Начинающий джинн Лобанов

Купитман, словно маракасом, потряс в воздухе бутылкой, откашлялся и приосанился, выпятив грудь. — А вот, Сёмушка, моё желание: по-и-грать. — Это что, все ваши желания такие — поиграть? — Семён пока ничего не понимал и передёрнул плечами. Фантазия услужливо подсунула ему картинки возможных игрищ, где самым адекватным был матч по настольному теннису. — Почему — «все»? Поиграть со мной — три раза — это одно желание. Ещё два мы не придумали пока, — уточнил Быков. — Андрей Евгеньич, это нечестно! — разгневанный Лобанов повернулся к непосредственному начальнику. — А у нас тирания, пора бы и привыкнуть. Но ты, Сёмка, не переживай, игры будут немножко весёлые, а немножко и познавательные. Вот, например, лотерея: поставить диагнозы всему отделению терапии. Семён обалдело уставился на наставника. Пошевелив губами и скрипнув мозгом, он вспомнил, что новеньких болезных привезли в количестве примерно так двенадцати штук — работы дня на два, если не бегать в курилку. И не спать в ординаторской. И не обедать. Да и название «лотерея» к данной ситуации ну никак не подходило, однако Быков сподобился прояснить ситуацию: — Я понимаю, что пока дождусь от тебя правильных диагнозов, отделение терапии в полном составе спустится на нулевой этаж, в помещение с чудным названием «Морг», но я не могу так рисковать: среди пациентов есть и хорошие люди. Поэтому я тебе дам бумажки с диагнозами в количестве десяти штук, а ты уж их... Семён, уловивший ход мысли научного руководителя, с облегчением выдохнул и расслабился: — Ну, это я как-нибудь распределю. — Именно что «как-нибудь», ты по другому-то и не умеешь. Вот тебе листочек со списком пациентов, вот ещё листочек — со списком диагнозов. Каждое несовпадение сказочно трансформируется в ночное дежурство, так что я на твоём месте всё-таки бы подумал перед тем, как производить взаимно однозначные соответствия между списками. Ну всё, беги — приятного аппетита, Сёмушка. Лобанов с сомнением взял обе бумажки, покрутил их в руках, помялся, вздохнул и вышел. Быков плюхнулся на диван и снова завладел рюмашкой, а опытный Купитман, почуяв подвох, запер за интерном дверь и повернулся к другу: — Быков, ты, конечно, гений, я не спорю... — Быков важно покивал коротко стриженной головой. — Но как ты умудрился всем вновь прибывшим диагнозы поставить, да ещё так оперативно? — Ну, я же не говорил, что диагнозы правильные. Так, самые короткие придумал, чтобы писать поменьше — а то же какая это лотерея?

***

Лобанов медленно тащился по коридору, изучая содержимое «лотерейных билетов». Язва желудка... Панкреатит... Холецистит... Левин... — Бориска, а подойди-ка сюда. — Вечер снова обещал быть томным, а авантюрная лотерея обзавелась некоторыми шансами на успех. Левин, уткнувшийся носом в бледно-жёлтую папку с историей болезни, попытался проскочить мимо, но Семён ухватил коллегу за ворот белого халата и усадил на стоящую в коридоре банкетку. — Кто там твой пациент, Боря? Кравченко? Фамилия на обложке подтвердила правильность хода лобановской мысли. Присутствовал и диагноз — корявенький и со знаком вопроса в скобочках, но присутствовал, и палец Семёна заскользил вниз по строчкам. — Хо-ле-ци-стит. А это что за херня перед диагнозом? — «Хронический калькулёзный». Это часть диагноза, между прочим. — Не умничай, Левин. — Лобанов кинул ненужную уже папку на колени Левину, нашёл в своём списке фамилию Кравченко, накарябал рядышком «хр. кал. хол.» и, облегчённо выдохнув, вычеркнул разоблачённый холецистит из списка диагнозов. Борис Аркадьевич не стал дожидаться непонятных итогов, поднялся с кушетки и порысил по делам, а Семён прикинул в уме, что у него есть ещё две подсказки, они же — «Помощь зала» и «Звонок другу». В задумчивости потерев подбородок, Лобанов полез в карман за сотовым: патентованному богу тупоумия требовалась очередная жертва. Жертва с нелепой и даже немного оскорбительной для женщины фамилией Черноус летела по коридору, копаясь на бегу в истории болезни — на этот раз в голубенькой папочке, — Варя, а Варя, а кто твой пациент? — мурлыкнул в трубку Лобанов. — Макаров. — Ну, и чем мужик болеет? Или ты ещё диагноз не поставила? — Поставила. Хронический калькулёзный холецистит. Лобанов плечом прижал телефон к уху, нашёл в списке фамилию Макарова и занёс было над бумагой ручку, готовясь сделать ещё один шажок к свободе, но ответ, прилетевший от доктора Черноус, оказался несколько неожиданным, и лобановские орудия труда выпали на свежевымытый пол. Семён ругнулся про себя, провожая взглядом укатившуюся ручку, а потом плавно приступил к конструктивной критике: — Варя, ты что, охренела? У него не может быть холецистита, потому что этот сраный холецистит у Левина... ну, то есть у его пациента. Ты там напутала чего-то, Варя, перепроверь всё хорошенько. — Не буду я ничего перепроверять: у него точно холецистит. Всё, Сёма, мне некогда, — и Варя сбросила вызов. Семён, сопя, прогулялся на четвереньках под банкетку — за ручкой, а потом уселся прямо на пол и уставился на список диагнозов. Потратив напрасно две минуты на повторное чтение неинтересного и малохудожественного текста, Лобанов подтвердил свои подозрения: диагноз на букву «х» в списке был в единственном экземпляре, а это означало, что кто-то из соучастников-интернов налажал. Третий потенциальный сказочный помощник, замаячивший на горизонте — Романенко, — направлялся было к кофейному автомату, но вовремя заметил знакомую массивную фигуру и не поленился приблизиться, а потом по кругу обошёл рассевшегося друга и пальчиком постучал ему по макушке. — Что, Сёмка, монетку нашёл? — Да нет, Глебка, притомился вот чего-то. — Лобанов сердито отмахнулся от романенковской руки. — Чего там у твоего пациента за болячка — тоже холецистит? — Семён тяжело перевалился на бок и опёрся спиной о стену, изготовившись фиксировать показания. — Нет, у меня бабка с ишемией. — Романенко сел на тахту и заглянул в лобановские бумажки. — Ого, список у тебя какой. — Да вот, мне всем этим чудикам диагнозы поставить надо. Романенко возвёл очи к небу. — Господи, чем прогневили тебя несчастные се! Мало того, что заболели, так ещё и лечить их Лобанов будет. — Не лечить, — возразил Семён, — диагнозы просто поставить. Вот отсюда взять и поставить. Это мне Быков написал, типа, лотерея. — А. другое дело тогда. Ну, вот моя бабка. вот её ИБС... «Ишемическая болезнь сердца», Сёма, не смотри на меня так. А с остальными рекомендую обратиться к Борису Аркадьевичу. — И Романенко с поклоном вернул Лобанову бумажки. — Обращусь. — Лобанов, сопя, поднялся и хлопками широких ладоней стряхнул с халата налипший сор. — С Мануйловым, Байбарсовой, Хлюпиной и Нечитайло. А к Репиной, Мыловой и Собцоковой ты сейчас сходишь, поговоришь, диагнозы предварительные напишешь и список мне отдашь. — А это ещё почему? — уточнил Глеб, но Лобанов ненавязчиво и молча покрутил в воздухе нескромного размера кулаком, и Романенко прозрел. — А, ну да, аргументация за год изменений не претерпела. Пойду знакомиться с дамами. Романенко переписал в блокнот фамилии болезных гражданок, раскланялся и удалился, а Лобанов почесал ручкой за ухом и прикинул, где сейчас может обитать Борис Аркадьевич. Левин нашёлся в столовой, и в данный момент надежда отечественной медицины горбилась над чахлым капустным салатом. — Боря, жить хочешь? — обошёлся без прелюдии Лобанов. Левин жить хотел, поэтому перестал гипнотизировать поднос с обедом и переключился на коллегу: — У тебя что-то случилось? — Беда у меня, Боря, случилась: у меня начальник — Быков. И попросил он диагнозы всему отделению поставить, а знаешь, почему? Потому что кое-кто, — тут Лобанов потыкал свёрнутыми в трубку и смятыми уже бумажками в хилую грудь Бориса Аркадьевича, — выжрал купитмановский коньяк. Мне даже Романенко согласился помочь и трёх больных себе взял. так что вот тебе бумажка, твои пациенты тут крестиком отмечены, им нужно предварительные диагнозы поставить. Вот, варианты даже есть, перепиши себе куда-нибудь. — А... а почему это мне так много пациентов? — Осознавая некоторую свою вину, Борис Аркадьевич не собирался отказываться от оказания посильной помощи — именно посильной, что важно. Лобанов подвигал челюстями и несильно стукнул Боре в грудь кулаком с зажатым в нём списком: — Потому что тебе надо коммуникабельность прокачивать, ты с людьми не умеешь общаться. Боря, ты глухой? Предварительные диагнозы только. — Ну тогда ладно, если предварительные. — По-спартански лаконичная аргумента Лобанова — кулак — почти никогда не подводила обладателя, и Левин, озираясь, поспешил раствориться на просторах родной больницы. При следующем своём воплощении слегка запыхавшийся Борис Аркадьевич предоставил готовое домашнее задание, а заодно — некоторые возражения по его существу: — Это какой-то странный список: больные не соответствуют своим заболеваниям... — Я тебе для того этот список и дал, чтобы соответствовали. — Лобанов начал уже злиться. — Чего ты тут накорябал? Чё это за болезни левые? Чё за ХОБЛ такой тут, его же нет в списке. — Хроническая обструктивная болезнь лёгких... — Сам ты хобл, Боря. Тут из лёгочных вот бронхит есть, например — его и запишем. Что ты за человек такой, всё за тобой переделывать надо. — Семён исправил раздражающий взгляд ХОБЛ на более привычный бронхит и снова повернулся к Левину, но тот уже исчезал в пространстве и времени. Лобанов плюнул и вернулся к спискам — исправлять грешки Бориса Аркадьевича. В курилке Романенко, выдохнув в сторону сизую струйку, сунул Лобанову список из женских фамилий, дополненных диагнозами: — У Репиной хронический обструктивный бронхит, в этом я уверен. Благодаря во-от таким сиськам я крайне ответственно подошёл к осмотру. Насчёт остальных тёток гарантий дать не могу, но вот выбрал из списка, что подошло примерно... — Спасибо, Романыч. — Лобанов вычеркнул дамские диагнозы и облегчённо выдохнул. — Не то, что наш Борис Аркадьевич с... с хоблой. И Варя с «хр. кал. хол.», у меня из-за неё один диагноз лишний. Ну да ладно, разок отдежурю, пусть ящер подавится. — Ага! — Помянутый всуе ящер нарисовался в пространстве курилки и бешено замахал руками, разрежая едкую атмосферу. — Сидите тут, дизайн помещения портите за зарплату от государства. Дай сюда! — Быков выхватил злополучный листок. — А как ты успел-то со всеми пообщаться, вредитель? — Андрей Евгеньевич схватил Семёна за ухо и потащил вверх, и Романенко еле успел подхватить выпавшую из пальцев приятеля сигаретку. — А вот пойдем у людей спросим, они тебя хоть в глаза видели? — Да они забыли уже, Андрей Евгеньевич. — Лобанов натянуто рассмеялся. — Для них же все врачи на одно лицо! — А вы и для меня на одно лицо — глупое и малообразованное лицо будущих санитаров. Только Левин очки носит и почему-то вместо одного больного пятерых осмотрел, даже запыхался чуток. Я как раз кофе пил и заодно наблюдал за перебежками Бориса Аркадьевича. Хотел и ему кофе предложить, но передумал потом.Хочешь, я тебе даже фамилии пациентов назову? Тут Быков заглянул в список ещё раз и неожиданно выпустил из цепких пальцев добычу: — А я вот не понял, у тебя для Рахмонова сразу два диагноза припасено? Не угодил тебе чем-то бедолага? — Да я не решил пока, Андрей Евгеньич, какой правильный — сомневаюсь пока, ошибиться боюсь... — Ну, ещё бы: простатит или пневмония — близкие такие заболевания, немудрено и ошибиться. — Быков скомкал листок и бросил его в урну. — Сколько раз дежуришь, Сёма? — Десять. — Правильно. И не расслабляйся, там как-то много ещё желаний было.