Начинающий джинн Лобанов

Дверь в кабинет главврача дрогнула и распахнулась, и в комнату, едва не сбив с ног секретаршу с леечкой, влетел Андрей Евгеньевич Быков, размахивающий смятой бумажкой формата А4, в углу которой красовалась смазанная синяя печать. — А скажи-ка мне, мышка чернобыльская... — Белка, — машинально поправила Кисегач, не отводя глаз от экрана ноутбука. — Не-ет, белка — это тот, кто тебе этот приказ надиктовал позорненький, потому что других объяснений его появления я не вижу. — Быков сунул любопытный нос в стакан, стоящий возле локтя Анастасии Константиновны. — За какие такие заслуги перед больницей интерн Лобанов получил премию в две тысячи? Учти, меня сейчас только одна причина устроит — увольнение по собственному, — Да чтоб он этими деньгами с вами расплатился! — Кисегач отставила коньяк в сторону. — Вы ж Семёну работать не даёте, отвлекаете своими глупостями... — А ты прям в наших глупостях и не участвуешь! — Быков уселся и забросил на стол ноги. — Что это за китайская делегация нас посетила? Невидимая такая, судя по тому, что никто в больнице её не наблюдал. Или опять твоя белка постаралась? Пугаешь меня, Анастасия, ой пугаешь. Кисегач покорно развела руками: — Да вот не удержалась что-то. Знаешь, пришла на работу, настроение поганое, дай, думаю, к тебе зайду заставлю хоть какой нибудь отчёт написать, зашла — а там... гы... Быков хмыкнул: — Ну да-а. Интересно, что бы ты придумала, если б Лобанов согласился? — Да уж придумала бы что-нибудь, не переживай. И вообще: я же всё-таки главврач этой больницы, и значит, одно желание моё по праву. — Вспомнив такой важный факт, Кисегач заозиралась по сторонам. — Вот мне бы ремонтик в кабинете сделать, маленький такой, косметический... Ну, или хотя бы шкаф перетащить из того угла в этот. Или в этот. — Тьфу ты! Эгоисты вы с Купитманом — всё о себе думаете. — Быков сложил бумагу и сунул в карман халата. — Отдам приказ, когда игры доиграем. — Не наигрался? — Кисегач развернула конфетку. — Что ты там придумал ещё? — Нет, не наигрался. У нас там больной с колитом лежит и громко пукает периодически, так что думаю с Сёмкой в «Угадай мелодию» сыграть. Что скажешь, Настюха? Настюха судорожно закашлялась в кулак и замахала рукой, что явно означало несогласие с предложенным сценарием. — Возражаешь? А зря. Мы репетировали, у мужика уже «Амурские волны» получаться стали. — С ума сошёл? Какие ещё волны? — Амурские. — Быков постучал кончиками пальцев по столу. — Вполне себе лобановский репертуар. — Лучше б в шахматы тогда уж сыграли. — Кисегач отправила бумажку в урну, забывшись, глотнула коньяк и поморщилась. — С Лобановым? В шахматы? Мы с тобой точно об одном человеке говорим? Мордастый такой, на шкаф похожий, торчит в курилке, дрыхнет в ординаторской и на этом основании думает, что он врач? — Быков поднялся со стула. — Ну, про шахматы мысль хорошая была, запиши себе там где-нибудь. Интерн Лобанов лежал на диване и рассматривал потолок. Трещинка змеилась по белому полю, огибала плафон и ныряла под датчик пожарной сигнализации. Всё уже начинало немного расплываться, и в предвкушении скорого крепкого сна Семён поправил на груди клетчатый плед и блаженно улыбнулся. — Ишь ты! Ещё хорошее что-то снится мерзавцу! — В живот Семёну ткнулась острая грань какой-то тяжёлой штукенции. Лобанов потянул на себя плед, деревяшка рухнула на пол, и что-то со стуком раскатилось в стороны. Сон окончательно покинул интерна, и Семён привстал и заглянул под диван. В ногах оказалась стоящая «домиком» жёлто-чёрная клетчатая коробка. — Шахматы, что ли? — Нет, вечно дежурный врач Лобанов, до шахмат ты ещё не доэволюционировал, так что это пока всего лишь шашки — любимый вид спорта ленивых и туповатых начинающих джиннов. Ну, и картинки к ним лепить проще. Лобанов поднял с пола одну чёрную фишку. Действительно, сверху была приклеена фотография улыбающейся Кисегач. — Чё за фигня? — Ха-ам какой! Эта фигня — Анастасия Константиновна Кисегач, которая зарплату тебе платит! Собирай давай пособия и слушай инструкции! Семён послушно сполз на пол и принялся собирать в раскрытую коробку чёрные и белые кругляши, а над головой голос резал воздух противный голос Быкова. — Сегодня в календаре последняя игра сезона, так что у тебя есть шанс отыграться. Твои шашки — чёрные, так как ты у нас символизируешь силы тьмы, глупости и невежества, и на них наклеены фотографии самых близких тебе людей... В данный момент Семён держал фишку с фотографией Быкова, а потому поспорил бы насчёт близости. Он чуть сильнее сжал пальцы, и кромка пластиковой фишки треснула. Семён дрогнул и покосился на Быкова, но тот заливался соловьём и не заметил нанесенный наглядному пособию ущерб. — Так вот, шахматист Лобанов: каждая выигранная мной фишка с портретом означает, что ты должен выполнить поручение этого самого человека — естественно, медицинской направленности, так как ты у нас, к сожалению, пока что числишься доктором. Лобанов выпрямился и поставил коробку на стол. — А если я выиграю? — Лобанов, ты или дурак или оптимист такой клинический? Ну да ладно: за каждую выигранную тобой шашку я или дежурство тебе спишу, или умную книжку... дежурство спишу, ты всё равно дрыхнешь. Быков говорил и расставлял шашки по полю. Лобанов угрюмо смотрел на своё воинство. В первом ряду улыбались сам Быков — два раза!, Кисегач, Купитман, остальное воинство составили друзья-интерны, Люба, и... — Андрей Евгеньич, тёща моя на хрена здесь?! — А у неё тоже к тебе есть поручение — на дачу в эту субботу поехать и всю картошку подчистую выкопать. Немедицинское такое желание, но мы же о твоём всестороннем развитии заботимся. — Быков любовно погладил чёрную шашку с фотографией Оли: — И кстати о всестороннем развитии: вот эту фишку береги как зеницу ока. Проиграешь — пойдёшь с женой и тёщей на спектакль Романа Виктюка. А-а, хотя тебе ж не привыкать на мужиков в платье смотреть, — и Быков противно хрюкнул. Лобанов поморщился и покосился в угол. За шкафом стояли швабра и жестяное ведро, из которого торчал край синей с блёстками половой тряпки. Вчера взявший самоотвод несостоявшийся главврач Семён так стремился распрощаться с гардеробом, что этому самому гардеробу потом трудно было придумать какое-то другое употребление окромя хозяйственно-бытового. Новёхонькие туфли Купитман забрал обратно с комментарием «Ещё пригодятся» и как-то странно при этом хихикнул. Семён посмотрел на доску. Быков уже расставил шашки, успел сделать первый ход и теперь подпрыгивал в нетерпении, ожидая ответной реакции. Лобанов несколько минут рассматривал поле, потом буркнул «Надо подумать», зевнул и потянул на себя плед. Быков взвился в воздух, словно шаттл с мыса Канаверал: — Мерзавец, он даже сейчас дрыхнуть собирается! Вставай, будешь стоя играть! Лобанов с сожалением отбросил ком одеяла в сторону и двинул вперёд шашку с фотографией Купитмана. Несколько минут в комнате стояла тишина, прерываемая мерзким скрипом елозящих по доске кругляшков. Затем Быков привскочил, завис коршуном над доской и вцепился в одну из своих девственно белых шашек. Ею он прощёлкал едва ли не по всему полю, и половину лобановских фигур как ветром сдуло. — Твою ж мать! Семён стиснул виски ладонями, рассмотрел диспозицию и сообразил, что число желаний увеличилось, причём сразу на двенадцать. Оценив неутешительный расклад, Лобанов состроил вызывающую рожу, щелчками посбрасывал свои шашки с доски, откинулся назад, сцепил пальцы и нахально уставился на эксплуататора. Одна из шашек отрикошетила от подлокотника и приземлилась на колени Андрею Евгеньевичу. Тот поднял залётную фигуру и покрутил в руках, рассматривая фотографию Любы: — Ишь ты. Зрелищно. Однако ж, Семён, ты по-прежнему решаешь интеллектуальные задачи силовым методом, а это плохо. Ну, будем считать, что эволюция в твоём случае не задалась и переходим сразу к моей любимой части — возмездию. На диванной подушке лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Быков развернул его и откашлялся: — Завтра к Купитману идёшь, у него профосмотр сильной половины СМУ-15. Сегодня — к Любе, генеральную уборку делать. Анастасии Константиновне нужно шкаф передвинуть — правда, она пока не решила, какой шкаф и куда его двигать, но это ничего — на месте разберётесь. В акушерском отделении ремонт был, и нужно мусор строительный вынести. В субботу — к тёще на дачу, в воскресенье — в театр. Вишь, развлекательная кампания какая, завидую тебе прямо! — Сам себе завидую, — буркнул Семён и протянул руку к листку, но Быков его не отдал, завёл руку со списком за спину и выкарабкался с дивана: — Чего ты свои клешни тянешь? Любишь, Сёмка, сюрпризы? — Энтузиазм в голосе Быкова настораживал. — Особенно ваши. — Семён тоже поднялся и потянулся, захрустев позвонками. Спокойная жизнь, отбывающая восвояси, улыбалась и махала ручкой. — Ну, слушай... Быков разинул пасть, но ничего не успел промолвить, так как ординаторскую посетила сердитая Люба, с грохотом тянущая за собой стойку капельницы. Люба пыхала в стороны негодованием и потрясала папкой с историей болезни: — Андрей Евгеньич, а что, Дьяченко аллергик у нас? — Да нет, — Быков отобрал у Любы историю болезни. — С чего ты взяла? Не наговаривай на человека, он желудочник. — А зачем ему тогда зиртек принимать? — А зачем ему зиртек принимать, ему зантак надо. — Быков прочитал назначения и уставился на обложку. — А-а, врач-убийца во втором поколении Романенко беднягу лечит. Сёмка! Радость сегодня в твоём доме, так как на дежурстве будешь не один спать, компанию тебе составит ещё один недодоктор. Хотя, почему — спать? Возьмёте справочник по фармакологии и выпишите оттуда все группы лекарств с похожими названиями, к каждому напишете фармгруппу, показания и противопоказания, выучите и утром мне расскажете. Недовольная Люба ещё стояла в дверях в ожидании, и Андрей Евгеньевич вздохнул: — Ну, пойду гляну, как зиртек язву желудка лечит. А что? А вдруг? — Забыв о существовании Семёна, Быков бросил листок со списком на тумбу, чудом промахнувшись мимо раковины, и вышел. Впрочем, он тут же вернулся: — Зайди к Анастасии Константиновне, вредитель. Ну а вдруг я фатально ошибался, и твоё призвание — работать не санитаром, а грузчиком? Остаток лобановского дня прошёл в таскании мебели, и вечером злой и уставший Семён растирал надорванную спину и шипел, когда когда складки грубой ткани рубашки цеплялись за свежие розовые царапинки на осаднённой руке. Романенко, тоже оставленный на ночь, сидел, развалившись, рядышком, зевал и лениво перелистывал страницы фармакологического справочника. — Сёмка, дай ручку с бумагой, хоть зиртек с зантаком запишем. Семён осмотрел комнату, тяжело поднялся и, держась за поясницу, отправился на поиски. На тумбе лежал сложенный бумажный лист, и один взгляд на него вызвал в душе Семёна целый шквал эмоций: он узнал бумажку, которой грозил ему утром Быков, да и мудрено было не узнать, так как по ней наискосок шла кривая надпись, сделанная рукой Быкова — «Приговор санитару Лобанову». — Быков, сука! Семён схватил «Приговор», яростно скомкал и швырнул в направлении урны, а сам бухнулся на диван и мрачно уставился в стену. Бумажный ком чуть не долетел до корзины, стукнулся об её край и откатился к ногам Романенко. Глеб хмыкнул, поднял бумагу и, прежде чем отправить список по назначению, из любопытства развернул его, а потом хмыкнул ещё раз и сунул истёрзанный листок под нос Семёну. Это был приказ о выплате премии в размере двух тысяч рублей врачу-интерну С.С. Лобанову.