Седьмое правило

Серьёзно? Нет, скажи — ты на самом деле угрожал моему отцу пистолетом? Думаю, что да, иначе непонятно, чего он так взбеленился, вытолкав тебя взашей. Хотя, наверное, не стоило распивать его коллекционный виски и пририсовывать усы тому портрету — слышал бы ты, как он орал! Сорвал голос, серьезно — уже который день еле шепчет. Правда, потеря голоса не уберегла меня от взбучки, так что я официально под домашним арестом — понимает ведь, что Брутусом меня не припугнешь, ведь там есть такой опасный тип, как ты, Поттер. Нет, в самом деле, ты мужик. Если я вдруг стану известным художником, то буду отстегивать тебе половину суммы от каждой проданной картины. Но если отец все-таки не смилостивится и отправит меня в какое-нибудь непостижимо скучное место, то я до конца своих дней буду помнить о твоей жестокости и на смертном одре, окруженный многочисленной родней, прохриплю на последнем издыхании: «Во всём виноват Поттер». А, возможно, я даже буду мстить. Ладно, оставим это на потом. Как добрался? Я не успел спросить, есть ли у тебя деньги на проезд, да и вообще мне невероятно неловко из-за поступка отца. Ты прости его. Если тебе станет легче — он до сих пор дергается, когда я называю твоё имя. Он боится тебя, Поттер, а это многого стоит. Но ты оглядывайся, так, на всякий случай. Всё, закругляюсь. Отлично повеселились, кстати, правда, некоторых моментов я совершенно не помню, а другие наотрез отказываюсь вспоминать — до сих пор мутит от слов «водка» и «шампанское». Надеюсь, я стал хоть немного таким же опасным, как ты, выпив этой бурды. Прошло две недели — и где твой ответ? Я беспокоюсь. Начал даже просматривать газеты, хотя что я пытаюсь в них найти? «Подростка в дурацких очках сбил автомобиль»? «Гарри Поттер потерял титул единственного семнадцатилетнего девственника Британии»? Ха-ха. Я так и не смог объяснить маме, почему пол в коридоре у гостевой спальни усыпан конфетти и весь в липких пятнах игристого вина, всё-таки женщины слабые существа — начнет переживать еще, по любви или нет. Не рассказывать же ей, что это последствия вечеринки по поводу твоей сорванной пломбы, с помощью девчонки, клюнувшей на твои бандитские замашки, а после сбежавшей в слезах — кстати, прости, не стоило так бурно поздравлять вас на выходе из спальни, но я просто не удержался. Ха-ха. Я до сих пор под арестом, даже нельзя пользоваться телефоном, не то, чтобы выйти из дома. Так что если ты всё еще жив, ответь мне. Я действительно волнуюсь. Поттер, мать твою! Я довел до белого каления маму, и она позвонила в школу, представившись твоей теткой, ей сказали, что ты в школе. Насколько мне теперь известно, ты жив, а значит, не имеешь никаких уважительных причин для молчания. Напиши мне, черт бы тебя побрал. Отец обнаружил несколько пропавших вещей из своей коллекции. Я не верю, что ты мог их взять, а даже если и так, то плевать на этот хлам. Напиши мне, Гарри, что бы не стало причиной твоего молчания — мы разберемся с этим. Ладно, я понял. Если я тебе наскучил — мог бы набраться храбрости и сказать мне это в лицо. Смяв очередное письмо, Гарри устало откинулся назад, затылком упираясь в печную трубу. Повернувшись, прижался пульсирующей веной на виске к холодному кирпичу. Думать не хотелось совершенно. Расслабленный дешевым виски, приправленный дымом сигарет, Поттер любовался закатом, словно видел его в первый и последний раз. Сначала солнце, желтое, как масло, медленно растеклось по небосклону, неумолимо опускаясь вниз. Вот на него накинулись графитные облака, впились ледяными, когтистыми лапами, но, не выдержав напора красоты, отпрянули, оставив окровавленный солнечный диск наедине со своей погибелью. Подмигнув на прощание, он укрылся за горизонтом, обагрив небеса. Не прошло и часа как стемнело, и небосвод застлало тучами. Небо — отражение серого города, укутанного талым снегом, залитого дождями и измученного ветрами. Отхлебнув из бутылки, Гарри запоминал каждую деталь. Яркие вывески на другом берегу, превратившиеся в размытые разноцветные пятна, покачивающиеся на черной ряби реки. Снующих прохожих, летящие сквозь морось автомобили, металлическую паутину, коконом укутавшую мост, слишком белую, для этого тусклого вечера. Искривленные, голые деревья, простирающие свои руки к безмолвному небу. Прикрывая глаза, пытался воссоздать всё по памяти — каждый куст, печную трубу и узор на изгороди. Увидеть всё его глазами. В ту темную ночь, отделенную от реальной жизни огромной стеной, он сидел, не закрывая глаз. Драко лежал, мечтая, рядом, а Гарри боялся опускать веки, страшась потерять хоть мгновение близости, задаваясь вопросом, достоин ли он этого. Этой изящной красоты, этого неповторимого смеха, неподдельной радости и доверия. Ведь он всего лишь сирота из небольшого городка с завышенными аппетитами, где на машинах не ездят до износа двигателя. Он не делал крупных покупок, не был обладателем кредитной карты, не открывал свой бизнес и не сумел прижиться в этом хаосе. Не знал, чего ждать от будущего, и день за днём оно говорило само за себя. Но ценник, так рьяно высчитываемый учителями, одноклассниками, соседями, роднёй, слетел с него, как только он вздрогнул, получая записку с коротким «Спасибо». В один миг, буквально за день, из психа-Поттера, уголовника, сироты, он превратился в Гарри. Доброго, милого друга-Гарри, беззлобно подшучивающего-Гарри, помогающего-Гарри. И пусть это не было притворством ни единой секунды, добрый-Гарри не выживет в мире женщин-манекенов и мужчин-банкоматов, в мире белых воротничков и престижных званий. Ему хотелось большего, но он одергивал руки и бился головой. Советовал: «Принимай всё, что идёт к тебе», а сам разучился заводить друзей. Голос в голове повторял, как заведенный, всё то, что могут сказать они. Мир кричал, мир молил отвернуться, не рассматривать узкую талию, не вглядываться в фарфоровое лицо, бледное, но сияющее настолько, что освещало всю его жалкую жизнь. Он старался отвлечься, но его тянуло к пламени, а тишина в их разговорах и долгие взгляды не позволяли уйти. Он знал, что с ним что-то не так, знал, что всё неспроста, что это не шутка, не любознательность, не ошибка. Сдерживался, как мог, пока в его руках не оказался пьяный в дым Малфой, лепечущий бессвязный бред. И Поттер поддался, чуть-чуть ослабил удавку, и задохнулся светом, ресницами ощущая дрожание земли, губами прижавшись к тонким губам Драко. Спустя секунду Поттер знал, что покинет страну. Когда, отпрянув, увидел в глазах своего друга первобытный ужас. Шок. И отвращение. Правило седьмое: Если мечтаешь о спокойной жизни, то никогда, ни при каких обстоятельствах не влюбляйся в лучших друзей. Хуже всего были его письма. Старательные попытки сделать вид, будто ничего не произошло. Поттер бы и рад не ответить, забыть и никогда не слать никаких писем, но слова так и рвались из глотки: обозленные, резкие. Первое время. С каждым письмом, что он не отправлял, становилось всё легче, внутри пустело, сердце спокойно выбивало свой ритм, в легких больше не перегорал воздух. Зависимость от Малфоя излечивало только время. Гарри злился на себя, молчал, комкал письма, ненавидел и тайно радовался, что отношения не затянулись — он бы не выдержал. Никто бы не выдержал. Я отравлен, я болен, понимаешь? А ты настоящий катализатор всех эмоций — от радости до гнева. Если ты пробудешь рядом еще хоть немного, я подсяду на тебя, как на героин. Один раз твоё отсутствие и безразличие привело меня в лечебницу, а если всё продолжится, то я смогу развешивать на стенах палаты фотографии и расстилать ковры, потому что стану частым гостем этих треклятых стен. Твоей вины в этом нет. Я действительно сломанный мальчик с разбитой вдребезги психикой, и меньше всего я хочу приносить разбой и звон стекла в твою замечательную жизнь. Не важно, куда поступать, Драко. Живи — и помни, что ты жив. Дыши полной грудью, веселись, заведи новых друзей, влюбись. Сделай всё, что мне недоступно. Пожалуйста. Проживи эту жизнь за нас двоих. Стиснув зубы и поднявшись, Гарри носком ботинка затушил окурок, быстро спустился по лестнице, стремительно покидая галерею. Бегом, улицами миновав разделяющие их дома, остановился, тяжело и рвано дыша. Сердце клокотало в горле, в висках и даже в пальцах, а настоящее — в груди, колючее, словно за ночь отрастившее шипы. Смотря в его окно под самой крышей, грустно улыбнулся, коротко взмахнув пальцами в воздухе. Чей-то силуэт за стеклом одернул занавеску и Гарри тут же вперил глаза в асфальт. Давай договоримся, Малфой, что последнее, что я буду помнить о тебе, это лицо, сведенное отвращением. Лицо без маски. Губы без улыбки. Слова без сладкой лжи. Оставив письмо в почтовом ящике, Гарри покинул Кенсингтон, Лондон и Британию ни разу не обернувшись. Впереди ждала новая жизнь. * * * Гарри не успел сойти с трапа самолёта, как устал от этого пыльного города, врезающегося в небосвод высотками. Но возвращаться некуда, возвращаться не к кому. Работа нашлась довольно быстро, но от неё мало проку — квартира, на которую хватало заработанных денег, едва ли не меньше вагона метро и иногда Гарри задумывался, что лучше бы спал в нью-йоркской электричке, чем в этой душной, прокуренной спальне, с темными пятнами на ковре и налипшими кругляшами жвачки, с подранными обоями гнилого цвета, растрескавшейся краской на допотопной мебели, вонючим холодильником с морозилкой, старательно морозившей столетнюю пачку сосисок в своих недрах. Каждое утро он страдал синдромом понедельника. Вздергивал себя с постели в пять утра, принимая душ, пока не кончилась горячая вода, пил черный кофе, крепкий, как удар Рокки Марчиано и сладкий, как поцелуй Мэрилин Монро, надевал что-то из своего немногочисленного гардероба и отправлялся на работу. Трясясь в вагоне метро, старательно пытался поднять слипающиеся веки, а по приезду в кафе, залив в себя порцию двойного эспрессо, принимался драить кастрюли, тарелки, сковороды, приборы, в общем, всё-то, что можно драить на кухне небольшой забегаловки. Иногда Ральф, официант из дневной смены, звал его с собой на перекур. Они привычно и быстро обкрадывали повара, один отвлекал, второй прятал в карман фартука булочки и фрукты, а после они больше получаса трепались у черного входа, спрятавшись за мусорными баками и раскуривая одну сигарету за другой. Администратор не всегда ловил их сразу, порой уходило до часа, прежде чем он обращал внимание на запарку в зале и груду посуды на мойке. Найдя своих сотрудников и загнав их на рабочие места, он еще долго распалялся по поводу их бесполезности, используя для этого все возможности языка. Вернувшись к мойке, Гарри до ломоты в плечах мыл посуду, ночью возвращался домой, обессиленно падая в кровать, просыпался утром с синдромом понедельника, принимал душ, выпивал кофе, вырубался в метро, сбегал покурить в Ральфом, смеялся над его идиотскими шутками, подтрунивал над боссом и возвращался к мойке. Так продолжалось месяц за месяцем, пока, спустя больше полутора лет после побега в Нью-Йорк, Гарри не уволили за прогул. Сорвав с себя фартук, он швырнул его на землю. Пальцами вцепился в мусорный контейнер, пиная пластиковый бок носками ботинок, ударял ладонями, бессвязно ругаясь сквозь зубы и рыча. Ральф, замерший в дверях, насмешливо заметил: — Ты перепутал ведра с помоями — тот, который тебя уволил, ниже ростом. — У меня была температура под сорок! — рычал распаленный Поттер. — Я даже не мог выйти на улицу, чтобы купить лекарств! Он, пнув бак в последний раз, кинулся к двери, но его удержал Ральф. — Успокойся. Он вызовет копов. — Я уже просрочил ежемесячную выплату за тот клоповник, в котором живу. Меня выбросят на улицу, так что похер — зато кормят и есть где спать. — С твоей мордашкой в тюрьму нельзя, легче на каблуки встать. Отмахнувшись, Гарри зашагал по проулку в сторону главной улицы. Ральф следовал за ним по пятам, на ходу подкуривая две сигареты. — Слушай, один мой знакомый держит бизнес — могу тебя к нему определить. Я бы и сам к нему пошел, но жена убьёт. — Спасибо! — заорал Гарри, остановившись у распахнутой двери кафетерия. Петтигрю, администратор заведения, замер от удивления, даже прекратив отчитывать какого-то официанта. — Огромное спасибо за увольнение, мистер Петтигрю, теперь у меня будет больше времени, чтобы сладко трахать вашу женушку! Ральф прыснул, потянув Поттера подальше, но тот не унимался, пятясь и крича: — Может и до матери вашей доберусь! — взвизгнули тормоза, но Ральф успел оттащить Гарри, вопящего: — И собаку твою тоже трахну, крыса ты мерзкая! — Боже, ну и манеры, — расхохотался друг, похлопывая Поттера по плечу и насильно вставляя ему меж зубов сигарету. — Расслабься. Сейчас сходим к Фреду и если покажешь себя с лучшей стороны, то к вечеру будешь уже при деле. — Фред? Кто такой Фред? И что за работа? Фредом оказался долговязый парень с ярко-рыжими волосами, зачесанными назад и россыпью веснушек на носу и даже пальцах, пересчитывающих купюры, пока их обладатель, щекой прижимая телефон к плечу, говорил громко: — Я помню. Знаю, — выдыхая дым носом и вскидывая взгляд на Поттера. — Да господи боже мой, я помню об этом, мам. Я работаю. Да, всё отлично. Привет семье. Швырнув трубку на аппарат, он без расшаркиваний спросил: — Работал с таким? Гарри осмотрелся. Камера на входе, охранник шире дверного проёма, и куча наличности на руках Фреда говорили сами за себя, но Поттер решил уточнить: — С каким? Фред, искривив светлую бровь, взглянул на Ральфа. Тот моментально выскочил вперед, руками опираясь в широкий стол и, склонившись, заговорил: — Он не совсем криминальный тип… — Не совсем? — Я никогда не продавал наркотики, — подал голос Гарри, лениво пожимая плечами. — Но сидел в колонии, так что систему знаю. На лице Фреда застыло бесстрастное выражение. Пустым взглядом он осмотрел Поттера с ног до головы, с лицом короля, раздумывающим над наказанием — отрубить голову или сделать придворным шутом? Кивнув, Фред протянул широкую ладонь для рукопожатия, говоря: — Друг Ральфа — мой друг. Добро пожаловать. * * * Сигаретный дым, сизыми струями взвивающийся к потолку. Широкие улыбки, приветственные похлопывания по плечу и липкие поцелуи девчонок в щеку. Музыка, ревущая на всю катушку, так, что со стола с магнитофоном падают пластиковые стаканы и медленно, но верно пытается покончить с собой хрустальная пепельница. За окном торжествует весна — газон пружинит под ногами студентов, ночное небо кристально чистое, без единого облачка, цветут магнолии, опьяняя, кружа голову ароматом сладкой сливы и свежестью лимона. Гарри травит байки, сжимая зубами сигарету, отчаянно жестикулирует, словно дирижируя внимающей ему толпой. Гарри — не Гарри сейчас. Он Джеймс, выпускник, явившийся в колледж за документами, выпивоха, центр компании, любимец девушек. У него всегда припасено что-то в кармане, в разгар веселья именно он швырнет на стол заветный пакетик, именно его пальцы вставят за ухо девушки косяк. Он улыбается так широко, что у других сводит челюсть, смеётся так громко, что слышно с любого угла кампуса, шутит, словно отхлебнул из чаши жизни сполна. У него не бывает плохих дней, даже когда какой-нибудь идиот пытается выдвинуть ему претензии, Джеймс со смехом ввязывается в драку, отделывая подчистую любого. Гарри, тот, что играет Джеймса, долго потом заживляет сломанные кости, вправляет нос, залечивает ссадины, а раскидав весь товар в одной из точек, с грохотом и треском проваливается в депрессию. Первый раз Фред струхнул, найдя своего бегунка дома в луже крови, но со временем втянулся, а узнав некоторые детали проблем Поттера и вовсе сумел использовать их во благо. Теперь Гарри, со всей искренностью ненавидя мир, мучимый побочными эффектами лекарств, лениво читает романы и научные статьи, пытаясь дополнить образ выпускника, впервые в жизни осознанно желая поскорее выбраться из своего заледеневшего, апатичного кокона. Со временем, не давшимся ему легко, эмоции перестают убивать. Они просто есть — слишком острые, слишком затянутые и истеричные, но без лишних треволнений после. Когда Поттер со слабой улыбкой выныривает из депрессии спустя неделю после её начала, ему кажется, что всё самое сложное в его жизни уже позади. Живет в счастливом неведении неотвратимого конца. Конца неведения. * * * — Привет, босс, — со смешком отвечает Гарри на звонок, прижимая мобильник к уху. Подмигивает пышноволосой девчонке, смотрящей на него с недовольством. Она поджимает губы, вздергивает подбородок, отворачиваясь. — Как твои дела, как наши дела, что нового? — тараторит он. — Ты под чем? — флегматично интересуется Фред. — Я опьянен этой жизнью, дорогой мой, этой прекрасной, совершенной жизнью, — улыбается Гарри-Джеймс, но неотрывно наблюдает за студенткой, подозрительно на него косящейся весь вечер. — Всё отлично? — Просто класс. Бью все рекорды, но душа требует большего. — Доставок не будет. Сбывай, что есть — ты меняешь дислокацию. — Эй. Но почему? Я здесь всего пару дней, еще никто ничего не заподозрил, — он вновь кинул взгляд на девчонку, о чем-то спорящую с одним из ребят. Услышав своё имя, Гарри-Джеймс поднялся, накидывая куртку на плечи, махнув ребятам на прощанье, но те преследуют его до выхода, пожимая руку и забирая из неё свои сладости, вкладывая в карман Джеймса награду, пока Фред говорит: — Ты отправляешься в Британию. Моему брату нужна помощь — его продавца судят, поэтому срочно нужна замена. Билет на самолет зарезервирован на твоё имя… — Фред, — сурово вставил Гарри, покидая дом братства и сбегая по лестнице. — За квартирой твоей присмотрят, я договорюсь, чтобы отказались от аренды. — Фред. — Что? — Я не очень законно въехал в страну. — Почему? — Мне было семнадцать, я бежал из школы с замашками исправительного лагеря и попал в страну по липовому паспорту. Фред замялся всего на несколько секунд, а после так же быстро и весело заговорил: — Забей. У тебя ведь настоящий паспорт при себе? Вот и лети. А проблемы оставь мне. Пожевав губы, бегло окинув всё взглядом, Гарри просит на выдохе: — Не нужно отказываться от аренды — мне нравится эта квартира. — Ты возвращаешься в Британию, мой дорогой, и пока ты работаешь на меня — ты будешь находится именно там. Застыв с сигаретой во рту и зажигалкой в пальцах, он резко расправил плечи, подбираясь и интересуясь: — Что произошло? — Ничего такого, что требовало бы твоего внимания. Мы возвращаемся домой, Гарри. В аэропорту тебя встретит мой брат — он уже снял тебе квартиру недалеко от студенческого городка. — Как я его узнаю? — Городок? — Брата. — А, узнаешь, — смеется Фред. — И поздравляю, выпускник Кембриджа. — Что, извини? — Мы добрались до верхушки, Гарри. Ты отправляешься в Кембридж. Рассеянно кивнув, не подумав, что Фред этого не увидит, Поттер сбросил вызов, устало опускаясь на траву. Учащенное сердцебиение, спутанные мысли, выступивший пот на висках и давно забытое чувство собственной беспомощности, чувства, которое он испытывал перед единственным человеком в своей жизни. Я уже отвык писать тебе письма. Отвык вздрагивать, заслышав шелест бумаги, опускаемой почтальоном в щель для писем. Лениво проглядывал корреспонденцию, изучал счета, не надеясь, что найду послание от тебя. И никогда не находил. Я поборол себя, свои слабости и боль. Стал тем, кто хочет жить и чувствовать себя живым. Я изменился. Мне нравится быть сильным. Я начал новую жизнь. Из моей памяти напрочь стерлись твои глаза и улыбка. Но этого ли я по-настоящему желал? Мы так привыкли к новым нам, но я не хочу быть там, где мы находимся. Я знаю, что мы привыкли к новой жизни, но я не хочу быть там, где мы остановились. Между нами осталась лишь тишина и запертые двери. Я старался держать себя на расстоянии, не слишком близко, не слишком далеко. Помогло ли это тебе? Потому что мне, например, ни черта не помогло. <empty-line> * * * Самый странный ужин из тех, что вы можете себе представить. Вернон Дурсль — седеющий полный мужчина с пышными усами, которые трепещут от яростного дыхания, вздымающего грудь. Петуния Дурсль, его жена — худосочная дама того возраста, в котором находятся все женщины мест, подобных Литл-Уингингу, до того, как резко поседев, нырнут под шесть футов земли. В отличие от мужа, она дышала медленно, протяжно выдыхая, со свистом, целую вечность, а затем столько же времени втягивала узкими ноздрями воздух обратно. Дадли Дурсль — сын выше обозначенных личностей, чем-то существенно от них не отличный. Дышал загнанно, хотя это скорее вина избыточного веса, а не гнева, как у отца, да и выглядел спокойно и даже немного радостно, словно произнесенное кузеном не относилось к его семье. Отчасти, так оно и было — по правое плечо от Дадли восседала девушка хрупкого телосложения, но с широкой нижней челюстью, которая двигалась, пока девушка старательно жевала, стараясь заглушить неловкое молчание звуком перемалываемого салата. Виновник мрачных настроений, постукивая пальцами по столу, сверлил взглядом зеленых глаз Петунию Дурсль, ожидая ответа. Дадли, сделав шумный глоток вина из бокала, переводил взгляд с кузена на мать и обратно, словно смотрел игру в пинг-понг. Его утомленная салатом девушка вперила глаза в потолок, даже не скрывая, как ей неловко. Вернон Дурсль стал чаще поглядывать на жену, явно не решаясь прервать молчание. Устало проведя рукой по лицу, Поттер, самый нежеланный из всех нежеланных гостей в доме №4 по Тисовой улице, подал голос: — Глупо считать, что вы можете продолжить молчать и всё рассосётся само собой. Что я забуду о том, что вы продаёте дом моей семьи, не посовещавшись со мной… — Да как ты смеешь! — у дяди, наконец, прорезался голос, сначала сиплый, а после набравший мощь: — После всего, что мы для тебя сделали! Ты знаешь, сколько сил и средств… — Знаю, — резко оборвал его Гарри, подавшись вперед, локтями упираясь в стол и вкрадчиво проговаривая: — Прекрасно знаю, потому что именно я тот мальчик, который жил в вашем чулане. Которого вы сбросили на плечи государства, как только он перестал выполнять свои обязанности, кое-как покрывающие затраты на его скудное пропитание. Откинувшись на стуле, он развёл руками, говоря: — Но вы приняли меня, хотя не были обязаны. В благодарность за это я предлагаю купить у вас этот дом, а не просто отобрать, но моя расположенность в этом вопросе не включает в себя выплату большей суммы, чем за этот дом заплатили мои родители двадцать лет назад. — С чего бы нам… — начал было Вернон, но его перебил спокойный голос жены: — Он прав. Дядя, всем телом развернувшись к миссис Дурсль, смотрел на неё ошарашенно, словно не верил своим ушам. Гарри же, улыбнувшись, поднялся, откладывая салфетку на стол и, склонив голову, поблагодарил хозяйку за ужин, пообещав связаться в самое ближайшее время. Каждая секунда, проведенная в доме ужасов семьи Дурсль, выбивала Поттера из колеи. Когда он уже находился в прихожей, из гостиной вышла тетя, и, подперев дверной косяк, обронила: — Там твои вещи. Бросив быстрый взгляд на лестницу, под которой он прожил большую часть жизни, Поттер скривился. — Выкиньте их. — И письма. От какого-то мальчика, — она отвела глаза, а после и вовсе отвернулась, скрываясь за дверью. Поттер хотел было догнать её и сказать спасибо за то, что они всё-таки не продали дом, но в голове билась одна единственная мысль: «Письма. Письма от какого-то мальчика». Среди вскрытых, пыльных конвертов, последний, будто пришедший совсем недавно. В отличие от тебя, мне никогда не говорили, что я болен, но мне так плохо. Я умираю в одиночестве. Я уверен, что мог бы... Мог бы возместить тебе всё, что ты потерял. Я уверен, что мог бы совершенно сбить тебя с пути. Подняв лицо к темно-синему сумеречному небу, Поттер тяжело выдохнул в него сигаретный дым. Дрожащими пальцами набрав номер, дождавшись ответа, выговорил: — Дело жизни и смерти. — Боже, парень, ты и суток не провёл в Британии, а уже ввязался в неприятности? — раздался в трубке знакомый голос. Если бы Гарри не знал, что звонит Джорджу, подумал бы, что набрал Фреда. Он всё еще находился в некотором замешательстве от обнаружения близнеца у шефа. Затушив окурок носком ботинка, сказал спокойно: — Никакого Кембриджа. — Почему? — Потому что меня накроет медным тазом, вот почему. Просто никакого Кембриджа, — по слогам. Услышав нечто недовольное, но схожее с согласием, Гарри скинул вызов, убирая мобильный в карман и широким шагом покидая Тисовую улицу. На пешеходной дорожке дома №4 медленно догорали письма.