Замкнутый круг

Выйдя на лестничную клетку, Андрей Молчанов остановился. Черт! Сжав со злостью перила, он пытался удержать слезы. Не зря вчера весь день и полночи звонил, чувствовал — что-то происходит. Пока ехал, мысли были в первую очередь о родах, о том, что сыну просто некогда взять трубку. И уж в последнюю очередь он, как отец, думал о чём-то плохом. Да, в жизни бывает всякое. Но — такое! Хотя, не зря же говорят: пришла беда — отворяй ворота. Подобного не пожелаешь и врагу. Давно следовало послать свои предрассудки в очень далекое и отнюдь не автобусное путешествие. В том, что Настя попала в детский дом, её-то вины точно нет! А сын любит её. За что ему все это? Кто-то из них должен сделать первый шаг к примирению. Он старше, он должен быть мудрее, а значит, ему этот шаг и делать. Вернувшись в квартиру, Андрей разделся. Машинально выключив свет, включенный сыном в тот момент, когда он открывал ему дверь, Молчанов - старший прошел в комнату. Славка все еще сидел на диване. Услышав шаги, он поднял голову. — Папа, прости, — прошептал гитарист, почувствовав совсем близко родное тепло, он потянулся к отцу, как когда-то в детстве, — прости, мне так плохо… — Я не знал. Я, правда, не знал. Нас в стране не было. Я вчера весь день и почти всю ночь звонил, а ты трубку не брал… Андрей гладил сына по волосам. Взрослый уже, а перед горем такой беззащитный. Положив голову отцу на плечо, Вячеслав грустно проговорил: — Я не знаю где телефон. — Сейчас найдем. А ты — иди в ванную. Приведи себя в должный вид. Славка посмотрел на бинт: посеревший от грязи и с пятном крови. Последний раз перевязывать запястье его буквально заставил Алексей Харьков. На шрам тогда было страшно смотреть, он плохо заживал. Но в воду с бинтом не полезешь. Тяжело вздохнув, гитарист потянул за тонкие завязки. — Тебе к врачу нужно, — отец покачал головой. Красный, начавший гноиться рубец, произвел сильное впечатление. — Я не хочу в психушку… Вздрогнув, Слава вспомнил перекошенное лицо Кипелова, свист ремня и свои странные ощущения. Да, больно. Да, он понял, что хочет жить. Но было и что-то еще. Непонятное чувство, объяснение которому гитарист так и не смог найти. — Прекрати, Слав, какая психушка. Туда самоубийц давно не отправляют. А если и отправляют, то только тех, у кого мозги с действительностью давно не дружат. Придешь, перекисью рану обработаем. У тебя в аптечке перекись есть? — Не знаю… — Ладно, Слав, я посмотрю сам. Подняв с пола ванной нож, Вячеслав положил его на полотенце. Включив и отрегулировав воду, гитарист привычно сел на пол. Шум воды за эти дни стал почти другом, с ним он не чувствовал себя одиноким. *** Андрей Голованов был удивлен тому, что дверь в Славкину квартиру была не заперта. Сердце ухнуло и ушло куда-то в пятки. Осторожно войдя в прихожую, он услышал возню в комнате. Не включая свет и спотыкаясь об обувь, Голованов направился на звук, застав своего тезку за уборкой квартиры. — А Славик где? — спросил Андрей вместо приветствия. — Моется, — ответил Молчанов – старший, тоже забыв какие-никакие, но правила приличия. С минуту стояла неловкая тишина. Два Андрея стояли лицом к лицу и с некоторым удивлением смотрели друг на друга. Андрей Голованов смущенно рассматривал известного писателя, при этом у него где-то на задворках назойливо копошилась мысль о том, что это еще и генерал-майор МВД, а тот, в свою очередь, смотрел на гитариста и просто радовался тому, что его сына не бросили в такой тяжелой ситуации. — Ой, — произнес, покраснев Голованов, — Андрей… — Алексеевич, — машинально подсказал Молчанов. — …Алексеевич, — послушно повторил гитарист, — простите, пожалуйста. Дверь в квартиру открыта была и я за Славу перепугался. — Вы знаете, Андрей, я рад, что у моего сына такие коллеги и друзья. Пойдемте на кухню, надеюсь, что-нибудь к чаю найдется. «Э-э-э, — подумал Андрей, направляясь на кухню вслед за отцом Славки, — что-то я в этом сомневаюсь, там же в холодильнике мышь давно повеселилась, а что уж говорить про сладкое». Но, словно назло сомнениям гитариста, на кухне нашлось печенье. Поставив на газ чайник, Андрей Алексеевич убрал со стола: бутылка из-под водки полетела в мусорное ведро, стакан и пустая тарелка были поставлены в раковину. — Наверное, я совсем плохой отец, — вздохнув, заговорил Молчанов – старший, — раз не всегда и не все знаю о сыне. Нет, я понимаю, что он уже взрослый… — и замолчал. Боль сына ударила под дых с непередаваемым садизмом. А уж в состоянии запоя он видел его вообще первый раз в жизни! — Вы знаете, мы хотели с его телефона позвонить, но… — замялся гитарист, — не знали, что сказать. Как-то говорить о таком… — повернув голову к окну, Андрей устремил взгляд на бледное небо, не было сил смотреть в глаза Славкиного отца. — Я понимаю… — Настю с дочкой не отсюда хоронили. Из Настиной квартирки. Наверное, никогда этого не забуду. А уж Славины стеклянные глаза… Вы не подумайте, он на похоронах трезвый был, просто свет белый был не мил. Это потом пошло-поехало. Ключи от машины Саша забрал еще на похоронах, а кошелек с деньгами и карточками позавчера Лешка унес. Ну, должен же этот запой когда-то закончиться! В наступившей тишине было слышно тяжелое дыхание Андрея Молчанова и шум холодильника. Голованов сглотнул ком, в глазах блестели слезы. — И чего такая тишина? — сначала из коридора послышались шаги, а потом на кухне появился Славка. Мокрый и бледный, он в эти мгновения был больше похож на гитариста, отдающего всего себя музыке и залу на сцене, чем час назад. Поздоровавшись с Андреем, он сел за стол. — Вы еще где-то печенье нашли, надо же. — Тебя ждем, — вымученно улыбнулся отец, — давай, сейчас чаю налью. — Не надо, — поморщился Вячеслав, — я не хочу. Андрюх, где мой телефон? — Так здесь на кухне где-то и был. Лешка его позавчера тут заряжал, — и в этот момент раздался звонок. Все вздрогнули и по привычке потянулись искать свои телефоны. — О, Кипелов! — вынув телефон из кармана джинс, Андрей пару секунд любовался фотографией начальства. А потом ответил. — Андрюш, скажи, что я приду сегодня. Часа через два. Свой телефон Славка обнаружил на подоконнике. Почти полностью разрядившийся, аппарат был лишен звука. Взяв его в руки, гитарист принялся изучать все входящие звонки. Больше всего звонков было от родителей. Стало стыдно. Он должен был позвонить им, а не пьянствовать. Да, больно и плохо, да, не знал, как и какими словами рассказать им, что случилось, но роднее и ближе родителей у него никого нет. — Ладно, Слав, ждем тебя. Вот твои ключи от квартиры. Остальное потом вернем. Быстро попрощавшись, Андрей Голованов ушел, вполне трезво рассудив, что отцу с сыном есть о чем поговорить без посторонних. — Папа,— проговорил Вячеслав, едва за Головановым закрылась дверь, — папа, прости… Если при Андрее Славка, хоть как-то сдерживался, стараясь показать, что он пришел в себя, что ему пусть немного, но лучше, только вот притворяться при отце не было смысла. Тот смотрел на него и не мог понять, слезы текут по лицу сына или с волос стекает вода. — Перестань, Слав, давай руку, перевяжу. Слава покорно протянул руку. Ровный, воспаленный рубец пересекал почти все запястье. — Ты знаешь, — заговорил гитарист, глядя в одну точку, — я пока в поезде ехал, еще на что-то надеялся, на что вот только? Я же ясно слышал, как мне сказали… что удар был в живот… и пока в больницу ехал… чего-то ждал. Но то, что я услышал от врача… от врача! — от воспоминаний Вячеслав начал задыхаться. Он снова почувствовал себя, как там, в больнице: натянутые до предела нервы, по которым резко ударили даже не медиатором, ударили ножом, обрывая их одним махом. Тогда пол уходил из-под ног, а сейчас глаза были полны слез, и бешено колотилось сердце. — Папа, скажи, разве можно так говорить? Можно? Разве можно говорить о том… что смерть… будет для ребенка самым лучшим?.. Закрыв лицо правой рукой, он пытался вытереть слезы, его трясло. — Слава, почти все врачи циники, — ответил мрачно отец, — особенно хирурги, они привыкли к смерти. — Я с этим врачом потом с час, наверное, разговаривал в ординаторской, — немного успокоившись, продолжил Славка, — врач старый уже, заведующий отделением, он присутствовал, как я понял с его слов, когда делали кесарево. Он же сам потом… после родов… делал операцию… Насте… но она… умерла… почти сразу. Я так понял, что он еще и детский травматолог или хирург… не знаю, как правильно… он Машу вместе с кучей детских врачей осматривал... Андрей с болью смотрел на сына. Он понимал, что ему нужно выговориться. Легче от этого Славке вряд ли станет, но хоть что-то. Свою боль и свои чувства Молчанов – старший пытался спрятать как можно дальше, но не получалось. — Примерно за час до того, как я приехал, Машу увезли в Филатовскую больницу. Уже там нам с Лешей сказали то же самое, что и этот врач… нет, другими словами, но… смысл тот же. Гитарист резко замолчал. Посмотрев на чистую повязку, он тяжело вздохнул. Вячеслав не помнил боли от острого лезвия ножа, он помнил только боль от слов. — Папа, папа, как я теперь буду без них. Как?! Ты знаешь, недели за две до случившегося Настя говорила мне: Слава, помирись с родителями, я для них чужой человек, они вправе любить меня или нет, но ты им сын! — уронив голову на руки, он разрыдался. — Я помню почти все до того момента, когда вошел в комнату, чтобы попрощаться… папа! В больнице мне не дали посмотреть на дочь, просто не пустили. Еще там, в хирургии какой-то гадостью обкололи, а она не подействовала… да, мне вызывали скорую за день до похорон, да, я потом пил, но в день похорон трезвый был! Вот уж никогда не думал, что сам могилу выкопаю… — Слава, — Андрей был в ужасе от истерики сына, — Слава, сейчас даже пьяницы могилы не копают, все делает похоронное бюро. — Но… — Врачи тебя просто обкололи успокоительным, а седативное нельзя мешать с водкой. Тебе приснился кошмар. — Думаешь? — Славка посмотрел на отца, по щекам которого медленно катились слезы. — Но я помню холод ямы… — Это просто сон, — повторил отец. — Папа, я единственный раз держал Машу на руках. В тот чертов день, когда их хоронили! Я… я сам хотел, чтобы моих девочек похоронили в одном гробу… Снова вспомнилось, как нервно задергалась Пушкина, когда речь вновь зашла о том, как хоронить мать и новорожденную дочь. Он хотел в одном гробу, Галина Кипелова слабо пыталась доказать, что так не нужно, что лучше девочку хоронить отдельно. Под конец Кипелов хлопнул по столу и сказал, что будет так, как хочет его гитарист. В те дни Славка часто вспоминал родителей, но за хлопотами и пьянством желание позвонить просто исчезало, он забывал о том, что хотел сделать. Обколотый успокоительным, Вячеслав в те мгновения испытывал одно - единственное чувство — боль от потери. Это сейчас, сидя на кухне рядом с отцом, он, то еле говорил, то переходил на крик, даже не пытаясь совладать со своими эмоциями. — Слав, — Андрей встал, погладив сына по голове, он прижал его к себе, — давай, поживи у нас. — Нет, папа. Может я и мазохист, но я должен научиться жить один, без Насти и дочки… понимаешь? Должен!