Начинающий джинн Лобанов

— Ну что, Андрюша, как дела? — Позавтракавший и порадовавший себя очередной утренней дозой лекарства Купитман благодушно смотрел на друга. — Да так себе. — Быков неопределённо помахал в воздухе рукой. — Вроде и выигрываю все время, а радости никакой. — Что интересно, у меня тоже с радостью как-то не сложилось. Предлагаю вернуться к денежному эквиваленту долга. — Ну уж нет! — Быков вскочил с места. — Сёмушка уже две главы анатомии Самусева осилил! Сам тогда придумай желание, пудель с фантазией. Купитман обиженно поджал губы и скрестил руки на груди. Пока что он не получил никаких дивидентов от утраты дорогущего коньяка, но намеревался это исправить — причём сегодня же: — Знаешь, Быков, Лобанов удивительно нетолерантный человек... — Да ты что? — вмешался Быков. — Андрюша, не перебивай меня, пожалуйста! Так вот: я предлагаю, чтобы наш нетолерантный Семён пришёл на работу в женском платье, при макияже и на каблуках. Быков судорожно выплюнул коньяк обратно в рюмку и тыльной стороной руки вытер рот: — Ваня, что-то я боюсь за тебя. Давай я тебе сам две тысячи отдам, это будет благотворнее для моей психики, нежели Лобанов в женском платье. У нас государство с пропагандой гомосексуализьма борется, а ты... И о больных ты подумал? Что с ними будет, когда обследование и лечение будет производить такая вот доктор Лобанова — инфаркт как минимум. Купитман заливисто хохотал, уткнувшись лицом в ладони. Быков плюнул, пару секунд попытался сдержать смех, но он таки прорвался, и некоторое время проходящие по коридору медработники удивлённо прислушивались к доносящемуся из-за двери сумасшедшему хохоту.

***

Утром прикорнувшего на диване в ординаторской Семёна Семёновича разбудили легким, почти нежным прикосновением. Моргая слипшимися со сна веками, интерн выпрямился и сел, переводя взгляд с щедро улыбающегося Андрея Евгеньевича на объёмистый пакет. — Чё там у вас? — Реквизит. — Быков потряс в воздухе пакетом, и Семён успел ухватить взглядом мелькнувшую в воздухе прядку рыжего парика. — Клоунский костюм, что ли? — Лучше, Сёмка, лучше. — Быков просто лучился счастьем, и насторожившийся Семён пальцем подхватил кромку пакета, заглянул и отпрянул прочь — насколько позволял диван. — Андрей Евгеньич, это не смешно! — Семён яростно затряс в воздухе пальцем, подыскивая в уме и более убойные аргументы. — Да? А по-моему, очень смешно. Выбирай... Лобанова: один день позора или четыре тысячи денег. — Почему четыре? — Палец Семёна застыл в воздухе. — Две же тысячи оставалось! — Две оставалось, и ещё две реквизит стоил. Там даже дороже выходило, но бабулька Купитман расщедрился. Решайся, Семён, пол-Москвы вчера объездили, пока золушкины туфельки сорок третьего размера сыскали. — А откуда вы узнали, какой у меня размер? — Лобанов, ты меня удивляешь: зачем же ещё нужны друзья — друг, если точнее, продажный такой, Романенко фамилия. — Быков выпрямился и кинул мятый бумажный пакет с фотографией счастливой собачьей мордахи на колени Семёну. — Облачайся, доктор Лобанова, рыжий — это точно твой цвет. Быков вышел, а Семён широким махом отбросил пакет в дальний угол ординаторской, потянулся и посмотрел на часы: времени до начала рабочего дня было ещё много. — Сука! — рявкнул интерн и кулаками потёр заспанные глаза. — И выспаться не дал! Потягиваясь и разминая кости, Семён потащился на пост. Люба уже вовсю хлопотала, вроде как перекладывая бумажки — одни и те же — то слева направо, то справа налево. Волею судьбы и благодаря острому слуху Любовь Михайловна была в курсе последних новостей и поторопилась прийти на работу пораньше, дабы занять место в ВИП-ложе на ожидаемом спектакле. Лобанов поплевал в широкую ладонь и пригладил щётку волос, затем поправил халат и нацепил улыбку пошире: — Здравствуй, Люба! — И тебе не хворать. — Рабочий день и не начался ещё, а ты уже как пчёлка, на посту и в трудах вся. Люба горестно поджала губы и закивала головой, подтверждая каждое слово интерна, а в конце номера вроде как тяжко вздохнула. Семён, ободрённый началом, приступил ко второй серии: — И такая ты красивая, Люба. Особенно сегодня. Люба закатила глаза, охнула, и кокетливо поправила шапочку: — Спасибо тебе, Семён. Прямо так настроение с утра поднял — ух! Семён откашлялся и приступил к главной цели визита: — Подними и ты мне настроение, Люба: займи две тыщи. А лучше четыре. Люба, только и ждущая этого «внезапного» вопроса, замерла, наморщила лоб и немного полюбовалась потолком: — Сёма — прости, не могу. Сегодня не могу. И завтра. Сёма, вот ты же меня знаешь, займу обязательно, но — на следующей неделе. — Мне не надо на следующей неделе, мне надо сегодня. Вопрос жизни и смерти, Люба! — Лобанов даже кулаком бахнул по стойке для лучшей аргументации. — Ой-ё-ёй, — Люба поцокала языком, — вот прямо жизни и смерти? Семён, прости, — Люба скорбно прижала руки к груди, но потом вроде как спохватилась. — О! А ты у Купитмана займи, у него всегда деньги есть! Или у Быкова. Они вчера такое платье красивое купили — у-у-у. Жалко, что не мне. — И Люба щёлкнула степлером. — Понятно. Знаешь уже. — Семён обеими руками оттолкнулся от стойки. Люба хохотала, уже не скрываясь: — Конечно, знаю! Иди, одевайся уже, доктор... Лобанова. Обречённый Семён вернулся в ординаторскую и осмотрел периметр в поисках пакета. Бумага разорвалась, располовинив собачью рожу, и из пакета вывалился во всей своей красе рыжий кудрявый парик. Лобанов зло разорвал пакет, и на пол выпали синее с блёстками концертное платье и чёрные туфли на низком каблуке — Быков озаботился-таки техникой безопасности своего интерна. Семён ещё пинал туфли, когда зазвонил оставленный на столе телефон. — Сёма, это ты? — зазвенел в трубке весёлый голос Вареньки Черноус. — Сёма, ты там не красься только, ты же не умеешь: приеду и сама тебя накрашу... Семён сбросил звонок и швырнул мобильник в угол дивана. Про макияж Быков вроде как ничего не говорил, но Лобанов догадывался, что лежит в маленьком пакетике, пристроенном в бордовое нутро одной из туфель: ‭— Твою мать! Ещё и краситься надо! ‭Собравшись с силами, Лобанов расправил перед собой необъятное платье. Размер был пожалуй что и его, само платье было закрытым, а в области груди радовали глаз ценителя прекрасного вышитые стеклярусом крупные цветы. Подкачала длина: подол доставал только до середины голени, то есть возможность поддеть брюки отпадала по определению: — Ещё и ноги брить! — Семён был пока в комнате один, а потому добавил ещё и длинное цветистое ругательство. Выругался он ещё раз, когда, нащупав на платье непонятный ком, нырнул в синие недра и увидел пришитые с изнанки платья две громадные упаковки ваты. — Любина работёнка. Вот ещё, блин, постаралась рукодельница. Лобанов сбросил рубаху и натянул платье прямо поверх растянутой майки-«алкоголички». Наряд пришёлся впору, и интерн выматерился ещё раз, помянув верного друга Романенко. Затем Лобанов, так и не расставшись со штанами, переступая с ноги на ногу и шатаясь, утрамбовал ножищи в серых носках в «туфельки». Наконец занял законное место и парик, и «доктор Лобанова» повернулся к зеркалу — оценить свой новый облик. Походил он сейчас на пожилую и некрасивую провинциальную труженицу ЗАГСа в конце рабочего дня — откровенно говоря, могло быть и хуже. В пакетике с издевательской рекламой успокоительного средства лежали тени и помада. А ещё там лежал бейджик, выданный врачу-терапевту Снежане Семёновне Лобановой — с фотографией мордастенькой рыжеволосой бестии. «Романенкина работа», — оценил интерн Лобанова очередной дружеский вклад и знание фотошопа. Теперь перед глазами Семёна был образец, как ему следует выглядеть. Лобанов покосился на часы — до визита самоназначенного визажиста Черноус оставалось не так много времени, и интерн, зажмурившись, поднёс к веку щедро обмазанный тенями палец. Контакта, однако, не произошло, так как за спиной хлопнула дверь, и удивлённый голос спросил: — Женщина! А что вы здесь делаете? ‭Лобанов медленно повернулся, и Анастасия Константиновна Кисегач сначала звонко прыснула в ладошку, а затем выпрямилась, посерьёзнела и откашлялась: — Ну, не ожидала от тебя, Семён. — Вот я тоже, Анастасия Константиновна, не ожидал! Начальство, которое не в курсе творимых на подотчётной территории безобразий — отличный слушатель, и примерно полчаса ободрённый сочувственными киваниями Лобанов живописал творимые над его личностью надругательства. — Ну я им покажу, шутникам! Я их сама наряжу в платья и заставлю в таком виде приём вести! Тоже мне, веселятся они! Перспектива перевоплотиться из главного героя в зрителя нарисовала на лице Лобанова широкую добрую улыбку, и он со вздохом облегчения потянул чёртово платье с плеч долой. Однако же Кисегач не собиралась покидать будуар прекрасной дамы: — Э... Семён, ты не торопись пока. Знаешь, я хотела тебя попросить кое о чём — раз уж ты в таком виде... так удачно... Я, в общем-то, Быкова сначала хотела просить, но он ведь такой, его особо не упросишь... Семён насторожился и так и замер — с подолом платья в руках, а Кисегач продолжала, старательно подбирая слова: — В общем, меня сегодня в Министерство вызвали срочно, и вроде как денег обещали дать, так что нельзя не поехать. И ты представляешь, сегодня же делегация из Китая приезжает, нужно их по больнице провести, рассказать, где там у нас что, опытом обменяться. И самое главное то, что я никого не могу вместо себя поставить... Какая фотография удачная. — Отвлёкшись, Кисегач покрутила пластиковый прямоугольник лобановского бейджа. — О чём я? А, ну да — у нас же в больнице, как назло, ни одной представительной женщины и нет. — Главврач оставила бейдж в покое и подняла глаза на замершего в ужасе интерна. — Так что ты платье не снимай пока, экскурсию проведёшь быстренько, а я тебе премию потом выпишу. Ну, что скажешь? Кисегач плотоядно улыбалась, и почувствовавший скорую свою капитуляцию Лобанов выпустил на свободу платье, схватился за бейджик как за спасательный круг и сипло сказал: — Здесь же фамилия другая... — Ну, ничего! — В голосе Кисегач вместо просительных зазвучали теперь совсем другие нотки, деловые и немного начальственные. — Скажешь — замуж недавно вышла. Садись на диван, Семён, я тебя сейчас подкрашу быстренько...