Ангел для героя

      Нет, в тот момент ему вовсе не казалось, что повод дурацкий. Если честно, тогда он вообще обо всём забыл.       Ну, как мог капитан поступить подобным образом?       Атос, конечно, опоздал. Невзирая на лекарство незнакомки, идти скорым шагом было трудно и больно. Он несколько раз останавливался, пережидая приступы дурноты. К тому же день выдался чертовски жаркий. Ему казалось, что будь хоть немного прохладнее, он чувствовал бы себя не таким варёным. И вот - опоздал. Гроза уже пронеслась. Потому что капитан был красный, Арамис – бледный и кусал губу. А Портос сжимал кулаки в бессильном молчании. Не будешь же драться с капитаном, в самом деле?       Почему господин де Тревиль не пощадил гордость Портоса, ведь знает же, что ничего больше у него нет? А Арамис – он вовсе не кроткий юноша-семинарист, каким хочет казаться. Он же пылок до исступления, до отчаянных, безоглядных глупостей. Его нельзя доводить до такого состояния, никак нельзя. И к тому же, что бы они ни заслужили, предназначалось оно ТРОИМ. А вылилось на головы двоих.       Ну, и самое скверное, что капитан решил это сделать при свидетелях. В углу жался какой-то юнец провинциального вида. И этот факт просто взбеленил Атоса. За что? Этот щуплый скуластый гасконец, наверняка, пришёл просить места в полку. И не исключено, что место будет ему предоставлено. Вчера ночью мушкетёры потеряли двух человек. Неужели господин де Тревиль не понимает последствий? Ведь видно, как этот паренёк всей душой жаждет мушкетёрского плаща. И после того, что здесь услышал - что он станет думать о своих товарищах?       Впрочем, всё это пронеслось в голове Атоса на уровне полуосознанных впечатлений, а не мыслей. И было прервано вспышкой боли в плече, когда господин де Тревиль вздумал пожать ему руку.       Нет! Не сейчас! Не при свидетелях…       Его мольбы не были услышаны. Внезапно стало темно и душно. А когда к нему вернулась способность воспринимать окружающее, он обнаружил себя на кушетке в комнате смежной с кабинетом капитана. И под присмотром личного врача господина де Тревиля. Больше никого рядом не было, слава богу. Уже то, что он упал в обморок, словно девица, - само по себе скверно. Да ещё на глазах у сопляка. Будущего сослуживца, чёрт подери!       Лекарь ругательски ругал того, кто накладывал повязку, утверждая, что всё сделано неправильно. У Атоса было подозрение, что повязка – дело рук Арамиса и Гримо, но он не собирался осуждать ни того, ни другого. В конце концов, не так уж плохо они поработали, если он всё ещё жив.       Хотя, если уж быть справедливым, после того, как над раной потрудился личный врач капитана, стало значительно легче. Настолько, что Атос решил вернуться домой, не дожидаясь друзей, которые собирались его сопровождать. Лекарь сказал им, что раненый должен отдохнуть пару часов, так что Портос и Арамис разошлись по своим делам. Мушкетёр решил, что не стоит добавлять им неудобств. Боль уменьшилась, дурнота отступила. К тому же, мог вернуться капитан, а смотреть ему в глаза после сегодняшнего – удовольствие ещё то! Поэтому, невзирая на протесты лекаря, он встал, накинул плащ и вышел на лестницу. И едва не был сбит с ног в то же самое мгновение.       Случись это ранее, не избежать бы Атосу глубокого обморока. Теперь же он взвыл от боли, но сохранил способность видеть, слышать и чувствовать. То, что он увидел, услышал и почувствовал, повергло его в ярость. Оказывается, налетел на него давешний гасконский мальчишка. Почти сшиб (мушкетёр едва удержался на верхней площадке), что-то неразборчиво буркнул и устремился вниз по ступенькам. Гнев полыхнул в Атосе с такой силой, что он едва удержался, чтобы не наброситься на щенка тут же. Вот оно! Теперь каждый провинциальный сосунок будет считать себя вправе с пренебрежением относиться к ним. И только на том основании, что видел их слабость. Нет, чёрт возьми!       Атос шагнул и поймал мальчишку за перевязь, устояв перед соблазном тряхнуть изо всех сил. Гасконец обернулся, явив скуластую физиономию, на которой были написаны чертовски опасные вещи: насмешливый ум и способность мгновенно давать оценку происходящему. Было в нём что-то от Арамиса – это выражение тёмных глаз, явственно говорившее, что их обладатель себе на уме. И всё это сдобрено провинциальной неотёсанностью и изрядной долей наглости. Которую ещё никто не потрудился выбить. - …я сделал это нечаянно, и, сделав это нечаянно, я сказал: «Простите меня!». По-моему, этого достаточно. - Сударь, вы невежа. Сразу видно, что вы приехали издалека.       Чёрт, вот об этом не стоило говорить. Какая разница, откуда он прибыл? Если всё дело в том, что он может разглядеть тебя насквозь, как только даст себе труд приглядеться.       Атос поймал себя на том, что злится оттого, что такой вот щенок, наверняка наделённый вдобавок ещё и острым языком, может устроить кучу неприятностей тому, кого не полюбит. Нет, надо это пресечь! Раз и навсегда.       Тем более что мальчишка вовсе не испугался. Ну, ещё бы! Кто станет бояться тех, кого капитан мало что розгами не порол? - Хоть я приехал издалека, но не вам учить меня хорошим манерам, предупреждаю вас. - Кто знает!       Вот. Вызов сделан, остались детали. Он заполучил свою дуэль по дурацкому поводу. Которая почему-то очень важна, если верить словам маленькой незнакомки.       Полдень приближался. Удушливая жара делалась всё нестерпимее. Кажется, к вечеру опять будет гроза. Хотя он имеет все шансы её не увидеть. Всё же столкновение с мальчишкой не прошло для Атоса даром. Растревоженное плечо снова начало ныть и, кажется, кровоточило. Были основания думать, что для него все неприятности закончатся сегодня раз и навсегда. И эта мысль даже не печалила.       Он устал. Устал от дурноты и боли. Устал от бессмыслицы и презрения к самому себе. От того, что сам не понимает, кем становится. От горечи, затопившей душу. Это только казалось, что так просто стать другим. Есть вещи, которые не изменишь, как ни старайся. И если в глубине души ты привязчивый, впечатлительный дурень, от одиночества ты тоже смертельно устанешь. Странно, у него же есть Портос и Арамис. Почему он чувствует себя одиноким? Или всё дело в том, что он сам оградил себя слишком прочной стеной, и они отступились, уважая его автономию? Кто решится проникнуть за эту стену с той же бесцеремонностью, как девочка из далёкого будущего? Кому это надо вообще?       При мысли о странном знакомстве он едва не пожал плечами. Что же это за человечек, который его любит непонятно за что? Право, что-то щенячье есть в привязанности ребёнка. Когда вот так тебе смотрят в глаза и верят, что ты лучше, чем сам о себе думаешь. Понять, с чего бы это, он теперь едва ли успеет. Ну, разве что гасконский кадет даже не подозревает, за какой конец держат шпагу. А это сомнительно.       Чёрт, а если и так - тогда всё ещё печальнее! Тот мальчишка – он тоже чей-то сын. И по нему кто-то горько заплачет, когда его походя убьет мушкетёр, озлобленный на весь свет. Пусть даже мальчишка противный и дерзкий, его всё равно мама любит. По Арману бы плакали. Хорошо, что родители не успели увидеть, во что он превратился.       Кстати, а с чего он взял, что мальчишка противный? Торопыга безголовый, ну так все они в этом возрасте таковы. Помнится, самого Армана привычка перемещаться с большой скоростью не раз ввергала в неприятности. Как-то он даже ухитрился обрушить шкаф в дядюшкином замке. Правда, тогда он был значительно моложе. Нет, но как он это сделал? До сих пор загадка. Дядя утешал его, говорил, что просто половица подгнила, но Арман был безутешен - руины шкафа до неузнаваемости изувечили «Сравнительные жизнеописания» Плутарха.       С чего он начал вспоминать собственные детские глупости? Почему его вообще в последнее время тянет на подобные воспоминания? Того ясноглазого парнишку он собственноручно похоронил на дне души, и воскресение невозможно ни при каких обстоятельствах. Или он похоронил его заживо?       Времени до дуэли оставалось всего ничего. Только зайти домой, оставить кошелёк и послать Гримо за друзьями. Всё это Атос проделал прямо с порога, чтобы не поддаться манящему виду постели. Два жеста, три слова, большего не потребуется. К великому удовольствию Атоса, Гримо был от природы не очень разговорчив, а хозяин, во всём стремившийся к совершенству, совсем запретил ему разговаривать. Он нуждался в лакее, а никак не в собеседнике. Гримо ему подходил по всем статьям. К тому же, у парня было ещё одно замечательное качество – просто нечеловеческая честность. За которую он снискал репутацию недотёпы в том трактире, где Атос его нанял. И за это качество многое можно было ему простить, скажем, привычку витать в облаках и не реагировать на знаки. Ну, где ещё найдёшь такого чудака, который согласится тебя терпеть, не запуская руку в твой карман?       Отправляясь на дуэль, Атос всегда оставлял кошелёк дома. Из практических соображений. Рыцарские времена, увы, миновали, взамен у дуэлянтов образовалась мерзкая привычка обшаривать карманы убитых. Пусть Атос никогда этого не делал, мысль о том, чтобы самому стать объектом чьего-то промысла, тоже претила. К тому же, будет, на что его похоронить в случае чего. И Гримо хватит на первое время, пока он не подыщет нового хозяина. Господину без лакея неудобно, но лакею без господина попросту голодно. Это плут Мушкетон долго без работы не останется, на Гримо в этом смысле надежды никакой. Кажется, этот олух сотворён именно для него, Атоса. Ему трудно придётся, если что…       К монастырю Дешо он прибыл без четверти двенадцать. Время сожалеть о неудавшейся жизни ещё было, но это занятие уже успело порядком наскучить. Атос сел на камни, сложенные под стеной для ремонта, и принялся терпеливо ждать. Часы пробили полдень, никто не явился. Вероятно, друзья просто отсутствовали, когда Гримо передавал его приглашение (Болван, надо было посылать к господину де Тревилю, ведь они собирались туда – сопровождать его). Так что надежда на появление секундантов ничтожно мала. Впрочем, зачем ему секунданты? Провинциал наверняка явится без них. А этот призыв – не более чем дань слабости. Если его сейчас убьют, неплохо было бы успеть проститься.       Да нет, какое к дьяволу «убьют»? Девочка-ангел сказала, что ему предстоит написать мемуары. А это предполагает не только определённый досуг, но и некоторую временную протяжённость. Выходит, убийцей будет он.       Послышался быстро приближающийся топот. Гасконец летел к месту дуэли на изрядной скорости, не желая опаздывать. Трижды дурень! В такую-то жару. Вместо того чтобы беречь силы и дыхание. Увидав противника, мальчишка резко сбавил ход и приблизился шагом, который сам он, вероятно, считал приличествующим моменту. Свой берет он успел сменить на широкополую шляпу, которую не очень ловко прижимал к груди.       Господи, ну совсем ребёнок! Щенок, восторженный и нескладный.       То ли гасконец успел набегаться, то ли поразмыслил на досуге, но он больше не глядел завзятым задирой. Поза выражала почтение. Хотя было бы лучше, кабы он прекратил попытки быть элегантным и вежливым, что ему совершенно не шло. Зато чувствовалась изрядная доля восхищения манерами Арамиса. Прямо бросалась в глаза. Атос едва успел поймать и спрятать в усы улыбку. Но, дьявол, глаза, как обычно, его выдали!       А гасконец успел заметить. Потому что на лице его мгновенно вспыхнула ответная улыбка, да такая искренняя, какую нечасто встретишь.       Вот, так лучше! Побудь собой, мальчик, я хочу тебя разглядеть. Начали они с любезностей, конечно. Да так старательно, словно толклись в королевской приёмной. И парень тут же предложил перенести дуэль. Это было разумно, если принять во внимание самочувствие Атоса. И никоим образом не облегчало положение гасконца. К тому же, он был готов поделиться каким-то чудодейственным рецептом бальзама, излечивающего раны. Что проверено на личном опыте самим визави Атоса. Нет, но откуда у него опыт по части ран? Разве что с дерева неудачно падал. А очень похоже! Если он вначале наскакивает на людей, а потом с готовностью извиняется, голова пострадала не раз. Атос отказался и стал с интересом ждать продолжения. Нет, кажется, не из страха парень предлагал отложить поединок. Неужели из благородства? Он с такой же готовностью предложил его прикончить тут же. Хотя можно не сомневаться, что это смирение – не более чем маска. Не станет он спокойно ждать, чтобы его прирезали. Ох, не станет!       И всё же, какой занятный юноша. Образование, конечно, деревенское, но в беседе этого не почувствуешь. Неглуп, самое малое, что можно сказать. Но тут пришли Портос с Арамисом, и Атос взял свой поспешный вывод обратно. Если парень не глуп, то три поединка с тремя мушкетёрами в один день – это как назвать? А он-то решил, что гасконец похож на Арамиса. Чёрта с два! Это даже не гасконада, это донкихотство какое-то. Которое Атос терпеть не мог, потому что знал, в какой мере наделён им сам.       Юноша, вам никто ещё не объяснил, что донкихотство опасно для душевного здоровья? И при этом мальчик умело пощадил чувства Портоса и Арамиса, мгновенно поняв, что им не хочется обнародовать причины дуэли. Чего не сделал сегодня капитан, который знал обоих гораздо лучше.       И вот это чудо природы он сейчас должен будет убить?       Атос взмолился Небесам, обещая с этого дня стать образцом выдержки и терпения, только бы не пришлось драться с этим непонятным мальчишкой. К которому он сам по глупости прицепился, если честно. Мало ли, что там ему показалось? Юноша ведь действительно извинялся. И снова извинился – за то, что едва ли даст удовлетворение всем. Прям, благороден и смел! Нет, во имя всего святого, ну как он должен его убивать?!       Противники встали в меру, едва успев соприкоснуться клинками. Атос лихорадочно искал выход, решив ни при каких обстоятельствах не вести поединок насмерть. Но едва он успел это подумать, как из-за дальнего угла монастыря показались пять фигур в красных казакинах гвардии его высокопреосвященства. Те же, что и накануне, за вычетом одного, павшего жертвой собственного клинка в руке Арамиса. Кажется, господа гвардейцы горели желанием завершить начатое вчера. И были весьма близки к успеху, если принять во внимание отсутствие Феррюсака, гибель Сувре и Кампана, рану Атоса. Пятеро против троих – расклад почти смертельный. В том, что речь идёт не о позорном аресте, а об убийстве, никто из троицы не сомневался. - Эй, мушкетёры! Вы, кажется, собрались здесь драться?       Де Жюссак добросовестно отыгрывал свою комедию для случайного зрителя, чтобы не возникало сомнения в том, что они просто намеревались задержать нарушителей королевского эдикта. Кто же знал, что нарушители откажутся подчиниться?       Случайный свидетель смотрел во все глаза. Его вряд ли тронут. Зачем гвардейцам лишний противник? А Атос смотрел на гасконца. На гвардейцев смотреть неинтересно, их намерения до смешного ясны. Вон Каюзак уже потянул шпагу из ножен, не терпится приступить к поединку. Кажется, он обижен за вчерашнее. Удар, не достигший поставленной цели, и противник, имеющий наглость после такого оставаться на ногах.       Не-ет, на Каюзака смотреть было неинтересно. На него Атос скоро насмотрится до тошноты. Куда интереснее то, что проносилось по лицу юного провинциала. То, от чего ярко вспыхнули глаза, становясь на редкость выразительными. Прежде они не пылали так неистово. Даже когда они с Атосом уже стояли ан-гард. О чём же вы думаете, юноша? - Господа, вас не трое! Нас четверо. На мне нет одежды мушкетёра, но душой-то я мушкетёр! Замечательно! Особенно то, что теперь не придётся его убивать. - Отлично. Как ваше имя, сударь? - Д’Артаньян.       И Атос вдруг почувствовал, как сердце, которое он считал уже мёртвым или безвозвратно искалеченным, радостно забилось в груди, приветствуя чудо.