Байкеры. Ночной Ад

если вышло не айс, то прошу меня простить. я старался как мог, но на большее меня, увы, не хватило ._. кажись, я медленно сваливаю в УГ, и разучиваюсь писать НЦ. те, кто жаждут расправы над Кике, могут временно заглянуть в раздел примечание автора и насладиться его кончиной :0 __________ POV Фран Мое время тянулось слишком долго. Сколько я пробыл в этой пыточной, я уже не знал. Единственное, в чем я был твердо уверен, так это то, что Кике заглядывал ко мне несколько раз в день. Единственное чувство, которое я не утратил, было чувство боли, буквально парализующее тело. Сдавливающие цепи, какие-то уколы, заставляющие тело неметь и гореть, бесконечно вибрирующие в ягодицах вибраторы, страпоны и прочие расширители. Он издевался над моим телом как хотел. Мог отшлепать плетью, порезать кожу и посыпать раны солью, мог оставить на ночь включенный вибратор, батарейки которого не садились до утра. В такие ночи я просто не мог спать, вгрызаясь зубами в подушку и тихо подвывая от бесконечного возбуждения. Порой, я терял сознание, ибо терпеть это было нереально, а порой выдерживал все до утра, до того момента, когда приходил он и приступал к очередному извращению, пришедшему ему в голову. После того, как он вдоволь наиздевавшись, скидывал меня на кровать, я зажмуривался и все же молил этих проклятых богов, чтобы мои мучения кончились. Чтобы я скорее умер, откинулся или впал в какую-нибудь кому, чтобы больше не ощущать этого. Он имел меня ежедневно, пичкая наркотиками. Потом отводил в душ, сажая меня на цепь как псину, и велел ползти на четвереньках. Когда тело все же отказывало, то он сам относил меня в душ. С каждым новым днем, с каждым новым уколом, я ощущал свое тело все меньше и меньше. Конечности едва шевелились, немели, отказывали. Каждый раз, засыпая или отрубаясь, я думал, что это последний раз, но нет, я ошибался. Мои глаза открывались снова и снова, а двигаться становилось все труднее и труднее. В итоге, в последние дни я стал почти безжизненной куклой, которой легко управлять. Тело было обмякшим, но все, что с ним делали, я видел и ощущал. Я был будто в невесомости. Легкое тело и тяжелая голова. Она была будто чугунной, и порой, ничегошеньки не соображала. В такие моменты меня лишь оглушал чрезмерно звонкий звук цепей, ударяющихся о кафель, в то время как Кике вбивался в мое несопротивляющееся тело и страстно впивался в губы. Да, я не сопротивлялся, ибо смысла не было. Я не освобожусь от этих цепей, до крови растерших мои запястья, я не могу пошевелиться, ибо мое тело уже как бы и не мое, к тому же, я не справлюсь с Кике, который сильнее меня в несколько раз, не смогу открыть дверь и побежать. Я даже не уверен, что теперь могу вообще ходить, ибо ног я вообще не ощущал. Когда я пытался ими пошевелить, они невыносимо пекли изнутри, заставляя меня вскрикивать от боли и извиваться на кровати, тревожа очередной причендал в моих ягодицах. Со временем я вовсе слег. Каждое движение приносило мне жуткую боль почти на клеточном уровне. Я чувствовал, как во мне пульсировала каждая жилка, каждая мельчайшая клеточка, каждый сантиметр мышц и тканей органов. Я не мог назвать ни один орган, который бы не болел, но больше всего меня разрывала боль внизу. Боль вперемешку с возбуждением и дикой дрожью. Я судорожно глотал воздух, сминая руками простынь, и пытался выдержать очередную пытку. На эту ночь он мне не вводил ничего внутрь, поэтому я смог вырубиться прошлым вечером, и проспать до утра. Видимо, для сегодняшней пытки я был нужен более-менее в сознании. Чувствовал я себя немного лучше. Цепей на мне не было, а раздертые запястья были перебинтованы. Я уже не стану говорить о том, что голова соображала ясно, и тело не ломило так сильно. Неужели он сжалился или в нем проклюнулась совесть? Или, я о нем думаю слишком радужно, и это не более чем небольшой отдых перед очередным бдсм-марафоном? Скорее всего, последнее, ибо это больше похоже на моего босса. За все эти дни, не знаю, сколько их там прошло, я смирился. Смирился и почти забыл Его. Хотя, не столько забыл, сколько представлял его на месте Кике. Так было легче переносить все эти пытки. Порой, они даже приносили волны наслаждения, так как я представлял, что это Бел вбивается в мое тело, что это его губы скользят по моим, и его язык дразнит мой. В эти моменты я таял в блаженстве и забывал о боли. Кажется, я даже отвечал. Я знал, что Бел бы никогда не полюбил меня, и теперь я был еще более уверенным, что нам с ним не быть вместе, ведь у него был тот длинноволосый. Но в моменты наркотического кайфа я представлял именно его. Я закрывал глаза, чтобы не обманывать себя зрением, и просто рисовал на месте Кике его лицо с сумасшедшей улыбкой и пшеничными волосами, разбросанными в классическом беспорядке по голове. Иногда, открывая глаза, я вздрагивал, потому что отчетливо видел его лицо. Тогда я подолгу не отрывал слезящихся глаз от иллюзорного изображения, и боялся дышать, чтобы вдруг не нарушить наркотический мираж. Но звучные шлепки выводили разум из игр воображения, возвращая в реальность, к боли и к Кике. В целом, я всегда знал, что Бел не любил меня, да и никогда бы со мной не был, тогда почему бы и не представить его сейчас здесь? Не будь я пленником, не будь Кике такой мразью, я бы вернулся к нему и стал бы его подстилкой добровольно, и каждый раз, раздвигая свои ноги перед ним, представлял бы только Бела. Это было бы моей самой сокровенной тайной и самой идеальной ложью. Чего я, собственно, хотел, я не знал. Уже не знал, да и не было смысла знать. В сложившейся ситуации я уже не мечтал о спасении, так как его ждать было неоткуда. Вся моя жизнь была как хрупкий замок из песка, небрежно построенный вблизи океана. Я мнил, что буду стоять там вечно, как новоиспеченный шедевр, но тут же разрушился, как только сильная волна подмыла основу. Чего хотел я, житель дна, лишенный всего еще будучи маленьким ребенком? От чего я сейчас пытался вообразить на месте своего мучителя того, кого полюбил впервые за все свои нелегкие восемнадцать лет? Тело все еще расслаблялось, а я медленно погружался в сон, продолжая мысленно задаваться одними и теми же вопросами, ответы на которые, мне, похоже, никогда не суждено найти. *** Очнулся я уже спустя некоторое время. По щекам меня бил ни кто иной, как Кике. Я поежился и открыл глаза. – Фран, ты такая соня, проспал четыре дня... – усмехнулся он. Кике продолжал еще что-то говорить, пока я осматривался. Обнаружил я себя в вертикальном положении, временно прикованный к кресту. Ноги так же были скованы цепями, и они уводили куда-то, видимо, позже меня подвесят как-то по-другому. На теле было изысканное искусство шибари, а жесткая веревка натирала кожу. Перед носом, да и собственно еще чуть дальше, приблизительно на метр, свисали всякие цепи и веревки, увенчанные карабинами. Похоже, он все-таки дал мне некоторое время оправиться перед очередным марафоном. Боже… – Хей, ты еще в полной мере успеешь насладиться своим положением… – он надавил большим пальцем на горло, заставляя меня судорожно открыть рот. – Я скучал по тебе, а ты мирно посапывал в кроватке, – усмехнувшись, он разместил ладонь на горле, вжимая меня в стену, и впился в губы, перед этим настоятельно порекомендовав отвечать на поцелуй. Я повиновался, ведь за свое повиновение я получал бонусы - лишение боли. Его язык скользнул в мой рот, пытаясь сразу проникнуть глубже. Когда он коснулся моего языка, я все же отпрянул от него, резко дернувшись назад и ударившись головой о стену. Он, усмехнувшись, продолжил, крепче вдавив меня в стену, и сплел наши языки. Вырваться не предоставлялось возможности, поэтому я ответил. Он целовал меня протяжно, долго, пробегал руками по моему телу, прижимался, прикусывал губы, и все чаще сжимал мое горло, мешая дышать и всовывая свой язык почти в глотку. В легких вскоре запекло, так как он продолжал напористо целовать и не давал ни единого шанса мне вдохнуть. Сжатое горло першило, а из глаз брызнули слезы. Сжав руки в кулаки, я пытался совладать с собой. Умирать, как и всему живому, мне не хотелось, и я бы отпихнул его, будь мои руки свободны, но я был весь связан, так что шевелиться мне не приходилось. Я слабо трепыхался в его руках, следуя инстинктам самосохранения, но где-то в глубине души я искренне молился, чтобы Кике не отстранялся от губ, позволив, наконец-то умереть. Но мои мольбы как всегда были напрасны. Он вскоре отстранился, а я принялся судорожно дышать, спеша поглотить как можно больше воздуха. Слезы лились с глаз, а я хрипло дышал, хватая ртом нужный мне кислород. – Боже, так слабо… – он вздернул меня за подбородок и скользнул длинными пальцами по лицу, стирая слезы, скатывающиеся по щекам. Я молчал. Слабо? Может быть, отличной дыхалкой я никогда не отличался. Легкие пекли, наконец, снова получая воздух. Я все смотрел затуманенными от слез глазами на его ухмылку, и пытался найти в нем хоть что-то человеческое. Но нет, этого не было. Передо мной был самый настоящий изверг и садист, в оправдании этот недочеловек вовсе не нуждался. В этой стихии он чувствовал себя как рыба в воде. – Знаешь, что мы сейчас попробуем? – спросил он у меня, и, не дожидаясь моего ответа, вытянул из кармана шесть шприцов. Завидев их, я дернулся. Что он опять задумал, что за уколы? Какой наркотик на этот раз? – Этот наркотик изобрел Бьякуран-сан. И мы его попробуем сейчас с тобой, – усмехнувшись, он снял защитную крышку с одного шприца, оголяя не длинную, а короткую иголку. Он подошел ближе, а я инстинктивно прижался к стене, к которой был прикован. Одна из его рук легла на грудь, и он сжал пальцами сосок. «О боже! Нет! Нет!» – мысленно завопил я, с неимоверным ужасом глядя на иголку, которую он поднес к моему соску. Постаравшись дернуться, я заценил то, насколько крепко был привязан. В следующую секунду иголка безжалостно вошла в сосок, и я тихо замычал, сцепляя зубы. Было не так больно, насколько я представлял, но что это за наркотик, который нужно вводить в соски? Я сжимал зубы, ощущая как жидкость, некогда трепыхавшаяся в шприце, вливается в грудь. Выдавив полный шприц до конца, он выкинул его куда-то в угол, и достал второй. Второй мой сосок постигла та же участь, что и первый. Увидев мой испуганный взгляд, он громко рассмеялся, и, достав третий шприц, провел рукой по паху, прихватывая мой член. – Пожалуйста, не… – Надо! – перебил он мою просьбу, и ввел иголку несколько раз вдоль ствола, впрыскивая миллилитры наркотиков в него. Последующие иголки пришлись на яички и анус, где я так же испытал пару нещадных уколов иглой. – Целовать я тебя больше не буду, так что, пожалуй… – выудив из кармана белого лабораторного халата кляп, он бесцеремонно впихнул в рот шарик, тут же застегнув замок кляпа. – Просить ты больше не сможешь, да и не нужно, – одарив меня своей фирменной улыбкой, он сжал мои соски, вырывая глухое мычание. На несколько секунд в глазах потемнело, а кровь в жилах нещадно быстро запульсировала. Он что-то делал, похоже меняя мое положение на горизонтальное. Вскоре, когда я снова мог видеть, избавившись от темноты в глазах, я висел на цепях и веревках в горизонтальном положении с широко разведенными ногами. Кровь сумасшедше гоняла по венам, отдавая громкой пульсацией по всему телу. Уколотые места пекли и горели, отдавая точечным холодком, ноя от желания, чтобы к ним прикоснулись, и не просто поласкали, а грубо и жестко облапали. Вскоре, ощущения расплылись по телу, заставляя все изнутри сгорать, будто от пожара. Нет, я не пылал огнем, но ощущение было такое, словно я сгорал заживо, но не от пламени, а от болезненного возбуждения. Наркотик все действовал, разносясь по крови, заставляя все тело нестерпимо пылать и ныть, жаждать грубых прикосновений и ласк. Вообще, сейчас я даже излился бы в экстазе, если бы мое тело разрубили живьем на несколько частей. Но вместо этого я услышал издали звенящий восторженный голос бывшего босса, который что-то там говорил насчет моего сильного возбуждения. Вскоре, я почувствовал, как на плоти щелкнуло холодное железо, которое не позволит мне кончить, когда я захочу. Затем, что-то скользнуло между ягодиц, и можно было ощутить, как в меня постепенно, один за одним, начали вводить анальные шарики. Сжав цепь пальцами и сцепив зубы, я глухо простонал. Нестерпимая боль не влияла на его действия, наоборот, от этого наркотика она отступила. Мое тело напряглось от пульсирующего внутри странного чувства, и я уже не мог в полной мере контролировать себя. Последний, самый большой шарик едва проник внутрь, хотя его ввели не без усилия. – Надо же, этот наркотик на тебя положительно влияет, – улыбнувшись, Кике прихватил со стены многохвостку и звучно огрел меня ею по спине. Я дернулся и простонал от боли, все же в спину наркотик мне не вводили, и это было единственное место, которое не горело до удара. Но теперь и оно отдалось всеобщей атмосфере тела. Тонкие полосы многохвостки еще не раз попадали на кожу спины, оставляя на ней багровые следы. Пару раз я даже слышал, что Кике говорит что-то о крови. Потом, удары перешли на ягодицы, вырывая у меня откровенные стоны наслаждения в кляп. Было больно, но, в то же время, тело предательски благоговейно прогибалось, а из глотки слышались довольные стоны. Я судорожно вплетал пальцы в звенья цепей, сдерживая удар за ударом, который с каждым разом становился сильнее и сильнее, стоны от которых становились все громче и громче. Я не мог совладать с телом, по которому прокатывались волны эйфории от тех садистких ударов. – Черт, я испортил твою отменную белую кожу на ягодицах, – хмыкнул Кике. – На них теперь столько шрамов, – я едва приподнял голову, чтобы увидеть хоть что-нибудь, но лицезрел довольнейшую улыбку, а затем он пару раз звучно отхлестал меня своими руками, добавляя к уже существующим шрамам от плети, алые отпечатки своих рук. Теперь ягодицы горели в два раза сильнее. Огонь разливался как и изнутри, так и по коже. Дико пекло, и мне неимоверно хотелось сорваться с цепей и, найдя нож, отсечь каждый кусочек своего тела, полыхавший этим возбуждающим и пробирающим до костей огнем. – Теперь, попробуем это, – боковым зрением я заметил, как мелькнуло что-то светящееся. Что это было, я понятия не имел, но вскоре в полной мере ощутил. Что-то горячее и жгучее начало капать на кожу груди, прожигая и расплываясь по ней. Впрочем, капнувшее, довольно быстро застывало и стягивало кожу. Капли обильно поливали грудь, соски, жгли кожу и засыхали, а их заменяли все новые и новые, которые потянулись к животу, обрисовывая веревки, которыми я был связан. Я несдержанно вскрикнул, когда раскаленный воск начал безудержно капать в пупок. Дальнейшее болезненное мычание было заглушено кляпом, а Кике, тем не менее, продолжил. Жидкий горячий воск капал на кожу внизу живота, постепенно стекая на пах и застывая белыми подтеками на моем теле. Пытка продолжалась до тех пор, пока ему не надоело услаждать свой слух моим мычанием. – Хохоу, ты так смело выдержал все это, что мне хочется добавить… – с восторгом лепечет он. В голосе скользят нотки возбуждения, и местами утяжеленное дыхание. Неужели истязая меня, он получает такое животное удовольствие? – Тогда попробуем еще и это, – он отходит, а через некоторые минуты снова приближается с какими-то проводами. Мысленно стону – мне еще и тока не хватало, для полного счастья! Начинаю извиваться, но шибари и цепи отличная помеха, как и наркотик, заставляющий мое тело не слушаться и желать еще больше истязаний и пыток. Кике без проблем цепляет железные прищепки, сдавливающие мои соски мертвой хваткой, и сильно бьет по ягодицам, чтобы я не рыпался. Он на секунду исчезает из поля зрения, а грудь прошибает легкий разряд тока. Я дергаюсь, хрипло и сдавленно повизгивая в кляп. Я бы жутко кричал, если бы не он. Кике спокойно обходит мое подвешенное тело, поглаживая его руками и наслаждаясь тем, как кожа в момент становится гусиной, ведь тело предательски реагирует на его прикосновения, требуя ласки и ноя от вожделения. В таком состоянии, не напичканный наркотиками, я был с Белом. Именно его прикосновения так безумно на меня влияли. Я тихо застонал, прикрывая глаза и погружаясь в иллюзию, которая таки пробивалась в мое сознания. Опять та самая наркотическая эйфория близости с Белом, опять его ощущение, опять погружение в наши самые лучшие и жаркие ночи. Босс неспешно вытягивает из меня введенные ранее анальные шарики. Прогнувшись, насколько можно в спине, я сладострастно стону. Немного помедлив, он резко врывается в меня, входя до упора. Руки крепко сжимают бедра, а ногти грубо впиваются в кожу. Теперь, не сдерживаясь, он начинает вбиваться в мое тело, с каждым толчком все резче и грубее. Стоит ли говорить, что его большой член буквально разрывает меня изнутри, но чем больнее он имеет меня, тем сильнее мое возбуждение. Проклятый наркотик! Он насаживает на себя, проникая глубоко внутрь, его рука скользит по телу, соскребая ногтями застывший воск и царапая кожу, вторая придерживает за бедра, чтобы удобнее было с остервенением вбиваться в мое тело. А сил он не щадил, как и меня. Резкие и рваные толчки чередовались с грубыми и глубокими. Он изгибал меня, как хотел, непрерывно врываясь в мое тело, в то время как железные прищепки проводили неслабые разряды тока. Тут он тоже не поскупился, так что я сжимал в руках цепи, и глухо вопил в кляп, срывая голос. Я впивался зубами в треклятый шарик, когда он вставлял чуть ли не по самые гланды, когда очередным грубым и резким толчком вновь вталкивался в мое тело, почти полностью выходя. Тело разрывало жаром, возбуждением и болью. Снова болела каждая клеточка, снова саднила кожа, и дико билось сердце, норовя сломать ребра изнутри, звучно отбивая чечетку в ушах и в конечностях. Было невыносимо, и я почти задыхался, чувствуя как его большой член трется о стенки ягодиц, а головка входит до упора, заставляя тело дрожать от ощущения близкого конца. Но кончить без его позволения я не мог, поэтому стоящая колом плоть, закованная в какую-то железку, так же ныла, разнося болезненные ощущения внизу живота. Я не знаю, сколько это продолжалось еще, так как умудрился потерять сознание посередине процесса, но когда я снова очнулся, он с тихим рыком излился в меня. На лицо капнула алая капля, сорвавшаяся с цепей, в которых были закованы мои руки. «Кажется, я опять растер запястье до крови», – меланхолично подумалось мне, и я снова закрыл глаза, игнорируя стекающие слюни с уголков губ. После нескольких таких раз мне уже было настолько все равно, что я смирился. Такое было почти ежедневно и единственным исключением были те самые четыре дня, во время которых я благополучно провалялся в отключке. Самые счастливые четыре дня, которые я провел в своих грезах с Белом, от которого так и не смог отказаться. Бел… Мой любимый семпай… К мокрым дорожкам из слюны, добавились еще пару. Я не сдержался-таки, заплакав. Горячие слезы стекли по вискам, прячась где-то в волосах. Хорошо, что голова моя свисала так, я бы не хотел, чтобы Кике видел, как я плачу. Я бы не хотел… Тело продолжало гореть, а он продолжал снова и снова меня иметь, только уже скинул с моих окровавленных сосков железные прищепки с током. Чувствительной сейчас кожей я ощущал, как струится кровь по телу, оставляя за собой кровавые подтеки. На лицо так же изредка капала моя кровь, стекавшая с железных оков. Он притягивал меня к себе, грубо трахая, изредка кусая и царапая. Тело все пылало и пылало, сгорая, словно в огне и тая от возбуждения, но вскоре я уже не чувствовал и этого, ведь полностью отключился от этой реальности, и отдавался воспоминаниям. Пусть Кике имеет мое тело, пусть подавится им, но единственное, что он не отберет – мою душу и память, мою любовь. Ни он, ни Бел, не отнимут у меня те моменты, ради которых действительно стоило жить. Я просто закрыл глаза, стараясь выдержать нестерпимую боль, и крепко сжал руками цепи. Я ушел от реальности, и вот, коридор его особняка. Я бегу по нему, крепко сжимая те самые кожаные штаны, которыми увлекшись, отшлепал Бела, чем привел его в какое-то игривое негодование. Тихое шишиканье за спиной и мой веселый смех. Вот я добежал до лестницы, и нечаянно переципившись через них, едва ли не свалился, если бы не он. А далее он крепко обнял, впиваясь в губы. Я не сопротивлялся, отдаваясь любимым рукам. Мы играли. Он думал, что жестоко меня насилует, а я отдавался, просто подыгрывая… Не досмотрев картину из прошлого, я резко разжал руки, выпуская цепи из крепкой хватки, и бессознательно повис на цепях, погрузившись в полную кромешную тьму. Им не отнять…