Возлюбленный короля мафии

      Ульрих появился на удивление быстро.       Когда телефон зазвонил, Юрген успел добраться до места, в котором впервые столкнулся с Кукловодом. Сидел на земле, прижав колени к груди, и плакал над остывшим телом собаки.       Отто не солгал. Действительно выстрелил Рексу в голову, чтобы спустя некоторое время, оказаться на его месте, умерев той же смертью.       Юрген потянулся и закрыл псу глаза. Отгонял сонных жирных осенних мух, слетевшихся на сладкий для них запах крови. Юргену хотелось растянуться рядом с Рексом, зажмуриться крепко-крепко, обнять его, ощутив под пальцами не холод, а живое тепло. Снова уворачиваться от попыток вылизать лицо, гладить мягкие уши, бегать с Рексом наперегонки по этому лесу, слушать заливистый лай и улыбаться.       Юргену казалось, что он уже совершенно со всеми происходящими событиями смирился и оправился от потрясения. Но стоило увидеть Ульриха, как к горлу вновь подкатил ком. Ульрих протянул Юргену руку, помогая подняться и, когда это случилось, не позволил упасть, подхватив, прижав к себе.       Он не задавал лишних вопросов, не требовал объяснений, чем только сильнее располагал к себе. Не брался отчитывать за совершённый поступок и нежелание обращаться за помощью. Не кривился от вида и запаха крови, которым Юрген был овеян с ног до головы. Не начал болтать очевидную ерунду, призывающую не реветь и взять себя в руки, дабы не выглядеть размазнёй.       Ульрих просто приехал и обнял, позволив уткнуться носом в шею. Безмолвные объятия сейчас были оптимальным вариантом.       Руки пахли землёй и полынной горечью, соком трав, наскоро собранных в лесу, сорванных стремительно и порывисто.       В душе разливалась морозная жуть, от которой не было спасения.       Юрген видел силуэт человека, роющего могилу. Бросив куртку на землю и закатав рукава рубашки, Ульрих старательно копал. Они ни о чём не разговаривали, предпочитая скорбное молчание. В сравнении с событиями утра, проведённого таким составом, это ярко играло на контрасте.       Утренняя нега и вечерняя хмарь.       Сорванные травы и цветы опустились сверху на свежий холмик земли. Земля была сухая и твёрдая, как камень.       Несколько телефонных звонков решили вопрос с двумя другими трупами.       Юрген не задавал вопросов, но точно знал, что от них избавятся, все улики уничтожат. Кукловод пропадёт на веки вечные, а серия громких преступлений оборвётся. Если только у него не обнаружится со временем подражатель.       Похоронив Рекса, они с Ульрихом пошли в дом. Ульрих потащил его в ванную комнату, пустил воду, самостоятельно умыл и промокнул лицо полотенцем.       – Прими душ, – произнёс. – Тебе нужно окончательно смыть кровь. Заодно и согреешься. Всего колотит.       – Я не согреюсь, – покачал головой Юрген. – Не согреюсь.       Однако куртку покорно стянул, осмотрелся по сторонам, прикидывая, куда её можно поместить, после чего швырнул на пол, не придумав ничего лучше. Голову больше не сдавливали стальные тиски, перед глазами не плясали звёздочки, но общее состояние с трудом получалось назвать удовлетворительным. Внешне Юрген выглядел довольно спокойным, но внутренне его продолжало мелко потряхивать, на обкусанных губах запеклись микроскопические капельки крови.       Теперь, когда азарт борьбы окончательно остался в прошлом, Юрген постепенно начал чувствовать боль. Он не торопился стягивать толстовку и футболку, понимая, что там будет не светлая кожа, а один сплошной синяк. Саднили разбитые костяшки, перед глазами вставали картины недавнего прошлого: кровь, льющая из сломанного носа, разбитый рот, отвратительный и тошнотворный запах соли и железа, заполняющий окружающее пространство. Приглушённый выстрел, падение. И собственное хождение по лесу.       Юрген не следил за временем и не мог точно сказать, как долго пролежал, свернувшись клубком, слушая голос Ульриха и заглатывая слёзы. Казалось, что целую вечность, а в итоге оказалось, что не больше пятнадцати минут. Потом нашёл в себе силы подняться и добрести до поляны. Рядом с телом мёртвого пса он сидел и выл монотонно, на одной ноте. Разве что из стороны в сторону не раскачивался. В голову снова лезли упаднические мысли, гласившие, что все, кому Юрген искренне симпатизирует, обязательно оказываются на другой стороне жизни, именуемой смертью. Угнетаемый этими мыслями Юрген не мог посмотреть на Ульриха, намеренно избегая его взгляда. Разговор споткнулся, захромал на обе ноги и прекратился.       Юргену хотелось прижаться к Ульриху в очередной раз, крепко вцепиться в него, сминая в пальцах ткань пиджака и рубашки, сжать сильно-пресильно и не разжимать рук.       В этот момент он особенно ярко ощутил, насколько одинок. Смерть собаки, вносившей в его дом, похожий на фамильный склеп – такой же холодный и пустой, – оживление, сделала своё дело. Окончательно пробила брешь и продемонстрировала, что при огромном количестве «нужных» и не очень знакомых, Юрген не может похвастать наличием хотя бы пары-тройки по-настоящему близких людей.       Мать существовала где-то там, в России. Возможно, скучала по нему, пересматривала детские фотографии, но контакт не налаживала, а сам Юрген не собирался навязываться, падая, будто снег на голову.       Отец давно истлел и обратился в прах... Erde zu Erde. Asche zu Asche. Staub zu Staub. Призрачная перспектива. Ещё десять лет, и срок аренды закончится. Если не внести оплату, в эту могилу положат нового человека, неизвестного и незнакомого. Когда не станет самого Юргена, могилу отца всё-таки разворошат и проведут очередное захоронение.       Рекс не был человеком, но стоил в жизни Юргена десятка «нужных» людей. С ним было связано так много, что воспоминания наслаивались одно на другое, а после соединялись в определённой точке с мыслями об отце. Конец всему определяли выстрел и кровь, разливающаяся по стене и по траве в лесу. Живописное место обитания уже не было столь привлекательным, как прежде. Отсюда хотелось сбежать поскорее, убраться от атмосферы, пропитанной кровью и болью. Склеить себя по кусочкам, не вспоминать о вынужденном амплуа убийцы, примерка которого состоялась сегодня. Оно вопреки ожиданиям прижилось.       То ли Ульрих умел читать мысли, то ли все переживания у Юргена на лице отражались, но его безыскусный стриптиз прервали на моменте, когда ладонь коснулась застёжки толстовки, едва её не отрывая.       – Поехали отсюда, – произнёс, перехватывая Юргена за запястье. – Примешь душ у меня дома. Здесь тебе ночевать противопоказано.       И Юрген не стал спорить, покорно согласившись с этими словами. Сил на споры у него не осталось. Да и какой смысл был в словесной пикировке, если всё действительно обстояло так, как сказал Ульрих? Здесь много воспоминаний.       Достаточно выглянуть в окно, чтобы страхи и дрожь вновь ожили внутри, а лёд начал стремительно отвоёвывать территории.       Кутаясь в куртку, небрежно наброшенную на плечи, Юрген безучастно наблюдал, как Ульрих раздаёт последние указания работникам своей системы безопасности, следуя давно выбранному и проверенному временем методу. Никаких истерик, воплей и швыряния предметами. Просто уверенный вкрадчивый голос. Человеку, который так разговаривал, хотелось угождать. Разумеется, уехать в одиночестве им не позволили. Разумеется, совсем без охраны Ульрих не передвигался, но ехали они отдельно.       В машине Юрген находился один на один с Ульрихом, без посторонних.       – Послушай, – начал Юрген и осёкся.       – Что такое?       – Тот человек, которому Кукловод глотку перерезал... Я сначала не мог понять, кто он такой и откуда взялся в лесу в это время. Но потом подумал и понял, что не стал бы Отто на случайного прохожего кидаться. Так вот. Тот человек ведь работал на тебя?       – Да.       – И, наверное, присматривал за мной не первый день?       – Да, – повторил Ульрих. – Сейчас ты скажешь, что у меня хреновая система безопасности?       – Нет, – Юрген прижался щекой к кожаному сидению. – Не скажу. Я не знаю, какие люди тебя охраняют. Но надеюсь, что всё-таки профессионалы своего дела, а не дилетанты-любители.       – Покушений на мою жизнь было не так уж и мало, – хмыкнул Ульрих. – Ты сам видел, да и свидетелем происходящего в режиме реального времени становился. Охранники у меня бывали всякие. Был тот, кому экстра-класс приписывали, что не помешало киллеру его снять за считанные секунды, в то время, как менее прославленные личности меня всё-таки защитили. Этот состав охранников работает на меня уже несколько лет. Пока справляются. А что? Хочешь нанять телохранителя? Или же...       – Беспокоюсь? Да.       – Почему не о себе?       – А есть ли смысл? Так уж исторически сложилось, что со мной ничего не случается. Чего не скажешь о тех, кто мне дорог.       – Вернер жив и здоров.       – Он как попал в список?       – Юрген.       – Что?       – Не надо смотреть на меня, как на влюблённого по уши идиота, который вообще ничего за розовыми очками не видит. Это неприятно, но иногда стоит смотреть правде в глаза. Когда мы встретились впервые, ты готов был наизнанку вывернуться, только бы Вернер обратил на тебя внимание. И то, что со временем это прошло, не отменяет правдивости прошлого утверждения. Не нужно сопоставлять несопоставимое. Твоего отца убили из-за денег. Из-за нежелания делить всё так, как казалось справедливым Вернеру. И с дерьмом незаконным связываться Фридрих тоже не хотел. Да, махинации совершались, липовые накладные тоже были в ходу, но превращать более или менее законный бизнес в криминальное болото он не планировал. Фактически, препятствовал Вернеру получить ещё больше денег, на которых тот помешался. Это знаешь ты. Это знаю я. Мы оба это прекрасно знаем. А Рекса убили не потому, что он твой. И не потому, что ты его любил. Его убили потому, что он кинулся тебя защищать. Окажись на его месте другой пёс, пулю получил бы он.       – Если сейчас ты скажешь это, я тебе врежу, – пообещал Юрген.       – Не скажу. Потому что не считаю его просто собакой, которая сдохла, и хрен с ней. Нет, не считаю. Достаточно было однажды посмотреть на вас вдвоём, чтобы понять, насколько Рекс для тебя важен. Иногда терять питомцев так же больно, как и людей.       – А ты терял?       – Сам как думаешь? Откуда бы мне были известны принципы общения с собаками? Многолетняя практика это, а не природное чутьё.       – Значит, тоже любишь собак?       – Люблю. У меня была когда-то сука. Не овчарка. Доберман. Мне её родители подарили на один из дней рождения. После того, как она умерла, я больше не заводил питомцев. Сейчас у племянницы есть несколько собак. Лабрадор и акита-ину мне нравятся. Мопс – нет. Слюнявый чемодан в складочку.       – Я Рекса на дороге нашёл. Он под машину мою бросился. Я его ещё щенком-суицидником назвал тогда. Он был такой страшненький, облезлый, да ещё и с парой-тройкой язв. В ушах какая-то херня, клещи, кажется, нос сухой. Когда приволок в ветеринарную клинику, у меня доктор вкрадчиво поинтересовался, как я умудрился собаку до такого состояния довести. Но потом осознал ошибку, извинился. Через некоторое время Рекс у него любимым клиентом стал. Проблемная моя псина, – уже намного тише закончил Юрген. – Была.       Он окончательно замолчал, Ульрих тоже не произносил ни слова. Свет фар освещал дорогу, тихо шелестели шины.       Юрген вспоминал ночь, когда они с Ульрихом впервые поцеловались. Хотя, по-настоящему они поцеловались гораздо позже. Тогда был какой-то пробный заход, попытка притереться друг к другу, проверить. Так себе проверка получилась. Не стоило экспериментировать на пьяную голову. А случись опыт в трезвом виде, Юрген не смог бы с уверенностью сказать, чем закончился бы его несостоявшийся выпускной.       Удивительные вещи лезли в голову, излишне романтичные и, пожалуй, даже немного – или сильно? – девчачьи.       Тогда они ехали в разных машинах, одна врезалась в другую.       Алкогольный дурман в голове лишал способности логично мыслить.       Наверное, Ульрих был прав. Нет ничего привлекательного в ночи, проведённой рядом с пьяным бревном. Но разве это знание когда-либо останавливало других людей? Не в его практике, а, в принципе.       Ульрих так трепетно к нему относился, что впору было задаться вопросом: какую цену он заломит в финале, когда посчитает миссию завершённой? И получится ли расплатиться? Впрочем, Юрген уже предлагал однажды плату. Ульрих отказался. В недвижимости Вернера он не нуждался, денег не требовал, секс в качестве своеобразной валюты больше не рассматривал.       Юрген по-прежнему прислонялся щекой к сидению, наблюдал за действиями Ульриха. Скользил взглядом по его запястьям, по выступающим на руках венам, переводил на лицо, мрачное и сосредоточенное, на линию губ.       Подлови его Ульрих не пьяного, а трезвого, как развивались бы события?       Юрген до сих пор помнил свой парадно-выгребной костюм. Ещё бы не помнить! Столько событий за один вечер. Сначала попытка ползать на коленях и вопли о любви, а потом стремление нажраться до посинения, найти приключения на голову и задницу. При особо неблагоприятном стечении обстоятельств – загреметь за решётку.       А костюм был красивый. И столько дерьма вылилось в тот вечер на модель, этот костюм демонстрирующую.       Чёрная тройка, такого же цвета галстук, белая рубашка от итальянских дизайнеров. За несколько сотен евро. Вернер снова выбирал на свой вкус, сорил деньгами, словно отыгрывался за голодное детство, хотя, нельзя сказать, что оно у него действительно было таким. После происшествия на дороге Юрген ловил себя на мысли, что нет особой разницы в том, на какую рубашку блевать. Хоть за десять евро, хоть за тысячу. Выглядеть они в итоге будут одинаково отвратительно.       Всё это время Юрген отлично помнил, почему предложил себя Ульриху в качестве оплаты. То, что крутилось в голове у него трезвого, с лёгкостью сорвалось с языка пьяного. Если бы ноги держали его крепче, если бы голова не шла кругом, если бы он мог сделать то, что хотел...       Его выпускной ознаменовался бы страстным сексом на капоте автомобиля и криками, разрывающими ночную темноту, нависшую над автобаном.       Юрген хотел. Как же он хотел. Внутренне дрожал от нетерпения, от желания вцепиться, сжать, прикусить, облизать, запрыгнуть, обвить шею руками, толкнуться языком в приоткрытый рот.       Он метался меж двух огней.       К одному мужчине испытывал, тогда казалось, чувство любви.       Глядя на второго, сгорал от сумасшедшего желания. Хотелось при первой же возможности содрать с его плеч ненавистную рубашку, провести ладонями по стальным мышцам, вылизать кожу на шее, расстегнуть пряжку ремня, опуститься на колени, взять в рот, в конце концов. Позволить себя отыметь или же, напротив, попытаться уломать Ульриха на реверс. Последнее представлялось практически нереальным. Однако сама мысль об этом заводила не меньше, а то и больше, чем размышления о перспективе оказаться под Ульрихом.       Протрезвев, он уже ничего подобного произнести вслух не мог. Только кривился недовольно, очнувшись в незнакомом месте. Принял из рук Ульриха стакан с водой и таблетку. Даже не принял, а выхватил и стремительно ретировался, оборвав попытку поговорить демонстрацией неприличного жеста и словесным указанием направления, в котором предполагалось проследовать. Наверное, Ульрих тогда посчитал, что у спасённого не всё в порядке с головой, часть винтиков отправилась в долгосрочный загул. А, может, понял, что за этим неприкрытым хамством Юрген пытался замаскировать стыд, в бассейн с которым нырнул сразу, как только вспомнил собственное поведение. Томный взор, попытку красиво приобнять за шею и шёпот на ухо:       – Хочешь, заплачу натурой?       Потом он не знал, за что ему стыдно в большей степени. То ли за вечернюю выходку, то ли за утреннюю. Так или иначе, но никто его не останавливал и не пытался удержать на месте, стаскивая брюки и повторяя, что обещания нужно выполнять. Ульрих позволил ему уйти, чтобы за десять лет окончательно свести с ума своим постоянным присутствием поблизости и невозможностью реализовать искрящее сексуальное желание по причине наличия неких принципов.       Наверное, за это десятилетие они могли окончательно перегореть друг к другу и с равнодушным взором наблюдать за событиями чужой личной жизни, а то и вовсе не наблюдать, потеряв к ней интерес. Этого не случилось. Они продолжали отслеживать малейшие изменения и не собирались отказываться от сложившейся традиции. Нить, связавшая их, не торопилась разрываться, она становилась со временем всё крепче. Теперь походила на настоящую цепь, которую невозможно разорвать за пару секунд. И не хочется.       Машина плавно остановилась. Ладонь легла на плечо.       – Приехали, – произнёс Ульрих.       – А ванна будет? – Юрген чуть приподнял уголки губ, стараясь улыбнуться; получилось не слишком хорошо, но попытку засчитали, как удачную.       – Будет и ванна. И резиновая уточка, если захочешь.       – Уточек не надо.       – Хорошо. Значит, просто ванна.       Юрген выбрался из салона автомобиля, глубоко вдохнул. Ощутил запах отцветающих растений и свежескошенной травы. Сюда можно было сбежать хотя бы потому, что здесь не пахло кровью.       Здесь умирали страхи и мерзкие воспоминания.       На сей раз, в открытую дверь Юрген проходил без сомнений, свойственных прежнему визиту. Сняв обувь, направился в сторону лестницы. Джинсовую куртку, прихваченную из дома, он так и не надел, нёс в руках, не представляя, куда её можно пристроить. Все его вещи нуждались в стирке, на ткани запечатлелась бурыми кляксами кровь, на ботинках она тоже осталась.       Хозяин дома потерялся где-то в многочисленных комнатах, и Юргену приходилось ориентироваться самостоятельно. Куда идти, какую комнату занимать. Он не изобретал велосипед и не собирался открывать Америку в очередной раз, потому направился в спальню Ульриха. Пристроил куртку там, где, по идее, должны были располагаться многочисленные полотенца, пустил воду, подставил ладонь, желая проверить температуру. Не горячая, не холодная. Оптимально. Не снимая толстовки, Юрген сунул голову под кран, налил на волосы шампунь и прикрыл глаза, чтобы не видеть, как исчезает в стоке розоватая вода, размывшая кровь, склеившую несколько прядей.       – Я попрошу своих людей привезти твои вещи, – произнёс Ульрих, материализовавшись в ванной комнате, будто джин из волшебной лампы. – Хотя бы на первое время.       Юрген, привыкнув к одиночеству, от неожиданности вскинулся и едва не приложился затылком о кран. Чудом избежал этого не слишком приятного столкновения, повернул голову и посмотрел на Ульриха. Тот убрал куртку, принялся развешивать полотенца.       – И вообще-то ты хотел ванну. Уже передумал?       – Нет, – Юрген усмехнулся. – Не передумал.       – Тогда... позволишь?       – Позволю.       Ульрих швырнул Юргену одно из полотенец и потеснил немного в сторону. Закрыл слив и сделал напор воды сильнее. Юрген набросил полотенце на голову, несколько раз промокнул волосы, чувствуя, как побежали по шее капли, забираясь под воротник, неприятно холодя кожу, провоцируя появление мерзких мурашек.       Он стоял, прислонившись спиной к стене, разглядывал монохромную отделку помещения. Ни единого пятнышка, всё блестит, а если провести пальцем, то заскрипит. Перед зеркалом выстроились в ряд ароматы и прочие косметические средства.       Ванна набиралась очень быстро. Юрген сконцентрировался именно на этом зрелище и теперь неотрывно смотрел на него. Хотелось поскорее погрузиться в тёплую, а лучше горячую воду, почувствовать, как отпускает нервозность, постепенно согревается тело. Внутренний лёд идёт трещинами и исчезает вовсе.       – Это же он тебя ранил? – сорвалось с губ раньше, чем Юрген успел продумать всё до конца.       – Это не рана. Это незначительная царапина.       – Он? – с нажимом повторил Юрген.       – Да.       – Когда вы успели пересечься?       – Не поверишь. В тот самый вечер, когда ты не поехал со мной в «Лорелей».       – Это и так понятно. Мой вопрос подразумевал другой ответ.       – Я не экстрасенс, Юрген. Если хочешь, чтобы тебе ответили, максимально удовлетворив любопытство, сначала задай правильный вопрос.       – Где вы с ним столкнулись? И куда, чёрт возьми, смотрела твоя распрекрасная охрана?! – огрызнулся Юрген, скручивая мокрое полотенце.       – Со мной никого не было. Я их отпустил.       – Ты...       – Ну же?       – Ты просто грёбанный идиот, – произнёс Юрген, с трудом подавив желание швырнуть полотенце в совершенно спокойное лицо.       – Расскажи мне об идиотизме, – усмехнулся Ульрих. – Мне хочется посмеяться, а поводов пока не было. Вот как начнёшь говорить, так сразу и появится. Не отрицай, в этом плане мы друг друга стоим. И если решили что-то сделать, от задуманного не отступимся. Готов признать, что это был не самый мудрый из моих поступков, но и твоё решение побегать по лесу особым рационализмом не отличается.       – По-твоему, мне стоило сразу же набирать твой номер, начинать выть и дрожащим тоном умолять о помощи?       Юрген посмотрел на Ульриха с вызовом.       Знал, если тот выполнит обещание и засмеётся, это станет началом очередного скандала. Равно как и фраза, гласящая, что именно так он, Юрген, в дальнейшем и поступил. Эти несколько слов, прозвучавшие в голове голосом Ульриха, имели все шансы стать мощным ударом по самолюбию. Уж что-что, а мужское самолюбие задевать не стоило.       – Я поступил бы так же, – хмыкнул Ульрих, проводя ладонью по воде и закрывая кран.       – Позвонил и начал умолять?       – Нет. Постарался бы справиться своими силами, не пытаясь искать покровительства у других людей. Однако могу честно признаться, что с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не подойти к тебе и не начать встряхивать за плечи, попутно отчитывая, как маленького ребёнка. Но я понимаю, что у тебя нервы на пределе, и сейчас любое замечание будет воспринято в штыки, независимо от того, какой эмоциональный посыл несут мои слова.       – Ты тоже обо мне беспокоишься.       – Ещё скажи, что тебя подобный поворот событий удивляет. Определённо, есть что-то по-своему красивое в перспективе оплакивать погибшую при трагических обстоятельствах любовь до конца дней своих или же умереть героем у тебя на руках, но кое в чём я разделяю твоё мнение и готов подписаться под каждым словом.       – В чём же?       – Есть желание задержаться на этом свете. Хотя бы для того, чтобы насладиться подольше твоим обществом, раз уж у меня впервые за долгое время появилась такая возможность, – Ульрих закатал рукав и вновь опустил руку в воду. – Немного остыла. Уже не такая горячая, как прежде. Думаю, теперь оптимально, можешь принимать ванну.       Ульрих поднялся с бортика и направился в сторону двери, собираясь покинуть помещение.       Юрген разрывался между желанием прицепиться к словам, продемонстрировать сволочную сторону своей натуры, стать типичной капризной сукой, чтобы действительно пробудить ураган эмоций, и стремлением сделать что-то правильное. Например, сказать несколько приятных слов, поблагодарить за понимание и умение чувствовать чужое настроение именно таким, каким оно и было в данный момент.       Он догнал Ульриха у двери, открыть её не позволил, перехватил ладонь, положив свою сверху.       – Не уходи, – прошептал быстро-быстро и даже немного сбивчиво. – Просто побудь со мной немного.       Юрген чувствовал себя неловко.       Не потому, что его смущала сама ситуация. Учитывая его более или менее богатый опыт, логично было предположить: ничего необычного не происходит. Но Юргена не обстановка ввергала в ступор. И не присутствие поблизости другого человека, а собственные мысли, зародившиеся во время поездки.       Ныне они получили максимальное развитие, дошли до точки. Той самой, которую принято именовать точкой невозврата.       Ладонь сжалась сильнее. Губы осторожно скользнули по коже, очень мягко и практически невесомо. Юрген прикрыл глаза, оказываясь во власти исключительно тактильных ощущений. Ульрих не делал попыток вырваться и уйти, он замер на месте, покорно принимая предложенную ласку. Дышал ровно, но становилось понятно, что для сохранения контроля над собой ему приходится прикладывать немало усилий.       – Ты вкусно пахнешь, – выдохнул Юрген.       – Это всего-навсего заслуга одеколона.       – Не одеколон, а именно ты.       Юрген снова замолчал и провёл кончиком носа по шее. Недавнее высказывание ему тоже казалось глупым, как и все остальные мысли, стремительно атаковавшие и не желающие отступать по взмаху руки.       Ульрих стремительно сменил положение, повернувшись к Юргену лицом. Провёл пальцами по щеке, убирая прилипшую прядь.       – Я не собирался оставлять тебя в одиночестве, просто нужно было сделать кое-что.       – Притащишь мне резиновую уточку?       – Если захочешь, то постараюсь найти где-нибудь. Не скажу, что будет просто, поскольку в моём доме подобных вещиц не водится, но...       – Не нужно.       Юрген оперся ладонью на стену, второй погладил ткань рубашки на плече, прижался на мгновение к плотно сжатым губам целомудренным поцелуем. Почти так же, как когда-то Ульрих целовал его, стоя посреди ночного автобана.       Никаких попыток перевести полудетское прикосновение во что-то более серьёзное. Отсутствие чрезмерной демонстрации страсти. Но в этом было нечто забавное.       Принадлежавшее только им.       Особенное.       Вещи. Города. События. Люди.       Те, которые невозможно забыть. Невозможно вытравить из памяти, сколько бы усилий не было приложено.       Ульрих прихватил замок на толстовке Юргена, потянул вниз, расстёгивая, желая стянуть вещь хотя бы с одного плеча. Юрген сам постарался из неё выпутаться, бросая непосредственно на пол, не задумываясь о том, что появившись в этом идеальном и спокойном доме, который совершенно точно отражал характер хозяина, вносит некую смуту. Не ставит всё с ног на голову, но и неизменным его не оставляет. Не крадётся будто вор, а действует уверенно, не сомневаясь в правильности совершённых поступков. Глупо было размышлять об этом в связи с вещью, брошенной на пол там, где всегда царил невероятный порядок, однако всё само собой лезло в голову и не желало оттуда уходить. Наверное, основная суть заключалась в том, что Ульрих производил на Юргена тот же эффект, устраивая землетрясение у него в мыслях, уничтожая логику и способности здраво смотреть на мир. Его присутствие искажало все призмы, ломало изображение. И сложно было сказать, что смотрится лучше: видоизменённая картинка или исходный вариант. Первая второму точно не уступала. Просто была другой.       Ульрих толкнул дверь, открывая, сделал несколько шагов назад. Дверь снова захлопнулась у Юргена перед носом, он склонил голову, облизал губы, словно старался собрать языком вкус недавнего соприкосновения. Юргену отчаянно не хотелось разрывать контакт, но раз Ульрих решил иначе, стоило обратить внимание на выбор последнего. Не игнорировать, а прислушаться.       В конце концов, Ульрих обещал вернуться. И Юрген знал, что это обещание будет выполнено. Куда Ульриху бежать, если он находится у себя дома?       Звякнула пряжка ремня. Юрген переступил через джинсовую ткань, стянул футболку, внимательно разглядывая отражение в зеркале. Как и предполагал ранее, не обошлось без синяков на теле. Кукловод оставил о себе напоминания. Неприятные, но, к счастью, не вечные. Немного времени, и эти синяки окончательно исчезнут, растворятся и останутся разве что в воспоминаниях.       Юрген потрогал воду, вновь пробежался взглядом по стройным рядам косметических средств, представленных здесь. Взял один из наиболее приглянувшихся флаконов, открыл крышку и поднёс к носу. Пахло не ярко и сумасшедше, сбивая с ног волной аромата, а очень мягко, обволакивающе, раскрываясь постепенно.       Отставив флакон в сторону, Юрген всё-таки решил заняться тем, ради чего сюда и пришёл. Было горячо. Не обжигающе, но на грани между приятными ощущениями и их противоположностью. Вода больше не окрашивалась розоватым колером; кровь с волос Юрген умудрился смыть во время первого захода, теперь оставалось лишь лежать с закрытыми глазами и наслаждаться.       Когда мысли возвращались к событиям этой ночи, Юрген сильнее стискивал зубы. Перспективы вырисовывались, откровенно говоря, неприятные. Он почти наяву видел, как полицейские защёлкивают наручники у него на запястьях, а потом принимаются зачитывать список тех самых прав и обязанностей, о которых говорил Ульрих. Вслед за этим, несомненно, начнётся не лучший период жизни. Конечно, адвокаты постараются, будут честно отрабатывать гонорары, но из песни слов не выбросишь. Он грохнул человека. Причём грохнул с мрачной решимостью, без сомнений и метаний. Попросил посмотреть в глаза, поймал удивлённый взгляд и нажал на курок.       Юрген старался успокоить себя словами о том, что это было необходимостью. Иного выхода ситуация не имела. Это как клетка, запертая на замок, ключ от которого старательно охраняют церберы, служащие тому, кто заточил пленников. Либо сидишь и ждёшь смерти, либо вырубаешь охранника, срываешь с его пояса ключи и выбираешься на свободу. В сочетании с именем Кукловода тема клетки смотрелась остро и актуально. Когда-то он сбежал таким способом. Теперь вот объявил сезон охоты, расставил сети и капканы, в итоге сам в одном из них и оказался.       Юрген нырнул под воду, ощутил её прикосновение к лицу и вынырнул через несколько мгновений. Запрокинул голову, продолжая жмуриться, и приоткрыл рот.       Когда на него полилось нечто прохладное, он едва не завизжал, будто ребёнок. Оно не попадало в рот, пролилось по нижней губе, по подбородку, потекло вниз. Юрген облизнулся, стараясь по вкусу определить, что именно это было. Ответ нашёл достаточно быстро и, желая удостовериться в правильности выдвинутого предположения, открыл глаза.       Ульрих склонился над ним, провёл языком по ключице, собирая несколько капель, задержавшихся на коже. Повернул голову, прикоснулся губами к подбородку.       – У меня такое херовое настроение, а ты со своим мартини, – хмыкнул Юрген. – Хорошо, хоть не шампанское принёс, а то совершеннейший абсурд мог получиться.       – Будешь?       – Наливай. Мне не помешает немного расслабиться. Иначе голова просто расколется.       Наблюдая за действиями Ульриха, Юрген ловил себя на мысли, что эти отточенные манеры его напрягают, пробуждая в глубине души некое подобие... Да ладно, что скрывать? Не подобие вовсе, а самую настоящую ревность. Один вопрос так однозначно выходит на первый план. Скольких людей видели эти стены? Скольким Ульрих так же набирал полную ванну, а потом предлагал алкогольные коктейли или чистые напитки без примесей?       Наверняка эти предшественники не приходили сюда в непотребном виде, предварительно разнеся голову знаменитому маньяку одним выстрелом.       Представить, как эти люди себя вели здесь, получалось без особого труда. Они, несомненно, по мнению Юргена, старались произвести впечатление на хозяина дома, раздевались картинно. Приходили в идеально отглаженных рубашках, брюках и пиджаках, а не в драных джинсах и окровавленных куртках. Возможно, играли в особые игры, которые давно были наречены человечеством определённым словом – флирт. Если среди тех предшественников были длинноволосые, то они могли обернуться, убрать пряди с одного плеча на другое, облизнуться томно и спросить:       – Не желаешь помочь?       Или предложить присоединиться, как вариант.       И хотя Юрген с трудом переносил общество женоподобных юношей, в нарисованном эпизоде, находил их уместными. Вместе с образом Ульриха они вполне ничего так становились. Точнее, они на его фоне меркли и представлялись уже не слишком значимыми, поскольку внимание Юргена переключилось на попытку воссоздать поведение Ульриха.       Этот мартини казалось чужеродным элементом, будто прихваченным с чужой частной вечеринки на двоих, куда Юргена занесло попутным ветром. Он вернулся к своим невесёлым мыслям, посещавшим во время хождения по лесу, когда он пытался дозвониться и на первых порах терпел поражение. Могло ли быть так, что своим звонком он действительно помешал Ульриху?       «Заткнись уже, тварь», – весьма грубо приказал Юрген подсознанию, но оно продолжало скалиться и подогревать его ревность, доводя её до максимального пика безумия при полном отсутствии рационализма.       Вообще-то, окажись Юрген здесь после других событий и в ином настроении, всё складывалось бы, как по маслу. Бокал в руке, насмешливая улыбка на губах, стремление привлечь к своей персоне повышенное внимание, в очередной раз устроить продуманную в мелочах демонстрацию. Положить все усилия на то, чтобы заинтриговать Ульриха ещё сильнее, чем прежде.       Но сейчас подобное поведение не желало сочетаться с определением соблазнителя, больше походя на отличительные черты, определяющие светскую шлюху мужского пола.       Ульрих подал Юргену бокал, отставил бутылку на пол. Молчание повисло над ними, как грозовое облако. Огромное, серое и угнетающее.       – Я бы предложил выпить за победу, но не знаю, насколько этот тост уместен, – произнёс Ульрих.       – За победу? – задумчиво повторил Юрген. – Неплохо звучит. Хотя, ты прав, не слишком уместно, учитывая мои сегодняшние потери. Рекс был в моей жизни три года, а иногда кажется, что целую вечность. Я могу говорить о нём бесконечно, много и долго, до тех пор, пока не вспоминаю, что его не стало. Если я кому-то теперь обязан своей жизнью, так это именно ему. Собачий век – это, в среднем, двенадцать лет. Он прожил только четверть, но оставил след в моей душе больший, нежели люди, которых я знаю почти с рождения.       – Например, Вернер?       – Его семья. Вернер оставил не след, а невидимые шрамы. Ульрих...       – Что?       – Почему почти в каждом нашем разговоре проскальзывает это имя? Иногда ловлю себя на мысли, что ты к нему неравнодушен, потому вспоминаешь при каждом удобном случае. Вворачиваешь в любую фразу, ожидая реакции. Либо я действительно попал в точку, либо ты проверяешь меня, выявляя отсутствие или наличие интереса к теме личности этого человека.       – Для полного счастья не хватало только нам обоим воспылать к нему страстью, – усмехнулся Ульрих.       Не придумав дельного тоста, он поднёс бокал к губам и сделал несколько глотков. Юрген последовал его примеру. Вытащил предложенную оливку и сунул в рот.       – Ты любишь уклончиво отвечать на вопросы. А сам требуешь определённых высказываний, не нуждающихся в дополнительной расшифровке.       – Это не любовь и не одержимость его личностью. Можешь считать мои слова проявлением зависти. Не профессиональной. В этой сфере меня как раз устраивает всё, опускаться на дно, как это делает он, я не собираюсь. И с радостью посмотрю на то, как его бизнес развалится, а сам он окажется в тюрьме.       – Если это случится, я буду проходить, как соучастник, и вряд ли сумею отвертеться. Надеюсь, пока я буду коротать время за решёткой, ты не вычеркнешь меня из памяти окончательно.       – В качестве соучастника ты фигурировать не будешь. Разве что в качестве свидетеля. Если только не решишь взять вину на себя, заявив, что вся ответственность на твоей совести, а Вернер несчастный запутавшийся человек.       – Я похож на самоубийцу?       – Не похож.       – Тогда не стоит приписывать мне те поступки, на которые я не способен. И завидовать, в общем-то, тоже нечему. Я с тобой, а не с ним.       – Сколько это продлится?       – Зависит от того, как долго ты сам захочешь смотреть в мою сторону. Сейчас я, например, сгораю от любопытства и с завидным постоянством прикусываю язык, чтобы не упасть слишком низко и не задать тебе вопрос, на который, в общем-то, никакого права не имею.       – Что за вопрос?       – Не стоит развивать эту тему, иначе я буду чувствовать себя влюблённым подростком, да ещё и женского пола.       Ульрих провёл пальцами по подбородку Юргена, заставил поднять голову и посмотреть себе в глаза.       – Задай. Вдруг ответ тебе понравится?       – Вряд ли. Он мне и так отлично известен.       – Узнаю типичного Юргена Нильсена. Максимум подстраховки, минимум риска.       – Как часто здесь бывают посетители?       – А? – Ульрих вскинул бровь.       – Это мой вопрос. И не делай вид, что снова не прочитал между строк истинный смысл, вложенный в него. Ты всё понял.       – Мы не вместе, – произнёс Ульрих; ладонь скользнула по плечу, усыпанному бледными веснушками, погладила, а потом оттолкнула; Юрген откинулся назад и приложился к бокалу, допивая его содержимое. – Потому логично предположить, что кроме тебя здесь бывают и другие посетители. Кому, как не тебе знать, что я сплю с другими мужчинами. Конечно, это не первые встречные и не деловые партнёры, поскольку я предпочитаю не смешивать две этих сферы. Обычные шлюхи, которые исполняют желания, получают деньги и отправляются на все четыре стороны. Вряд ли я удивил тебя своими словами. Сам говорил, что ответ знаешь.       – В подобные условия они попадают?       – С чего бы?       – Возможно, иногда в тебе просыпается желание побыть благородным принцем, который заботится о комфорте и благополучии других, – Юрген махнул рукой в сторону бутылки, давая понять, что хочет ещё. – В конце концов, иногда перемыкает на романтике и более жёстких людей. Сиюминутная блажь, направленная на человека, выбранного без применения особых методов. Просто вспышка и стремление сделать что-то приятное первому встречному.       – Первому встречному – нет.       – Мне предлагается эксклюзивное обслуживание. Как лестно.       – Какая же ты гадость ядовитая, – заметил Ульрих.       – Какие приятные слова. Мне доводилось слышать в свой адрес много всего, но такое – никогда.       – Неужели? Почему я думал иначе? Многие из тех, с кем тебе приходилось контактировать, отзывались об итогах встреч не слишком лестно. А журналисты так и вовсе нарекли тебя упёртой сукой, которая вечно перекрывает им кислород.       – Я не о журналистах, – хмыкнул Юрген. – О том, как они меня воспринимают, наслышан. Но что поделать? Это моя работа. Допускать к информации только тех, кого посчитаю нужным, отшвыривая на приличное расстояние остальных. Всё-таки я дорожу своей репутацией, как бы странно это не прозвучало. Я в курсе, что она давно приказала долго жить, а уж после того, как я предал и продал своего маэстро, мне и вовсе прощения нет. Однако... Верю, что ещё смогу реабилитироваться.       – Сможешь. Не сомневаюсь.       – И, кстати, ты лжёшь.       – Относительно?       – Говоришь, что не спишь с деловыми партнёрами. Но если разобраться, то... Кто мы с тобой получаемся? Именно деловые партнёры, иначе не сказать. Мы заключили сделку.       – Нет. Я помогаю тебе вполне бескорыстно.       – Неужели?       – Да.       – Меня всегда интересовала, да и сейчас не оставляет одна мысль. Озвучивать её мне не хочется.       – Но ты поступишься принципами?       – Да. Только сначала сделай доброе дело. Подай мне полотенце и выйди из ванной. На бесплатный стриптиз я не подписывался, а в подобном виде чувствую себя абсолютно беззащитным, особенно при условии, что рядом находится одетый человек.       – Было бы кого стесняться. Вряд ли накрыло амнезией, и ты позабыл, что мне доводилось видеть тебя без одежды.       – Доводилось, помню.       – Но?       – Чисто на эмоциональном уровне мне будет проще. Впрочем, можешь пожертвовать в пользу бедных парочку своих вещей, как раз на их поиск и потратишь время, пока я буду вытираться.       – Для начала скажи, какая мысль не даёт тебе покоя?       – Ты говоришь, что готов поддерживать меня в любой ситуации. Просто потому, что я ответил честно, сделал что-то, пришедшееся тебе по вкусу, улыбнулся там и тогда, когда от меня это требовалось. Я не слишком верю в правдивость таких ответов. У всего есть цена, бескорыстно никто ничего в нашем мире не делает. Вряд ли тебе интересно выступать в роли мецената-благодетеля. Вероятно, нравится играть и до определённого предела не озвучивать цену помощи. Меня гложет именно эта мысль. Какая цена будет стоять на финальном чеке? И хватит ли у меня сил, чтобы вернуть взятую ссуду? Хотелось бы ошибаться, но жизнь в окружении пираний заставляет сомневаться во всех без исключения.       – Бывают случаи, когда подозрительность играет на руку и спасает жизни, – заметил Ульрих, продолжая стоять на месте. – Но я действительно не собирался ничего требовать взамен. Мне несложно, поскольку я сам вовлечён в игру Вернера. Считай, что я преследую собственные цели, стараясь оградиться от катастрофы. А помощь тебе – дополнительная задача, которую я решаю от скуки. Километровых чеков не будет, дула пистолета у затылка и требования переписать на меня всё, чем ты владеешь, в общем-то, тоже не предвидится. Можешь жить спокойно, ничего не опасаясь.       – Не заставляй меня думать о тебе лучше, чем сейчас.       – Ты же так старательно меня ненавидишь, – не удержался от шпильки Ульрих. – Или уже нет? Приоритеты сменились?       – Мои чувства сложно назвать ненавистью. Скорее, это особый вид страхов. Ты знаешь обо мне так много, что, кажется, будь у меня возможность посмотреть на себя твоими глазами, удивление перешло бы все пределы. Слишком... Слишком много.       – Ты знаешь обо мне меньше?       Юрген не отвечал некоторое время. Потом не удержался и улыбнулся.       – Не уверен.       – Значит, квиты. Быть может, однажды я позволю тебе посмотреть на ситуацию моими глазами.       – И каким я увижу себя?       Вариантов в мыслях появилось множество, начиная от предельно милых, заканчивая не самыми приятными замечаниями. Не совсем пошлые характеристики, не оскорбления, но и не елейные оды, пропитанные восхищением. Юрген не страдал произвольными провалами в памяти, при которых человек благополучно забывает события и слова, неприятные ему. Он, напротив, имел склонность цепляться к ним, постоянно обдумывать, прокручивать в голове. Одним из таких моментов стало замечание Ульриха, брошенное во время сегодняшней поездки.       Ульрих не влюблённый недальновидный придурок, который совершенно ничего не понимает в истинном положении вещей и готов верить сказанным словам, игнорируя факты. Впрочем, стоило ли сомневаться?       – В настоящий момент я не готов это озвучить.       – Всё настолько ужасно?       – Нет. Но это тоже слишком.       – Тогда... Может быть, выполнишь мою недавнюю просьбу и покинешь ванную комнату до тех пор, пока я целомудренно не обмотаюсь полотенцем?       – Конечно, – Ульрих прихватил бокалы и ушёл в спальню, оставив Юргена в одиночестве.       Сказать, что Юргена настигло разочарование – это не сказать ничего. Он иначе представлял себе развитие событий. Как и разговор, который между ними происходил. Ожидания разошлись с реальностью, оказались совершенно несопоставимы между собой. Скорее всего, всё делалось нарочно. Ульрих понимал, чего от него хотят, и не собирался идти на поводу чужих желаний. А, может, пытался указать Юргену его место в жизни. Немного выше мальчиков по вызову.       Совсем чуть-чуть.       Ему приготовят горячую ванну, чтобы он отогревался, нальют пару бокалов мартини, чтобы сумел унять внутреннюю дрожь. Поцелуют, приласкают, а потом раскатают по асфальту. Ульрих верно заметил. Они не вместе, а потому особых претензий друг к другу не должны предъявлять. Иногда они пересекаются по долгу службы, умудряются, при благоприятном стечении обстоятельств, находить общий язык и не переходить на повышенные тона. Они могут чинно ужинать в компании друг друга, обмениваясь мнениями относительно происходящего вокруг. С недавних пор они стали любовниками и просыпаются в одной постели время от времени, когда подворачивается такая возможность. Не так уж часто, всего два раза, если считать по дням. Или шесть, если загибать пальцы, упоминая очередной половой акт. Добавить сюда сон и минет в кабинете клуба с противоречивым названием. Почти десятка. Но это, конечно, ничего не значит. Они по-прежнему не вместе. И у каждого могут быть любовники на стороне. Ульрих не удерживает, хоть и говорил, что никогда и ни за что не подпустил бы к нему посторонних. О смене его приоритетов речи не было. Так что и вопросов быть не должно. Он строит свою жизнь, не оглядываясь на посторонних. Не Юргену указывать Ульриху, как жить и кого тащить в постель. Даже если у последнего жизнь наполнена многочисленными экспериментами и жёстким гэнгбэнгом в режиме нон-стоп, это лишь его дело.       Если Юрген сам разобрался с тем, как хочет жить, за свои двадцать семь лет, то Ульрих за тридцать два и подавно. Юрген вообще склонен был думать, что попытки влезть в чужое мировоззрение ничем хорошим не заканчиваются.       Юрген завязал полотенце на узел, второе набросил на голову, вновь стараясь выжать из волос лишнюю влагу; фен он проигнорировал из принципа. На время замер и посмотрел на отражение в зеркале. Оно отразило бледную рожу с обкусанными губами и тьмой веснушек. Спасибо погоде без солнца – тоже бледных. Было видно, что кожа на губах оторвана, на этих местах остались тёмно-красные чёрточки запекшейся крови.       Коротая время за разглядыванием себя, Юрген не заметил, что его одиночество снова нарушили. Обратил на это внимание лишь в тот момент, когда с лёгким стуком на пол опустилась спортивная сумка.       – Твои вещи, – произнёс Ульрих. – Теперь проблемы выбора и стеснительности больше быть не должно, я так полагаю.       – Спасибо, – отрешённо бросил Юрген, наклоняясь и подхватывая ручки сумки.       Поставил её на борт ванны и потянул молнию, расстёгивая. Мысль о том, что в его шкафу лазили посторонние люди, немного коробила, но Юрген быстро от неё отмахнулся. Намного сильнее его занимал вопрос, в основе которого лежала озадаченность тем, как скоро вынужденное соседство начнёт Ульриха напрягать, и он попросит удалиться с его личной территории.       – Послушай...       – Да?       – Почему ты вообще решил завести сегодня этот разговор?       – Почему нет? – спросил Юрген, доставая из сумки футболку и пижамные штаны.       Их в этот набор первой необходимости засунули вкупе с расчёской и зубной щёткой. Ноутбук, наверное, тоже привезли, но его в ванную комнату тащить было нецелесообразно.       – Неординарные вопросы.       – Мне казалось, что в них нет ничего необычного.       – Я не удивился бы, задай их кто-то другой. Кто угодно, но только не ты. Они нестандартные именно для тебя, потому ставят тупик.       – Считай, что это было проявление банального интереса. И да, где же всё-таки моя комната? Опишешь на словах или проводишь?       – Можешь поселиться в любой из них. Мне не принципиально.       – Надеюсь, мешать не буду.       – Ты не помешаешь.       – Надеюсь, – повторил Юрген, перебросив сумку через плечо и собираясь на выход.       Правда, сбежать ему, позорно поджав хвост, не позволили. Ульрих продолжал стоять в дверном проёме, лишая возможности покинуть ванную комнату.       – Мы не вместе, – повторил уже знакомую Юргену фразу Ульрих. – Но это не значит, что я против изменений, внесённых в эту формулу. Я не бегаю за тобой по пятам, не присылаю на работу подарки и не бросаюсь признаниями в любви просто потому, что считаю такие поступки глупостью. Вот и всё.       – Так говоришь, словно я выбиваю из тебя признание. Мне не чёртовы семнадцать-восемнадцать, когда я с вызовом и провокацией жрал перед тобой сахарную вату, облизывал пальцы и закидывал на стол ноги в высоких сапогах, желая привлечь внимание, а потом вильнуть задницей и заявить, что ничего вам, юноша, не обломится. Мне не нужны эти блядские слова о великой любви, мне нужна сама любовь.       – Себе же противоречишь. Тебе не нужны слова, но без них ты ничего не замечаешь.       – Как и ты. Я беспокоюсь, бешусь, с ума схожу, – устало произнёс Юрген, вновь бросив сумку на пол, опуская голову и упираясь одной рукой в стенку. – Я об этих бинтах на твоей руке несколько дней думал и едва не свихнулся, прикидывая, когда ты умудрился столкнуться с Кукловодом. Улетаю в Мюнхен по делам, сознательно отгораживаясь от людей, окружающих меня в Берлине, и всё равно не могу окончательно от них избавиться. Закрываю глаза на мгновение, и меня уносит мыслями о твоём появлении рядом. А потом я кричу и понимаю, что тебя рядом нет. Наверное, другие пассажиры думали, что я в неадекватном состоянии. Готов поспорить, что так оно и было. И мысли появлялись у людей, и состояние вышеупомянутое наличествовало. Возвращаюсь домой и вижу тебя. Настоящего, не очередную иллюзию или мираж. Не буду говорить банальности о том, что голова идёт кругом, а сердце стучит быстрее, когда мы пересекаемся. Давно вышел из того возраста, когда так бывает. Но моя жизнь по-настоящему тобой отравлена, я сознательно принимаю этот яд. Теперь скупо поблагодари меня за признание и пропусти. Пойду выбирать комнату.       – А если не пропущу?       – Придётся заночевать в ванной. Других вариантов не вижу.       – Они есть.       – Твоя охрана и без того обсуждает, насколько ровно начальство дышит к пресс-секретарю Брауна. Ты, видимо, хочешь, чтобы эти разговоры не стихали никогда.       – Дело не в разговорах. Ты знаешь.       – Знаю, – согласился Юрген. – Прекрасно знаю. У меня и выбора-то особого нет, правда? Единственный кандидат, которого стоит рассмотреть. Будь я твоим, ты бы никому меня не отдал. Будь я твоим, ты бы никому не позволил ко мне подобраться ближе, чем на километр. Но я всё ещё не твой и на тебя прав не предъявляю. Мой сегодняшний вопрос тесно связан с этим заявлением. Я не хочу быть любимой женой в гареме. Вот и всё.       – У меня есть гарем?       – У тебя есть шлюхи. Этого достаточно. Если хоть одна из них выла на этой кровати после меня, если хоть одна потом обрабатывала тебе спину антисептиком и слизывала кровь с губ, мною прикушенных, то пошёл к чёрту со своей заботой, пониманием и стремлением помочь. Сойдёмся на том, что мы – деловые партнёры, и у нас отношения исключительно такого плана. А я переоденусь во что-нибудь цивильное и свалю в гостиницу, раз уж твои подчинённые были столь любезны, что прихватили мои документы и банковскую карту.       – Доказательств у меня нет, потому придётся поверить на слова. После того раза здесь действительно никого не было. Тебя невозможно вытравить из памяти. Как и заменить.       – Красиво. Сентиментально. Сложно понять, насколько правдиво.       – Да заткнись ты уже, – едва ли не прорычал Ульрих, подавшись вперёд, собираясь обхватить Юргена за шею и притянуть к себе.       Не получилось.       Юрген первым схватил его за рукав рубашки, втянул непосредственно в ванную комнату, оттолкнул к стене. Инициативности ему было не занимать, решимости тоже. Он сам прижался к Ульриху, вытаскивая рубашку из брюк и проводя ногтями по пуговицам, стараясь если не расстегнуть их, то оторвать к такой-то матери. Он готов был с уверенностью заявить, и не сомневался в поддержке мнения со стороны Ульриха, что никогда не целовал горячее и настойчивее. Никогда не позволял себе настолько открыто выражать свои чувства, не сдерживая их хотя бы чуть-чуть. Проснись у него дар телепатии, он не справился бы с защитными барьерами, в результате Ульриха накрыло бы волной этого жара и безумного желания обладать.       Несколько минут они просто лизались, как сумасшедшие, окончательно потеряв связь с окружающим миром, растворившись во времени и пространстве.       Облизывать, покусывать, гладить или жёстко сминать. Всё это было реально и доступно.       Разорвав очередной поцелуй, Юрген внимательно посмотрел в глаза Ульриху. И, поняв, что на его взгляд ответили, не поспешил отворачиваться.       – Ляжешь под меня? – выдохнул хрипло; прикусил губу, желая избавиться от нервозности.       Вопрос был так себе, если честно. И шансов на положительную реакцию практически не имел.       Ульрих поднял руку, провёл пальцами по бледной щеке, стёр с прикушенной губы каплю крови. Зарылся пальцами во влажные рыжие пряди.       – Да, – ответил, усмехнувшись.       Но, кажется, не шутил.