Байкеры. Ночной Ад

глава неотбечена, так что заранее спасибо за исправление ошибок ._. наскреб по сусекам вдохновения. возможно, вышло не так впечатляюще, как хотелось, но тем не менее ._. вступаем в эру развития событий :o спасибо, что еще со мной) :3 __________________________________________ POV Гокудера «Счет 10:4, идет девятый период, двое на базах, два аута. Не очень хороши дела у команды «Энджелс», в особенности ее представителя Кийоши Такуя. Вообще у него в этом сезоне средние результаты, так что ему не позавидуешь. После такого кошмарного года нетрудно потерять уверенность в своих силах. Но давай, Такуя-сан, задай жару…» – вдохновлено горланит диктор, пытаясь перекричать дикие вопли болельщиков, одни из которых возмущенно прикрикивают на проигрывающую команду, вторые же, восторженно вопят, так как «Драконы» сегодня в ударе и задают жару противникам. Охваченный всеобщим безумием, я нервно дергаюсь на месте, сжимая в руках дымящуюся сигарету и порой делаю затяжки, пытаясь не сорваться на крик со всеми остальными болельщиками, когда команда противников делает попытки вырваться вперед. – Ямамото вперед, – громко орет какой-то мужик, чуть ли не на ухо, и мне кажется, что перепонки не выдержат и вот-вот лопнут. Такеши несется по полю, пытаясь успеть завершить хоум-ран. Ему удается, после чего диктор хвалебными одами воспевает игрока под номером «80», расхваливают его игру этого сезона и оповещает о конечном проигрыше «Энджелс». Табло меняет счет на 11:4, а затем на экране мелькают поздравительные надписи и фейерверки. Крупным планом транслируют изображение с поля, отчетливо показывая звезду сегодняшней игры, да и судя по комментарием диктора вообще звезду сезона. Такеши вызывает гордость не только у радостной команды победителей, которая бежит к своему капитану, то есть к Ямамото, не только у всех болельщиков команды, но и у меня. Победитель, стоящий посреди игрового поля счастливо улыбается, но к команде не бежит, а глазами выискивает на трибуне меня. – Бейсбольный придурок, – улыбаюсь я и кратко машу ему рукой. Замечает, отвечая тем же. В следующую секунду я все же становлюсь глухим, так как кто-то скандирует кричалку команды «Драконов» в рупор именно мне на ухо. Издалека, сквозь толпу продирается какой-то злобный болельщик, дико матеря проигравшую команду и заодно поминая всеми лихими словами команду-сопреника. Похоже, ему не избежать замечательных тумаков за свои слова про «Драконов», так как в его сторону с сектора болельщиков «Драконов» направились пару громил с бейсбольными битами. Позже, к ним подтягиваются еще парочка, а остальная толпа зевак двигает в их направлении, чтобы либо посмотреть, либо помочь. Не желая участвовать в потасовке, я тихо сваливаю с трибуны. Команды разошлись выслушивать поздравления и порицания тренеров, диктор подводил итоги, а Такеши, заметив, как я спускаюсь с верхних ярусов стадиона, подбежал к ограде. – Сегодня ты местная звезда, – улыбаюсь я. – Поздравляю с победой, отличная игра! – крепко жму его руку, но ему, похоже, на это глубоко фиолетово. Восторженное и возбужденное выражение лица говорит само за себя. В карих глазах сияет счастье, то ли от победы, то ли от того, что я явился на его игру, то ли от всего вместе взятого. – Спасибо. Черт, Хаято я… – Ямамото Такеши, а ну быстро сюда! – грозно вопит в рупор тренер, перебивая его речь. – Встретимся через 30 минут возле трибун, – быстро говорит он, одаривая меня самой счастливой улыбкой, кратко целует в щечку и бежит к тренеру. Через тридцать, так через тридцать. Спешить мне некуда. К тому же, я так сильно соскучился за те три дня, которые Ямамото посвятил тренировке. Тренер жестоко их гонял, с утра до глубокой ночи, чтобы они сделали эту команду. Он умудрялся изредка убегать с тренировок, на пару минут, чтобы позвонить мне и спросить как я, что со мной произошло, и так далее по списку. В эти минуты я был искренне рад, ведь за время его отсутствия, я понял, что действительно сильно люблю его, и что пора бы, наконец, ему это сказать. Решение было принято вчера вечером, твердое, непоколебимое, точное. Но что-то сегодня утром вся уверенность исчезла. Точнее, она не исчезла, просто время говорить не совсем подходящее из-за всей этой суеты. Я уже твердо для себя все решил, поэтому осталось только выбрать подходящее время, когда мы будем с ним наедине, и никто не соизволит мешать. Тем временем, пока я прохлаждался на лавочке одного из секторов и смотрел на голубое небо, покрытое воздушными облаками, стадион потихоньку пустел, а очередная прикуренная сигарета догорала до конца. В последнее время я много не курил, а всего лишь портил сигареты, делая с каждой по одной затяжке, а то и вовсе, просто по привычке поджигал, но в итоге к ним и не притрагивался. Как-то не хотелось, не было боли, которую нужно было бы душить противным на вкус дымом, так что они просто тлели в моих руках. Сейчас, сидя тут, почти посредине опустевшего стадиона и глядя на быстро плывущие облака, я четко осознавал, что впервые в жизни все было безупречно хорошо. Со мной, с любимым, с другом. Каждый обрел свой кусочек счастья, которое он заслужил. Умиротворение и покой текли по венам, равномерно разнося по организму необычную легкость и праздность. Хотелось перевернуть мир верх ногами, свернуть горы, совершить подвиг, или просто забить на все это, утащить Ямамото к себе домой и крепко сжать его в объятиях, никогда из них не выпуская или же просто сидеть рядом с ним и ничего не делать. Даже просто молча. Верно, мне подошло бы даже это. – Ты опять куришь? – его рука ложится на мое плечо. – Нет, просто… – улыбаюсь я, целюсь истлевшей сигаретой в урну, и без труда попадаю в нее. – Ну что вы там, договорились о встрече? – он присаживается рядом, перелезая через скамью с другой стороны. – Да. Празднуем победу сегодня вечером в клубе. Ты же пойдешь со мной? – с улыбкой он раззадоривающее подталкивает мое плечо своим. – Если хочешь – пойду, – проделываю то же самое в ответ. – Конечно, хочу, – чувствую его губы на своей щеке, и все же бросает в дрожь даже от такого прикосновения, легкого, совершенно невинного. – Значит, я иду. Только нормально будет, если я затешусь в компанию бейсболистов? – смотрю в любимые янтарные глаза, озадаченно закусывая губу. – Да, все в порядке. Нам можно приглашать, кого мы захотим, – он накрывает мою ладонь своей. – Я так рад, что ты пришел, – звучит умиротворенно, счастливо, беспечно. В этом весь Такеши, неизменный оптимист и счастливчик. Хотя если вспомнить то, что он тогда страдал из-за меня, и те болезненные гримасы, когда у нас что-то не ладилось, то не такой уж он и оптимист. К тому же, его привычные глупые улыбки к лицу ему больше, нежели те гримасы. – Ты просил, я пришел. Все элементарно, – ворчу я, отводя взгляд. Не привык я к такому вниманию и нежностям. Немного раздражает, но, черт возьми, я тоже рад, что также раздражает до чертиков. Я как будто не в своей тарелке, но, в то же время, эта самая тарелка приписана мне судьбой, так что я мирюсь с ней, ибо она у меня навсегда. Я не намерен жаловаться, ведь искренне и сильно полюбил. За те три невыносимых дня я многое понял. Понял то, что нужно, устранил ненужные барьеры, а теперь так и хочется сказать, что я его люблю. То самое чувство, когда и хочется и колется, и время не подходящее. А язык будто свербит, желая поскорее развязаться и выплеснуть чувства в словесной форме, не в силах больше терпеть данную моральную нагрузку. – Хаято… – он приближает свое лицо ко мне, а одна рука властно ложится на бедро. Другая, свободная рука опирается на мое колено. – Я скучал… – выдыхает в мои губы, невесомо целуя. – Дурак, мы же на стадионе! – шиплю в поцелуй, но он, не слушая, продолжает. – И что? – поцелуй становится более настойчивым. – Ты не скучал по мне? – коварный соблазнительный шепот. Этот чертенок все пытается подстегнуть меня к действию. – Нас могут заметить, – отзываюсь я, вместе с остатками моего разума и совести, уже не замечая, как прерывисто целую его губы, периодически разрывая поцелуй. Быть застуканными как-то не хочется, но он вечно экстремалит, заставляя нас оказываться в таких ситуациях. – И что? – его язык проникает в мой рот, и я больше не могу сдержаться. Железный аргумент побеждает, ровно, как и то чувство. Все равно, что застукают, я скучал. Те пару дней были просто адскими, без него и его замашек, без постоянной улыбки на красивом лице, без необычных янтарных глаз, без мягких черных волос, переливающихся на солнце вороновым крылом. Он прижимает меня к себе крепче, жадно целуя, будто пытаясь съесть. Я не отступал, целуя так же, дразня и играясь с его языком, позволяя его рукам крепко обхватывать меня и ласкать мое тело. Так продолжалось бы нестирпимо долго, пока бы нас не застукали или бы пока он не изнасиловал меня на стадионе, или же все вместе взятое, но моим спасением стал зазвонивший телефон. – Стой! Стой, подожди минуту! – прикладываю палец к губам, останавливая его, и подымаюсь с лежачего положения на пятую точку. Когда он меня уложил, я даже заметить не успел, вот похотливый засранец. – Алло! – Привет, Хаято… – отзываются на том конце. Брат. Давно он мне не звонил, да собственно, почти никогда не звонил, а тут вот так внезапно. – Салют. Чего тебе? – явно же, что ему что-то нужно, но вот что? – Нам нужно встретиться. – Что? С какого? – ловлю обеспокоенный взгляд Ямамото, но рукой показываю, что все нормально. – Нужно поговорить, – все таким же спокойным тоном заявляет он. – По какому поводу? Мы же не общаемся, не забыл? – В пять тридцать, в «Momidji». Жду тебя там, – бесцеремонно заявляет он. – Совсем спятил? Я не хочу переться в тот ресторан на другую окраину города! – молча бросает трубку. – Черт! – чуть ли от злости не разбиваю телефон. Не было печали, черти накачали. – Кто это? – спрашивает Такеши. – Джи, – ловлю недоумевающий взгляд. – Брат, – поясняю я, ловя соболезнующий кивок. – Поедешь? – смотрит снизу вверх, устало развалившись на скамейке. – Придется… – ловлю его немного грустный, но в то же время, понимающий взгляд. – Я не долго, – ободряюще улыбаюсь, проводя рукой по его лицу. – Сколько у тебя еще времени? – Я успею еще тебя домой подкинуть, ты же вроде сегодня не на байке, да? – Угу. Устраивал тренировочную пробежку перед матчем, – пожимает плечами, и сжимает мою протянутую руку. Вздергиваю, помогая встать. – Так куда тебе, говоришь, ехать? – В «Momidji». – Так это же далеко, к тому же в противоположную от меня сторону, – возмущенно выдает он. – Езжай туда сразу, не делай крюк, – хмурится он. – Плевать. Подождет! – раздраженно выдаю я. – Вечно влезет и все испортит, а ведь такое хорошее настроение было, – усмехаюсь я. Такеши лишь неловко поправляет портфель на плече. – Но я лучше подольше проведу времени с тобой, – кратко целую его в щечку, когда, наконец, достигаем парковочной площадки и моей Hond-ы. – Но… – Возражения не принимаются, – ерошу черные волосы. Это даже как-то успокаивает. Если задуматься, он всегда дарил мне умиротворение и покой, за исключением испуга и смеха, при первой встрече. – Кстати, как твоя голова? – смеясь, спрашиваю я, ища в кармане жилетки ключ. – Ты о чем? – немного недоумевает он, а я показываю взглядом на его любимую биту, торчащую из портфеля. – Да ну тебя, – неловко краснея и смеясь, отмахивается он. – Не надо ну меня. Зато было весело и есть что вспомнить, – завязываю бандану с черепушками и надеваю солнцезащитные очки, гремя набедренной цепью усаживаюсь на байк. – Чего ждешь, бросай свои кости на заднее сидение, – сдвигаюсь ближе к рулю, освобождая ему место. Пока он садится, успеваю натянуть на себя перчатки без пальцев. Хитрец нежно обвивает руками за талию, прижимаясь грудью к спине и утыкаясь носом в плечо. Соблазнитель, однако. Чувствую, как мурашки ползут по коже. Невыносимо приятно. – Держись крепче, я опасно и быстро вожу, – поворачиваю ключ зажигания и завожу байк. Тут же слышится приятное рычание мотора. Ямамото лишь улыбается, касаясь губами шеи и крепче прижимается ко мне, заставляя почувствовать его тело, прижатое к моему. *** Доехал на окраину города я быстро. «Momidji», или в переводе «клен, осенние листья», оказался весьма приятным ресторанчиком. В интерьере преобладали красные, желтые, местами зеленые тона. По стенам вились искусственные растения, пестрящие то желтым, то красным. Освещение было под естественное. Тяжелые подвесные потолки, украшенные фотообоями с изображением неба, заставляли себя почувствовать жителем Райской Поднебесной империи. Роскошные столики и стулья, разбросанные хаотично по большому пространству вовсе не создавали хаос, а наоборот упорядочивали данное пространство, придавая ему шарм, и, как ни странно, гармонию. Прозрачные стеклянные ступеньки вели на второй этаж. Причем лестничных пролетов, ведущих на второй этаж, было два. Пространство между ними украшал фонтан, льющийся откуда-то с потолка и пропадая в искусственном водоеме, украшенном золотистой статуей лисы, затерявшейся в буйстве зеленых красок. Миновав все это распрекрасное зрелище, я оказался у длинной, протяжной барной стойки, тянущейся вдоль всей стены. Не дожидаясь ни минуты, я присел за нее, и подождал, пока бармен оторвется от очаровательной брюнетки, которая уже достаточно напилась и изливала ему душу о том, что у нее ничего в жизни не выходит. – Чего-нибудь желаете? – спросил он, поправляя полотенце на своем плече. – Какой-нибудь безалкогольный коктейль, я за рулем, – киваю ему я, и он удаляется за ингредиентами. Тем временем посматриваю на мобильный – пять сорок. Джи опаздывает уже на десять минут. Я планировал приехать позже него, поэтому и задержался с Такеши около дома, сюсюкая его, словно мелкого ребенка. Еще успел зайти и поздороваться с его отцом, потолкаться с Ямамото в узких японских коридорчиках, игриво топчась по его ногам и получая за шалости шлепки по попе. Затем я извалял его на татами, облапал, исцеловал, раздразнил и коварно свалил, оставляя беднягу со стояком и отдавая его либо во власть его собственных рук, либо во власть душа. Потом была долгая, нудная дорога по закоулкам и главным трассам. Даже ехал я неспешно, но моя пунктуальность оказалась кстати, как обычно, хоть сейчас я ей жертвовал как мог. Как оказалось, не вышло. Я прибыл сюда раньше его, будто встреча с ним – самое важное происшествие в моей жизни. Пока я набирал ответное сообщение Ямамото, который добродушно жаловался на мою коварную подлость, мне принесли коктейль. – Прошу, – бармен изящно подвинул большой стеклянный стакан с розоватой жидкостью, украшенной зонтиками и прочей фигней. На удивление, меня смутил лишь гребанный розовый цвет, который я по жизни не переваривал. – Сок лимонный, сироп клубничный, вода содовая, – пояснил он, глядя на мой раздраженный фейс. – Ага, – многословно выдаю я, расплачиваясь за коктейль и поворачиваясь на крутящемся высоком стуле, чтобы глянуть на входную дверь, отдаленно виднеющуюся с этого места. Со стороны двери шествовал мой брат собственной персоной. Начищенные до блеска туфли, черные-черные брюки, с четко выглаженными стрелками, темно-красная рубашка, под цвет его волос, может даже чуть темнее. В одной руке лежал пиджак от костюма. Джи, заметив меня, изящным движением стянул темные солнцезащитные очки и кивнул мне в сторону столика, сиротливо ютившегося в уголке, оплетенном теми же растениями и скрывающего этот столик от зала. Ничего не оставалось, как отправится следом за этим конспиратором. – Я рад, что ты пришел, – Джи элегантным движением разместил свой пиджак на спинке соседнего стула, и слегка ослабив душащий его черный галстук с бардовыми полосками, опустился на стул. – Присаживайся, – рукой он указал на стул напротив, и я послушно присел, ибо перечить ему себе дороже, и чем быстрее он скажет то, что ему нужно, тем быстрее я освобожусь. – Я не очень рад, знаешь ли, – отчеканил я, и отпил, наконец, свой коктейль. Не смотря на ингредиенты и цвет, он оказался весьма вкусным. – Жаркий июль выдался, не так ли? – спокойным тоном отметил он, снимая золотые запонки и подворачивая рукава рубахи. – Ближе к делу можно? – вскинув бровь, я заглянул в его глаза. – Ты всегда так груб и ведешь себя как невежа, будто вовсе не из интеллигентной семьи. Еще и взбунтоваться решил, записавшись в эти байкеры. Почти унижение для нашей семьи, – он говорил так же спокойно и беспристрастно, с поставленной дикцией и элегантностью, свойственной аристократам или любым другим владельцам королевских кровей. – Мне кажется, или это вовсе не твое дело, Джи? К тому же, я не виноват, что твой папочка гулял направо и налево, а теперь мне приходится нести ответственность за репутацию чуждой мне семьи. – Он так же и твой отец. Мы сводные братья, но все же, ты наша семья, каким бы ты ни был. – Ты позвал меня, чтобы прочесть нотации? – усмехаюсь я, пытаясь подавить нотки раздражения. Его мне из себя не вывести, но ему легко заставить меня бесится, из-за вспыльчивости моего характера. – Может, сбавишь обороты, и поговорим нормально? – слегка повысил тон Джи и с элегантностью, присущей ему, прикурил сигарету. Мой сводный брат был аристократичным и слегка чопорным красавчиком, элегантным, ухоженным, так называемым дорогим холеным мужчиной, от которого сходили с ума многие, в том числе и парни, но он, мечту свою лелея, захапал Джотто и остался с ним. Об этом мало кто знал, точнее, знал только я. Для остальных он был заядлым эгоистичным холостяком, который на ночь мог закадрить любую девушку. В принципе, кадрить ему не приходилось. Один взгляд девушки или парня на этого человека, властного, красивого и богатого, они тут же падали к его ногам. Когда-то с Джи мы ладили, но потом он отдалился, ухлестывая за братом Тсуны, и в итоге мы окончательно рассорились из-за той тупости, что сотворил пьяный Джотто с Тсуной, ибо он защищал своего возлюбленного, а я своего друга и любимого. И даже сейчас, когда прошло столько времени, когда я уже полюбил другого, все равно не могу простить Джи за то, что покрывал и выгораживал своего фаворита. – Я не могу с тобой спокойно говорить, бесишь! – шиплю я. – Братья встали между нами тогда и малость виновны в нашей ссоре, но и мы также виноваты, что ввязались в это… – Это уже не важно. Ты продолжаешь быть с ним, хоть и знаешь, что он тебе изменяет, и что он в целом последняя сволочь… – Попридержи язык! – глаза угрозливо сощурились, и Джи выдохнул сигаретный дым практически мне в лицо. – Сам начал. Скажи, ты знал, что он подстроил Мукуро? – я уставился на брата, но на лице не отобразилась ни одна эмоция. – Я узнал потом, когда он сбежал с клиники, – холодным голосом выдал Джи. – И почему же он скрыл это от тебя? – едким тоном спрашиваю его я. На этот раз его лицо становится хмурым, но не более чем на секунду. – Потому что это было не мое дело… Так, я хотел поговорить о другом. Ты перестал появляться дома, отец переживает, говорит, что ты не заглядываешь, не звонишь, и на звонки не отвечаешь. Я тяжело вздохнул. Как же это все порядком надоело. Надоело постоянное занудное лицо отца, сочувственно поджимающего губы и всегда говоря, что все будет хорошо. Не будет хорошо. Никогда. Или, по крайней мере, не в этой жизни с такой семейкой. Это нереально, когда у тебя есть злобная мачеха, ненавидящая тебя и желающая тебе поскорее сдохнуть, смотрящая в спину лютым волком, презирая за то, что ты когда-то осмелился родиться, за то, что живешь с ними, за то, что до сих пор дышишь. Она ненавидела меня до самой последней клеточки моего организма, но улыбалась в лицо милейшей улыбкой заботливой мамочки, при этом мысленно припоминая все грехи отца. Порой она срывалась и вымещала свою злость на животных, избивая ремнем беспомощного любимого домашнего питомца, а потом, плача, прижимала песика к себе. Семейная драма. Но почему-то в ней мне всегда было жалко собаку. Надоели так же братья и сестры. Сводные. Бьянки и Джи были из одного теста: гордые, смелые, стервозные и злые, как их мамаша. Втроем они были еще сильнее, хладнокровнее, хитрее и расчетливее. Не удивительно, что отец начал ходить налево, выискивая тепло и уют, а не ежовые рукавицы стервозной сучки, для которой истинными ценностями были богатство, нажива и мода. Да, я понимал отца. Когда он встретил мою мать, его заклинило. Редкостная красавица с пышными пепельными волосами, сияющими, выразительными зелеными глазами и, что самое важное, с противоположным характером его законной жены. Он влюбился и начал за ней бегать, добиваясь руки и сердца. Он был готов уйти из семьи, помани она пальцем. Но она отказывалась, даже будучи беременной. А всему виной была одна причина – ее неизлечимая болезнь, как часто твердили врачи. Но, тем не менее, она жила, не смотря ни на что. Мне было четырнадцать, когда она умерла. Оставшиеся года до моего восемнадцатого дня рождения я жил там, в том Аду, где, куда не ступи, находилась она, мать Бьянки и Джи, страшная лицемерная женщина с красивым лицом. – Эй, ты ответишь мне, Хаято? – усмехнувшись, спросил брат. – Я не буду туда приходить. Я не хочу видеть отца, – отчеканил я. Я не хочу в тот дом, с которым связаны мои не самые радужные воспоминания. Я также не хочу видеть его. Да, он любил мою маму, и вроде как меня, но я не любил его. Не любил за то, что он бросил ее потом по настоянию жены, и из-за статуса, что не появлялся, что просто присылал деньги, будто бы давал подачку, что не помог вылечить маму, по крайней мере, вовсе не пытался. Я не любил его. А после смерти мамы, когда он даже не явился на похороны, отделавшись одной подачкой и скопом охранников, я вообще возненавидел всю эту семейку Адамс. Тогда я просто остался один среди своры чужих, где более не было той, что любила меня больше жизни. Больше не было теплых чувств и людей, которые их бы заслуживали. Все умерло. Все ушло вместе с ней. И, наверное, поэтому я смог выжить там, хоть и хотелось сдаться. А потом внезапно перемкнуло: мамин труд, мамина любовь и забота были бы напрасны, если бы я сдался. И я стал жить ради нее, ради памяти о ней. Было трудно, но все же, я смог. Как и она… Я больше туда не вернусь, никогда не отвечу на звонки из прошлой жизни, не свяжусь с ними. – Не хочу. Пусть забудет обо мне так же, как и забыл о маме. – Хаято! Успокойся и поговори с ним. Он тебя любит… даже больше, чем нас, – эмоционально, что не свойственно для Джи. – С чего вдруг ты просишь за него? – чувствую, как бровь ползет вверх. Я удивлен. Джи всегда соперничал со мной, пытаясь привлечь внимание отца, а потом забил, когда поступил в старшую школу и увлекся покорением прекрасного пола. Затем был престижный университет, в которым он учился и продолжал совершенствовать свои навыки и, в итоге, полностью разочаровался в женщинах, ибо они оказались падки на него и без труда раздвигали перед ним ноги. Он еще тогда говорил со мной, высказывался, что ему нужна настоящая любовь, человек, которого он бы добивался несмотря ни на что и несказанно бы любил данное создание. В итоге, таковым оказался Джотто. Он встретил его на каких-то важных переговорах. Раньше его не интересовали парни, но тут что-то щелкнуло, и охота началась. – Прошу, значит надо. – Я же могу отказать? – риторический вопрос. – Нет, – тем не менее, отвечает он. – Я могу отказать, – упрямо настаиваю я, запивая свою реплику коктейлем. Розовая жидкость кажется мне вкусной, поэтому молча высасываю ее из стакана. – Хватит упрямиться, просто сделай это старику на радость. – Посмотрим, – допиваю коктейль и отставляю сосуд подальше от себя. – Это все, что ты хотел мне сказать? – Вроде того. – Что-то еще? – Ты так спешишь, что даже не поужинаешь с братом? – У меня есть еще парочка важных дел. – И каких же? – Тебе о них знать не обязательно! – Что-то ты темнишь, братец… – прищуривается он. – Мне кажется, или наши разговоры уже вовсе не имеют никаких смыслов? Особенно сегодняшний. Так что, пожалуй, на этом и закончим, – улыбаюсь ему я и встаю со своего места. Впрочем, покинуть зал мне не дает его рука на запястье. – Пусти, – смеряю его разозленным взглядом. Не люблю, когда меня касаются не те руки, не люблю, когда меня удерживают, если я не хочу. – Знаешь, ты прав на счет Джотто. Он снова что-то темнит. Меня в расчет он не взял, так что не могу сказать что это. Но постарайся быть осторожным и береги своих друзей. А еще лучше, собирай всех и вали из города, а лучше из страны. – Зачем ты мне это говоришь? – опешиваю я. Я был намного худшего мнения о Джи, но, как оказалось, я ошибся. – Мне сложно выбирать одну из сторон, так как по обе стороны баррикад мои дорогие и близкие. Он мне важен так же, как и ты. То, что я предупредил тебя, не значит, что я его предал, так как не знаю, что там творится. В общем, мною убиты два зайца. Ступай по своим делам, береги себя и навести отца. Спасибо за потраченное время, – Джи отпускает мою руку и смахивает пепел с сигары в изящную хрустальную пепельницу, играющую разноцветными бликами из-за освещения этой части навеса. – Спасибо, Джи, – киваю напоследок я и выхожу из навеса в открытый зал. Тут же посматриваю на экран телефона. Половина восьмого. Они собираются в ресторане, затем навеселе завалятся в клуб и будут зажигать до утра, празднуя свою победу. Скорее направляюсь к мотоциклу, на ходу приводя себя в порядок. Бандана, перчатки, очки не нужны, так как солнце уже спряталось за горизонт. Сумеречные улицы, еще немного светлые, но почти окутанные надвигающейся ночной тьмой были освещены яркими вывесками бутиков и других ресторанов, мерцающими надписями и отдаленными огнями города. Яркий свет так же лился из стеклянных витрин магазинов и кафе. Приготовленный ключ мгновенно попал в скважину, и мотор тут же зарычал. Главное, все так же быть пунктуальным и не опоздать, ведь мне снова заезжать за Такеши. * * * Разметочная полоса и огни мелькала перед глазами, ибо гнал я как можно быстрее. Опаздывать нехорошо, к тому же победителям, ведь выиграла команда благодаря Ямамото. После моего отъезда он решил принять душ и немного вздремнуть, так как впереди ждет целая ночь, ночь веселья, гуляний и жесткого японского саке. Тренер разрешил, а все обрадовались и в итоге дорвутся до выпивки. – Черт, что еще там, – возмущаюсь я, замечая впереди перекрытую дорогу. Фараоны, куча народу, мигалки, слепящие глаза то красным то синим. Кто-то активно о чем-то спорил, что-то доказывал, а столпившиеся в кучку люди о чем-то переговаривались. Останавливаюсь, так как один из фараонов активно жестикулирует подъехать к нему. Приходится приглушить мотор и пешком добраться до этого невысокого невзрачного юноши, минуя лужицы крови и обломки транспортного средства. – Прошу простить, но данная дорога перекрыта, Вам придется воспользоваться объездной дорогой. – Да я вижу, – буквально рычу. – Что тут произошло? – спрашиваю я, чуть поумерив свой пыл. Все же, я опаздываю к Ямамото, а если и в объезд, то это еще надолго затянется. – Авария. Предположительно два мотоциклиста устраивали гонки. Оба в тяжелом состоянии, так что выяснить не удалось пока, но ведется следствие. – Давно произошла авария? – Почти час назад, плюс минус некоторое время. – Мда, – вздыхаю я, и достаю телефон, чтобы позвонить Ямамото. Найдя нужный номер телефона, врубаю набор и слушаю нудные гудки. Абонент не отвечает, поэтому прохаживаюсь вперед, к толпе, которая стоит за сооруженной оградой и вижу, как на каталке везут парня, уже неспешно, так как он полностью накрыт с головой. Умер. Кто-то в толпе вздыхает, кто-то удивленно открывает рты. Обычная толпа зевак, впервые увидевшая смерть на дороге. Так всегда случается, если ты ездишь так, словно завтра не должно наступить. Жалко паренька, но гонять нужно с разумом. Нужно никогда не бояться снижать скорость. Это главное правило, даже для самых заядлых самоуверенных лихачей. Нам нельзя ездить быстрее, чем летает наш ангел-хранитель. Дохожу до края моста, ожидая, что он, наконец, ответит на мой звонок. Или все же эта соня еще спит? Последняя надежда на его сон пропадает, а сердце замирает, пропуская удар за ударом. В поле зрения попадает телефон, сиротливо расположившийся у бордюра и наигрывающий одну из моих любимых песен, установленных мной на звонок. А далее все происходит как в замедленной съемке. Я наклоняюсь, чтобы взять телефон, а на треснувшем экране вижу свою фотографию с подписью «Хаято ♥». Кажется, проходит вечность, прежде чем до меня доходит, что это телефон Ямамото, а значит… Значит второй, кто в тяжелом состоянии – Ямамото, если его не увезли таким же трупиком как и того парня. Со всей силы бросаюсь обратно к толпе, к ограде, к мигалкам, к машинам, оккупировавшим весь мост. Кто-то пытается меня остановить, но я сбиваю его с ног, толпа зевак расступается, что дает мне возможность перемахнуть через ограду и налететь на какого-то фараона. Плевать, пусть будут проблемы с законом потом, но я должен убедиться, что это не Ямамото. Я до последнего хочу верить, что это не он. Еще пару людишек сметаются с моего пути резкими толчками. Продолжаю бежать, выхватывая взглядом отрывки картин. За мной уже бегут фараоны, пытаясь задержать психопата-нарушителя, рванувшего за запрещенную ограду на место преступления. Но мне плевать, они не догонят, а я должен убедиться, что это не он. За те несколько минут, я успел помолить всех известных мне богов, прося, чтобы это был не Такеши. Меня сбивает какой-то коп, размерами метр на метр, которого я не смог спихнуть со своего пути. – Туда нельзя, – цепкой хваткой он пытается оттянуть меня. – Не хулигань и свали отсюда! – Послушай, – начинаю было я, но продолжать рваться вперед нет смысла. В проезжающей рядом каталке я вижу не кого иного, как Ямамото. Врачи спешат и суетятся, пытаясь на бегу ввести в руку какой-то препарат, кто-то держит кислородную подушку, кто-то отсчитывает пульс. Я слышу, как меня пробивает дрожь, это замечает и держащей меня полицейский, в руках которого я буквально обмяк от шока. Громко бьющееся сердце, казалось, подпрыгивает до горла, пытаясь вырваться наружу. Страх, паника, ужас, разбавленный болью и смешанный в утонченный садистический коктейль. – Эй, парень, – толстяк теребит меня, пытаясь привести в чувство. Но я в полном сознании, просто не могу пошевелиться. Но вскоре, кое-как заставив себя двигаться, я плетусь за каталкой, а может и не плетусь а бегу, так как вовсе не замечаю, что в течении нескольких коротких мгновений оказываюсь около машины скорой помощи. – Тебе сюда нельзя, – останавливает меня медбрат, указывая на противоположную сторону, заставляя удалиться. – Там мой друг… – поясняю я не своим голосом. – Что с ним? – ловлю сочувствующий взгляд и нервно закусываю губы. Меня трясет и, кажется, земля уходит из-под ног, но я пытаюсь собраться из последних сил. – У него тяжелое состояние, – едва слышу голос медика, глядя, как вздрагивает тело от электрошокера. – Разряд, мы его теряем, – доносится до меня издалека, и я делаю шаг вперед, но медбрат надавливает на грудь, заставляя остаться на месте. Белая подушка, окрашенная в алый, его лицо, такое же алое, местами с запекшей кровью, вздрагивающее вновь и вновь тело от повышающихся разрядов заряда электричества; сооруженная система, воткнутая в вены, разрезанные куски его любимой куртки, валяющейся на асфальте, в луже чьей-то крови, может его, может того паренька – все переливалось сине-красным, особенно красным. Все отдавало пронзительным воем сирен, врезающимся в сознание и заставлявшем сердце еще больше обливаться кровью, тонуть в боли возможной потери и вины. – Он будет жить? – не отрываю взгляд от Ямамото, скрывающегося в какой-то жгучей прозрачной пелене с белыми отблесками. Глаза слезятся, а дышать просто трудно, я не помню, как это делать и даже забываю порой вдыхать воздух, пропитанный запахом крови и горелых частей мотоцикла. – Надежда есть, но не большая, – говорит парень, после того, как слышит радостный возглас врача, что пульс наконец-то появился. – Но нужно еще провести операцию. У него закрытая черепно-мозговая, сломаны ребра, куча переломов… В общем, мы постараемся сделать все, что возможно, – утешающий шлепок по плечу. Вашу мать, он не умрет! Он не должен умереть! Чуть ли не врезаю этому парню, утешая себя мыслью о том, что он выживет и поправится. – Больница… какая? – едва спрашиваю я осевшим голосом от подкатившего к горлу кома. – Токийская центральная, – говорит парень и удаляется, помогать быстро грузить каталку с Ямамото. Врубается сирена, и скорая скрывается с виду, оставляя за собой разруху, помятые байки разрезанные куртки и лужицы крови. Пытаюсь быстро собраться и дойти до своего байка. Проходит не столь много времени, но мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем я добрался до мотоцикла. Пару секунд фобии своего железного коня, приправляемое жгучей болью в груди и рассеянностью растерянного шокированного разума, и трясущиеся руки касаются руля, дергая машину с места вслед за скорой, несущейся впереди. Я больше ничего не вижу, кроме мигающих огней скорой помощи, манящей сродни огням маяка. Я ничего не слышу, кроме сирены, режущей по ушам и вгрызающейся в память своим мерзким звуком. Я ничего не чувствую кроме изысканного коктейля из боли, страха и паники, приправленного шоком и липким ужасом. Впереди меня вечность, вечность за машиной скорой помощи, в которой находится мой любимый человек, которому я так и не смог сказать «люблю», и возможно, никогда больше не скажу. Слишком многое сейчас зависит от него и врачей. Машина мчит по трассе, пытаясь успеть в клинику, а я за ней, преследуя те тысячи миль одиночества, просачивающихся в каждую мою клеточку липким страхом за жизнь любимого человека. Поворот ручки газа лишь добавляет скорость этой погони, невидящие глаза ловят сияние огней сирены, словно это маяк веры, который приведет к желаемому. Какофония звуков, будто нашептывает известную байкерскую поговорку: «Хочешь быть ближе к Богу? Обгони меня!». Хочу. Хочу быть ближе к Богу, чтобы он спас его, чтобы сократил, наконец, эти проклятые тысячи миль одиночества, разменяв их на его жизнь, ведь сейчас я готов поверить во что угодно, и в кого угодно, лишь бы он выжил.