать килограмм — скелет, обтянутый кожей. Представляю то, как мы с Ванессой откармливаем Нейтана домашней выпечкой. Представляю то, как Райан прощает Прескотта за всё. Представляю, как Джимми растёт на глазах, как Нейтан, поправившись, отводит его на первую игру. Представляю, как однажды я становлюсь миссис Прескотт.       Стоя с закрытыми глазами посреди толпы, чувствую, как пепел обжигает пальцы. Сигарета дотлела. Осталось совсем немного.       Мне дико неловко перед Нейтаном: я не навещала его неделю, но периодически созванивалась с его врачом.       Поднимаясь в его корпус, мимо проходящего медперсонала глазами ищу доктора Нейтана. Только он способен объективно оценить состояние.       Нет смысла спрашивать у Прескотта то, как чувствует себя: ему тяжело. Ответить что-то адекватное он вряд ли сможет.       Прежде чем попасть в палату Нейтана, подхожу к кабинету доктора. Стучусь. Узнаю, что его там нет. С сожалением остаюсь в коридоре, подпирая стенку. Смотрю в белый потолок. А перед глазами вновь прежние картины. Мечты. Цели. Иллюзии.       — Мисс Колфилд, — знакомый голос отвлекает от раздумий.       Здороваюсь с доктором. За время лечения этот человек стал мне самым близким. Именно он видел Нейтана насквозь. Второй человек, помимо меня, который понимал, что происходит с ним. Причём, понимал лучше, чем кто-либо. Даже лучше, чем я.       — Нам нужно серьёзно поговорить.       Внутри всё передёргивает. Снова тревожное предчувствие.       Проходим в кабинет. Голубая краска стен душит. Солнечные лучи издевательски слепят в лицо. А по голове вновь будто ударили. Долгие объяснения. Куски пластика с МРТ. Жестикуляции. Слова о том, что ему слишком мало осталось. Что надежды нет. Что как бы химия не жгла метастазы, они будут появляться вновь и вновь. Слишком поздно.       Хотелось кричать. Сказать о том, что зря я выбрала их клинику, что нужен другой врач. Но что-то внутри подсказывало мне: никто не виноват.       — Когда он умрёт?       — Может сегодня, может завтра. Но он проживёт не дольше месяца.       — Я могу побыть с ним? — в голосе ни капли надежды.       — Будьте с ним столько, сколько потребуется.

***

      Его палата залита ослепительно солнечным светом. Он лежит, повернув голову к окну, а его глаза блаженно прикрыты. Спит ли он?       — Нейтан, — нерешительно шепчу, — спишь?       Молчание. Подхожу ближе. Ветер колышет занавески. Сажусь на край кровати. Он открывает глаза, уставившись вдаль. Словно может видеть через стены.       — Нет, — сухо отрезает он.       В нём не осталось ни жизни, ни тяги к ней. Рассматриваю Нейтана, так, словно вижу в последний раз. После многочисленных терапий он, как и все больные, полысел. По его просьбе купила ему бандану. Прескотт почему-то ненавидел лысых. К тому же он ужасно похудел.       — Ты знаешь? — нет сил смотреть ему прямо в глаза.       — Знаю. Чувствую.       Набираю полную грудь воздуха.       — Прости меня, Нейтан, за весь мой эгоизм. Нужно было посмотреть правде в глаза. Нужно было дать тебе уйти. У меня была надежда, что ты сможешь начать всё заново…       Молчание. Беззвучные слёзы, обжигающие кожу щёк.       — Макс, — ласково шепчет он, двигаясь влево. Вместе с собой он приводит в движение целые мотки проводов. — Ложись со мной рядом. Просто полежим, спокойно поговорим. Не надо плакать.       Покорно выполняю его просьбу. Странное чувство. Находясь рядом с ним не ощущаю его по близости. Словно не существует Нейтана Прескотта.       — Всё, что произошло со мной, с тобой — не случайно, — Шепчет он. Я обхватываю его руку, обмотанную проводами. — Я бы хотел, чтобы ты дожила до старости, чтобы сделала Джимми счастливым.       Молчу. Внутри всё сжимается. Нейтан не вернётся домой.       — Ну же, положи свою голову на моё плечо. Ты так любишь делать это.

***

       За окном собирается дождь. Тёмные тучи заполоняли некогда серое небо. Моя голова покоится на беззащитном плече. Наши ладони едва-едва соприкасаются. Горло душат воспоминания, смешавшиеся с болью несбывшихся надежд.               Я всё ещё здесь. В палате. Рядом с ним.               Со стороны мы — два призрака.               Всё могло быть иначе.        Вхожу в облако сизого дыма. Сигаретного. На мне вновь серая кофта. На голове — рваное каре. И эта глупая розовая футболка. Сумка через плечо. Полароид, покоящийся на её дне.        Всё началось со двора.        Лужайка в Академии, где собирался Циклон. Первое: «Макс, пошли!» Первое: «Оторвёмся».               Я говорила себе о том, что нужно бежать подальше. Понимала, что эта компания не приведёт ни к чему хорошему. Эти чёртовы дети, выросшие на Американской мечте. Но я улыбалась им всем, тогда, на лужайке, сидя под дубом. И заранее знала, что пропаду. Каждый раз по дороге на циклоновскую тусовку приходило сознание: я иду на встречу с дьяволом.               Нейтан оказался тем дьяволом. И даже ангельское обличие не спасало его.              Но я мчала за ним. Как мотылёк летела на губительный свет, надеясь, что даже во тьме есть солнечный луч.               Лужайка. Циклон. Первая вечеринка. Затяжка.               «Максин, где деньги, что мы тебе прислали?»              Вновь лужайка. Оглушительный смех. Щелчок скейтборда. Запах травы. Лукавые взгляды. Щелчок скейтборда. Прошлое. Хлоя. Дом Прайс. Запах смерти. Кровь из носа. Его руки на моих плечах. Три Кита. Джойс. Вафли.               «Поедем ко мне, накуримся».        Горячие поцелуи. Кровь. Шприцы. Таблетки.              «Иди отсюда!»               Запах октябрьского утра. Боль внизу живота. Глубокий сон. Крики Чейз. Пары Джефферсона. Колкости в мой адрес. Сигареты на парапете. Красный пикап. Удушливый дым. Образ Эмбер. Хлоя Прайс. Запах смерти. Песок под колёсами пикапа. Могила. Призраки. Разговоры под открытым небом. Костёр. Перемотка времени. Щелчки полароида. Прескотт не король Блэквелла? Стянутые джинсы. Кровать. СМС. Красный свет. Внезапный поцелуй. Под дождём, как Тайлер и Марла. Снова кровать. Разбросанная по полу одежда. Сигареты. Кола. Круг второй. Виктория. Потеря сознания. Холодная постель пуста. Красный бомбер. Пикап Уоррена. Ангар. Джефферсон. Верёвка на запястьях. Правда. Проектор. Рэйчел под наркотой. Фототехника. Ключи. Кровь. Копы. Кофе, которое дал коп. Обожженые пальцы. Дождь. Пост-хардкор. Стекло.        «Иди на хуй, Колфилд!»        Стук рельсов. Рождественский пудинг. Фото. Как раньше не будет!               Много фото. Нью-Йорк. Мясорубка. Подруги. Их имен не помню. Джастин. Татуировки. Холод. Пляж.        И Прескотт во всём чёрном.        Разбитое зеркало. Клочок бумаги. Вино. Ресторан. Центральный парк. Поцелуй над пропастью. Ночь в постели. Откинутые полотенца. Звонок коллеги. Мы снова вместе с ним. Коньяк. Дождь. Нейтан стреляет в людей? Промахивается. Закат над крышами. Мы танцуем, уносясь в вечность. Кольцо. Абсент. Ноги в кровь. Красная дорожка. Белая дорожка. Триумф. Выстрел.       «Сьёбываем из Нью-Йорка!»        Долгая дорога. Обезвоживание. Номер. Пистолет во рту. Ванна, переполняющаяся холодной водой. Верёвка — теперь на моих запястьях. Потом эти же запястья порезаны.       «Я больше так не буду, Макс!»       Черничный пирог. Кофе. Туман Каролины. Больница. Ребёнок. Тошнота. Дорога. Море. Пустой дом. Разбитая посуда. Истерики. Молчание. Поездки в Хьюстон. Птицы, улетающие на север. Поцелуи. Вода заполняет гортань. Ещё несколько месяцев. Рождается Джимми. Прескотт — примерный отец. Руки Нейтана в крови. Сигаретный дым. Мультики на кухне. Выстрел. Аэропорт. Сиэтл. Задержание. Адвокаты. Суд. Рак. Аркадия Бэй.        Мы проиграли.        Глажу его по руке. Не помню сколько времени потребуется, чтобы понять, что он уже не сможет ответить на моё движение. Однако дождь прошёл. Вновь вышло солнце.                    Слышу гудки машин. Вижу, как солнце отбрасывает свои лучи на шторы. Чувствую, как аромат дождя просачивается в палату, перебивая запах таблеток. Запах свежести и свободы. Надеюсь, Нейтан успел напоследок вдохнуть его.               Я не замечаю долгий писк аппарата. Он говорит об одном: душа Нейтана Джошуа Прескотта покинула тело.              Во мне уже не осталось слёз, когда в палату ворвались врачи. Они поднимают меня с кровати. Прежде чем меня выводят из палаты, я замечаю, что на его лице растянулась огромная блаженная улыбка.

улыбается, словно родной, я в ответ бормочу невпопад. говорю, что хочу стать волной говорю, что устал от преград. все, что есть у меня — я отдал. все, что когда-то держал — отпустил. Он услышал и слово сдержал. я — волна, ворошащая ил.