Седьмое правило

Если даже у необъяснимых вещей есть причины, то маркером безумия Поттера раз и навсегда стал Малфой, взвалив на себя обязанности выводить из себя, заставляя сжимать кулаки в бешенстве, ослепнув от пелены ярости, застлавшей глаза, так и встряхивать, делая мир вокруг кристально чистым, словно сотканным из воздуха, а мысли в голове легче всего сущего. Боже, если было что-нибудь более непостоянное, если существовало нечто столь же капризное, переменчивое, хоть что-то настолько же невыносимое… Господи, помилуй. Достаточно одного Малфоя, чтобы окончательно поехать головой. Будучи вжатым лицом в шероховатый холод камня, Гарри думал, что нависни он над пропастью и сорвись вниз, разрезая ветер криком, в его голове, с хрустом разбивающейся о скалы, будет лишь проклятый Малфой. Словно жизни без него не было, словно жизнь не состояла из чего-то другого. Поттер злился, однако, не двигаясь, не срывался в буйное сумасшествие, надеясь, что до Драко не доберутся — ему достаточно проблем с самоопределением, злостью на отца и самого себя. Гарри думал, что уйдет, поняв, что Драко ни за что на свете не признается в своих чувствах. Не позволит кому-то даже подумать, что он, Драко Люциус Малфой может с упоением трахаться с парнем, пряча в стонах его имя. Поттер сдался. Признался себе, что шансов никогда не было. Ушёл. И остался. Ворвавшись в квартиру, Гарри сорвал с крючка свой старый рюкзак, широким шагом доходя до кухни и, невольно остановившись, хмуро посмотрел на рамку на полу. Подняв её дрожащими пальцами, стряхнул с фотографии осколки и стеклянную пыль, возвращая запечатлённых на снимке родителей на законное место на каминной полке. Оглянувшись, заметил еще больший бардак, чем обычно, стаканы на полу и тумбе, недопитую бутылку джина. Отмахнувшись — ведь когда-нибудь Драко должен был дойти до вечеринок в тайной квартире своего тайного любовника, Гарри направился в кухню, открывая шкаф под раковиной и запуская руку за ряд моющих средств и не нащупывая там ничего, кроме влажного от протекающего сифона пола. Подскочил, чуть не расшибив затылок об угол открытой дверцы посудного шкафа, рывком распахнул дверь в ванную, где из крана хлестала вода, а на полу у унитаза сидел Малфой с синюшным лицом. Настолько привычная картина, что Гарри даже не заострил внимания, только рявкнул: — Где товар? — Кто? — непонимающе нахмурился Драко, вставая на непослушные ноги и набирая воду в стакан. — Товар. Первый, номер один, джанкой, белая лошадь, снег, тот, что был под мойкой, кокаин, мать твою. — А, наркота, — беспечно проговорил Малфой, делая глоток. — Я её продал. — Продал сто грамм кокса? Драко кивнул, вскинув брови, и, отпихнув Поттера плечом, покинул ванную. — Сходим куда-нибудь? — Кому ты продал его? — Друзьям из университета. Решил тебе подсобить. — Подсобить?! — зарычал Поттер в затылок Малфоя. — Ты вообще понимаешь, что натворил? Представляешь, что сделал? Драко, с лицом, выражающим крайнюю степень оскорбленного достоинства, выплюнул: — Помог тебе. Гарри вдруг осенило: — Они были здесь? Твои «друзья» были здесь? — Ну да. Не идти же мне с этим по городу. — Боже! — Гарри зарылся руками в волосы, осатанело рыча: — Да кто тебя просил-то?! — Я думал… — Ты не думал, — чеканя каждое слово. — С тех пор, как явился сюда, ты вообще отказываешься думать — категорически. Отмахнувшись, Гарри принялся швырять в рюкзак всё, на что падал взгляд — фото родителей, джинсы, несколько футболок и куртку, пока Малфой, лениво развалившись в кресле, наблюдал за ним. Интерес на его лице появился только тогда, когда Поттер отгреб печную золу в сторону, чугунной кочергой подцепил один из горячих кирпичей, открывая его нетронутый огнём рыжий живот, и голыми руками полез в огонь, доставая из своего тайника жестяную банку. Драко, прочистив горло, спросил наигранно спокойно: — Далеко собрался? — Да. Малфой кусал губы, наблюдая за пакующим свои шмотки Поттером, за тем, как он методично выискивал среди сваленных на диване вещей свои, трамбуя их в забитый под завязку рюкзак. — Что с лицом? Гарри не спешил с ответом. Его руки нещадно дрожали, в груди, в районе сердца, разрасталась смертельная опухоль, отдающая в голову самоубийственными, болезненными мыслями о том, что он сам всё разрушает. Сколько ни надейся на лучшее, сколько ни мечтай о счастливом будущем, если ты представляешь своё счастье только рядом с другим человеком, то тебе придется учитывать и его интересы. Особенно если они не совпадают с твоими собственными. — Надолго? — голос Драко едва заметно дрогнул, подвело дыхание, но когда Гарри ответил, Малфой перестал дышать вовсе: — Навсегда. Подскочив, он схватил Поттера за плечо, разворачивая к себе, но он не поднял глаз. — Посмотри на меня. Эй, — цепкими пальцами поворачивая лицо к себе. — Посмотри на меня и скажи, что уйдёшь из-за того, что я помог тебе. За плечо схватив Малфоя и стиснув до жалобного вскрика, Поттер вопросил ядовито: — Помог? Только если ты хотел, чтобы мы оба загремели за решетку, тогда да — ты помог, — оттолкнув его, Гарри, не рассчитав силу, вырвал из прикроватной тумбочки ящик, с грохотом роняя его на пол, и выгребая изнутри тумбы свертки с товаром. — Но знаешь, это, пожалуй, и неплохо, — Поттер вскинул на Малфоя взбешенный взгляд. — Пару лет побудешь сучкой на зоне, и я перестану казаться таким дерьмовым вариантом. Закатив, по своему обыкновению, глаза, Драко лениво протянул: — Думаю, даже это не поможет. Громко хмыкнув, Поттер не ответил на выпад, а Малфой замялся, открывал и закрывал рот, прежде, чем подобрать правильные слова. Или неправильные: — Этого ты хочешь? Чтобы я, как какой-то жалкий педик, признал наши отношения? Нацепил на себя латексные шорты и отправился на радужный парад? — он сбился, натыкаясь на озверевший взгляд зеленых глаз, словно кислотой прожигающих в нём дыру, но быстро реабилитировался: — Сам говорил, что стоит держать свои гомо-эротические фантазии при себе. Резко поднявшись на ноги, Поттер схватил Малфоя за грудки, сильным толчком впечатывая в стену. Его иссушенные губы дрожали, он кривился от боли, стреляющей в разбитом виске, но слова вырывались твердо, слишком твердо для сломленного человека: — Я не просил тебя приходить. Не заставлял тебя целовать меня или лезть ко мне в штаны. По тонким губам Драко скользнула усмешка, в глазах читался азарт — он в игре и не собирался проигрывать. — Это забавно. Мы всего лишь развлекались, а ты решил приплести к этому чувства. — Развлекались? — Ну, избавлялись от стресса, — поиграл бровями. — Расслаблялись. Сомкнув пальцы на тощем горле, Поттер прорычал в насмехающееся лицо: — Разве похоже, что я расслаблен? Может тебе, ебаный рот, кажется, что я не испытываю стресс? Из глотки Драко вырвался хриплый вздох, в ехидных глазах промелькнула тень страха, длинные пальцы вцепились Поттеру в запястье, пытаясь ослабить хватку. Гарри, пребывая в ярости, в жестоком её воплощении стискивал шею Малфоя так сильно, что грозил оставить на ней синяки. — Давай. Продолжай. Что же ты молчишь? Драко, отбросив попытки вырываться, не особенно удачно заехал Поттеру кулаком в лицо, еще раз и еще, но тот так и не разжал пальцы, стискивая его горло. Боже, неужели так можно? Злясь, презирая за малодушие, озадачившись восстановлением справедливости, думать лишь о том, как приятно ощущать под пальцами его кожу. Думать о том, что на ладонях останется запах его тела. Рассуждать с горькой ухмылкой, что с этой минуты алкоголь войдет в личный список запрещенных препаратов, не из-за вредных свойств или причиненного ущерба капризным личностям, а из-за того, что у виски, джина, вермута и вина теперь особенный привкус, его вкус. — Я должен кое-что сказать тебе, — Гарри слизывает с разбитой губы кровь, стоя так близко к Малфою, что его горячечное, пьяное дыхание обжигает легкие. — Ты — гей. С коротким смешком Поттер разжимает пальцы, позволяя Драко хватать ртом воздух и с ненавистью сверлить его глазами. — Признай, черт бы тебя побрал. Не для меня, не для своего папаши или дружков, а для себя. Приведи уже свою жизнь в порядок, черт бы тебя побрал. — Тебя забыл спросить, — сипло и зло. — Да, мать твою, забыл. Я не хотел этого. Сам посмотри, во что превратились наши отношения. — Как будто тебя заставляли, Поттер. Он навис над Драко, и в голосе его не было ни капли жалости, ни отголоска рвущихся чувств, только голая правда: — Я гребаный психопат. Я подсаживаюсь на эмоции так же, как ты подсел на белый и бурбон. — А я думал, что у тебя ко мне чувства, — жалкая попытка сделать ход, но дрогнувший голос как трясущаяся рука, столкнувшая с доски все фигуры до одной. Поттер улыбнулся сквозь пульсацию боли, сквозь ураган злобы, перемалывающей внутренности. — Именно поэтому у меня просто не было шансов. Драко научил его этой всепоглощающей, слепой ненависти, научил видеть сквозь неё, но даже почувствовав на себе все её проявления, Поттер не научился противостоять. Забрав рюкзак, он, смалодушничав, замер в дверях. Сердце колотилось в груди. Подцепив стоящую на полу бутылку за горлышко, сделал несколько глотков теплой, дерущей глотку жидкости. К черту метафоры — джин действительно на вкус, как Малфой. Забрав бутылку с собой, Гарри, не обернувшись, вышел за дверь. Мотая потяжелевшей головой, сбежал по лестнице, похлопывая себя по щекам в попытке прийти в себя, избавиться от зыбкого, влажного ужаса, поселившегося где-то в районе солнечного сплетения. Споткнувшись, Поттер застыл в дверях, заметив людей в форме. Людей, которые точно знали, за чем явились. — Мистер Поттер, — удивленно проговорил молодой офицер, явно не ожидавший, что преступник выйдет сам, не дождавшись приглашения. Язык скользнул по пересохшим губам — какие есть варианты, когда у тебя запрещенных препаратов столько, что порог особо крупного размера был достигнут только тем, что просыпалось на дно рюкзака? Бежать, однозначно бежать. Гарри сделал шаг, подбираясь, готовый к прыжку через перила в кусты, а дальше через изгородь и в переулок, оставив полицию пешими. Стоп. В этот раз ушёл ты — не он. Забыл? Он всё еще в твоей квартире. Чёрт. Разжав пальцы, роняя тем самым бутылку, Поттер скинул нагруженный рюкзак с плеча, круто разворачиваясь и бросаясь обратно. — Сопротивление аресту! Подозреваемый скрылся в здании! — орал кто-то, не следующий за ним, не топчущий ботинками ступени, не дышащий тяжело в спину. Ворвавшись в квартиру, Гарри только и успел, что мазануть по Драко быстрым взглядом, не распознав выражения его лица, не заметив его улыбки или злости. Схватив с кухонной стойки нож, он рванул к Малфою, а в спину уже неслись проклятья и чёткое: — Бросьте нож, мистер Поттер! — Извини, — одними губами, отталкивая Драко к стене и приставляя лезвие к его шее, что есть силы крича в напуганное лицо: — Ты сдал меня! Я приказал тебе молчать, ублюдок! В секунду, когда рука офицера оказалась на его плече, он почти нежно провёл лезвием по тонкой коже, оставляя неглубокую царапину. Таким его делала злость на Малфоя — спокойным, рассудительным, а мир вокруг кристально-чистым, что, казалось, порежешься о воздух, о край занавески или о пальцы офицера. — Вы в порядке, сэр? — поинтересовался офицер у Драко, а Гарри скалился, вдавленный лицом в ковёр, срывал горло: — Мразь! Молись, чтобы я сел надолго, потому что теперь тебе вообще край! — … хранить молчание, всё сказанное вами может и будет использовано против вас в суде. Захлопнув рот, Поттер вжался лбом в жесткий ковер, но не успел перевести дыхание, как его подхватили под скованные в наручники руки и поставили на ноги. Малфой, по-настоящему напуганный Малфой прижимал к шее белоснежный платок, пустым, безжизненным взглядом наблюдая, как его мучителя выводят из квартиры. «Я вернусь к тебе. Прости меня», — слова, которые легко прочитать по губам, особенно если именно эти губы свели тебя с ума. «Я повторил бы это, я причинил бы тебе боль в десятки раз сильнее испытанной, если бы того требовали обстоятельства. Я бы убил за тебя», — невозможно высказать языком жестов и не так-то легко вычитать даже на самых желанных губах, если времени на прощание считанные секунды. Сделать этого не удалось и Драко, уверенному, что изучил Гарри на все сто процентов, до самого текущего чердака. Мир, который трещал по швам, каждый день являя самые неожиданные стороны своей сущности, наконец раскололся на две половины — и Драко остался на той, где не было течения, которому можно поддаться. С исчезновением Поттера наступил полный штиль. * * * Допросы, схожие с теми, что были раньше. Бьющие по ушам, не дающие открыть рот, хотя грудную клетку распирало от рвущегося крика. Боже, да заткнитесь же вы и дайте подумать. — Из достоверных источников нам известно, что вы играли немаловажную роль в развитии наркосиндиката… Конечно, офицер, я самолично раздавал листовки, собирал подписи и создавал наркоманский профсоюз. Ах, да, помните Кеннеди? Это тоже я. Допотопный диктофон издавал такой ритмичный, шуршащий звук, что Гарри едва не проваливался в дрёму, выдергиваемый из неё лишь бредом, бьющим через край в этом участке. Впрочем, когда появился кто-то из вышестоящей инстанции, в сон клонить перестало, но бред приобрёл просто фантастические формы. Зачем, ну черт побери, зачем он ответил на тот звонок? Оставил бы телефон в урне, покинул страну, ведь срабатывало? Срабатывало же? Ни черта. Малфой был не просто человеком, однокурсником, другом, любовником, он был в его голове, его совестью, его слабостью, которую он лелеял, как единственное чудо. Гарри вдумчиво, со знанием дела открыл ящик Пандоры, зная, что после всех бед и несчастий может остаться что-то настолько важное, что сможет сойти за смысл жизни. «Драко», — рычащим шепотом. Капризный, верткий, весь состоящий из острых углов и граней. Ядовитый, но самый сладкий на вкус. Драко. — Звонок, — хрипит Поттер — сорвал голос, или простыл, пока прятался от ненастий квартиры под дождём и ветрами улиц? Неважно. Он повторяет, будучи прикованным к столу металлическими браслетами, повторяет снова и снова: — Звонок. Когда ему позволяют позвонить, Гарри ошалело оглядывается, неверяще покидая комнату и оказываясь у телефонного аппарата. Он так ошарашен, что не сразу вспоминает экстренный номер, который меняется в лучшем случае раз в неделю, в худшем,— каждые несколько часов. Он безобразно счастлив, если можно так назвать его состояние, когда в трубке раздаются длинные гудки. Голос на другом конце провода невозможно опознать, а Гарри этого и не нужно, он лишь диктует адрес своей квартиры, названия ближайших клиник, номера участков в тишину, но на имени Малфоя его обрывают, зло, если механический, пустой голос может злиться, вопрошая: — Что это значит? — Обеспечьте ему защиту. — Ты знаешь, что средства, отложенные на твой выкуп, превышают потерянные из-за твоей халатности? — Да. — Мы не потянем двоих. — И не нужно. В трубке что-то зашумело, заскрипело, клацнуло звонко и раздался знакомый голос, непонятно только, Фреда или Джорджа: — Собираешься сесть? Или у тебя есть какие-то еще варианты? Гарри хмыкнул, закатив глаза. — Да, я собираюсь сесть. Сделай, о чем просят и, — он замялся, оглядываясь по сторонам. Убедившись, что ничье внимание на него не обращено, пробормотал: — спасибо за работу. — Это идиотизм, — сорвался Уизли, а Поттер лишь пожал плечами, опуская трубку на аппарат и шепча, скорее себе, чем кому-то: — Я знаю. Спустя два часа в комнату приглашают молодую девушку и Гарри, изрядно потасканный допросом, голодом, страхом, не сразу ориентируется в водовороте слов, что с профессиональной четкостью изливает адвокат. — Я не вызывал вас, — наконец тянет Поттер и Панси, назвавшаяся его защитником, отрывает взгляд от лежащих перед собой бумаг. — Не вызывали. — И вы не государственный защитник. — Нет. — У меня нет денег, чтобы оплатить ваши услуги. — Есть, но ваши счета заморожены. Вы ведь знали об этом? Поттер, напряженно стиснув пальцы и облизав губы, цедит: — Кто вас нанял? — Гарри, — почти ласково начинает она, а после спохватывается, скорее из вежливости, чем из-за необходимости интересуясь: — Я ведь могу называть вас Гарри? Так вот, Гарри, кто меня пригласил и кто оплачивает мои услуги — вопрос, ответ на который вы должны искать в последнюю очередь. Вам достаточно знать, что я единственная на многие мили не хочу, чтобы вы сели в тюрьму. — Мне не нужен адвокат. — Хочешь вышак? — интересуется флегматично. — Как-будто у меня есть другие варианты. — Есть, — улыбается мисс Паркинсон. — Если сделаешь так, как я скажу — ты отсидишь около трех лет, после которых мы сможем подать в суд на исправительное учреждение, в котором ты будешь заключен. — По какому обвинению? — В твоей больничной карте нет ни одного четко выставленного диагноза, — начала она, а Гарри встрепенулся, кинувшись вперед и хватая папку с знакомой обложкой и фотографией в углу. — Откуда она у вас? — Профессиональный секрет, — подмигнула Панси, выдергивая карту из пальцев Поттера. — Ты получишь срок и срок немалый, но его можно будет существенно сократить. Готов ли ты отказаться от той милой сделки с бывшими опекунами по продаже дома и сможешь ли ты продержаться до закрытия дела без лекарств, припадков, сделав вид, что никогда не был болен? Решай, Гарри, и решай сейчас. Решай сейчас — пуля в лоб или самый медленнодействующий яд в мире. Решай, сможешь ли ты побороть собственный разум с которым сражался много лет. Боже, как же хорошо, что никто не знает о Малфое. Знала бы она, ни за что бы не задала такой вопрос, просто махнула бы рукой, посоветовав пойти хоть на какую-нибудь сделку, чтоб вместо двадцати лет получить пятнадцать. Всё сразу стало бы понятно, не пришлось бы и в больничную карту заглядывать. — Если благодаря этому я отсижу меньше… — Существенно меньше. — Тогда я согласен. * * * Человечество изобрело массу примечательных пыток, но даже царица Парисатида, обрёкшая убийцу своего сына на медленную смерть от поедающих его плоть червей и личинок, пытка которыми длилась целых восемнадцать дней, не догадывалась, что самое страшное в этой пытке. Ожидание. Ожидание — прошивало насквозь точнее «Железной Девы», разрывало изнутри почище «колыбели Иуды», сводило с ума быстрее, чем «шири». Ожидание приговора, ожидание удара, ожидание кого-нибудь, кто скажет, что всё в порядке. Скажет: «Мир не сошёл с ума, всё в порядке. Люди вокруг — не звери. Они не смотрят на тебя с ненавистью, не желают тебя убить. Мир не сошёл с ума, а вот ты, возможно, да». День растягивается, превращаясь в нечто аморфное. Ты точно помнишь, что вставал, ел, работал, читал, разговаривал с кем-то, делал что-то. О чём? О чём они здесь разговаривали? Гарри не помнил. Вжимаясь лицом между ледяных прутьев решетки, он силился вспомнить, о чем разговаривал сегодня. Что говорил? Отвечал что-то? Почему тот здоровый парень, на вид старше возраста заключенных Рединга, не сломал ему шею, как и обещал, когда Гарри уронил на него свой поднос? Что произошло? Ему перестало принадлежать даже время. Словно кто-то ухватил его за край и растянул, соединив концы, превратив в замкнутый круг, в котором можно определить, что прошел день, только благодаря лоскутку тюремного неба, которое за ночь меняло обличье. Ожидание. Мучительно-долгое. Ожидание неизвестно чего. Ожидание чего-то определенного, должного произойти с доскональной точностью, но не происходившего, сколько бы не менялись облака на небе, сколько не меси тяжелыми ботинками грязь. Малфой, Боже, ну когда же ты появишься? * * * В самом начале долгой ночи, в небе за моим окном загораются две звезды — одна сияет ярко, демонстрируя огромные свои размеры, вторая лишь скромно поблескивает. Вместе они, как глаза подслеповатого бога, что смотрит на меня с небес. Расстояние между ними в десятки раз больше, чем расстояние, отделяющее их от Земли и моего взора, но если вытянуть руку и прищурить глаза, то зазор между ними составляет ширину ногтя указательного пальца. Мы и есть эти звезды, Драко. Одна сияет так ярко, что затмевает собой остальные звезды, и близость этих звездных братьев так же неправдоподобна, как и наша с тобой схожесть. Мы безнадежно разные. Оттого я так зол на тебя — если бы я имел хоть десятую долю шансов, выпадающих тебе, хоть сотую частицу удачи, из которой состоишь ты, звездный мальчик, ох, если бы… Ты можешь ненавидеть меня столько, сколько тебе угодно. Но я не могу. Мне невыносимо неведение о твоей судьбе. Как ты? Чем занят? Помнишь меня? Помнишь, конечно. Ведь читаешь это письмо. Или выбросил? Глупый вопрос — если ответ положительный, то ты и знать не будешь, что я жду ответа. Просто я ужасно скучаю по тебе. <empty-line> — Заключенный, — в качестве приветствия процедил надзиратель, доставая из стопки папок одну и открывая её. Задумчиво перелистнув несколько страниц, он вскинул взгляд темных глаз на Гарри, мнущегося у двери, роняя: — Сядьте. Осторожно присев на краешек стула, Поттер уставился на чернильницу, сделанную в форме черепахи. Совершенно убогая вещица, но только так он мог заставить себя не пялиться на Муди, надзирателя, которому было предписано периодически совершать безрезультатные попытки разговора с заключенным Поттером. — Через четверть часа вас будет ожидать посетитель, — пророкотал он голосом, схожим с шумом падающих камней. Нахмурившись, Гарри переспросил: — Посетитель? Меня? — Посетитель, — подтвердил Муди, поджав изувеченные губы. — Вас. — Но в мою карту не вписано никаких посетителей. — Теперь вписано. — Без моего согласия? — Можете не приходить, — он поднял на него взгляд и Поттер вздрогнул — второй, стеклянный глаз не особенно удачно гармонировал с настоящим, к тому же, зрачок вставал на место с заметным опозданием, так что выглядело это довольно жутко. Будто Муди смотрит на тебя и, одновременно, продолжает изучать бумаги на столе. — Хорошо, сэр, — Гарри поспешно поднялся. — Я могу идти? — Вали, — отмахнулся Муди, но потом проговорил в спину поспешно удаляющего Поттера: — На твоём месте я бы сходил, чтобы узнать, кто готов так раскошелиться ради встречи с тобой. Горько усмехнувшись, Гарри, незаметно нашаривая за резинкой штанов сигарету, обронил: — Я и так знаю. Миновав коридоры, лестницы, стены, выбравшись на свободу, или то, что можно назвать относительной свободой, Гарри, спрятавшись за кустом бегоний, глубоко затянулся, устало привалившись к стене. Огромные стрелки часов на башне сдвинулись, обозначив начало посещений. Минуты, составляющие четверть часа, словно пришпоренная лошадь, пронеслись мимо. Почему время течёт быстро именно тогда, когда это нужно меньше всего? Остановите его кто-нибудь! Кто-нибудь, пожалуйста. О Боже. На ватных ногах дойдя до нужного окошка, Поттер пробормотал в него своё имя, не сразу расставив буквы по нужным местам. Зашел в комнату, смотря в пол с таким интересом, словно потертые плиты превратилась в полотна времен Ренессанса. Невероятным усилием воли подняв взгляд, посмотрел на Малфоя. Он сидел на шатком стуле с таким самодовольным видом, словно тюрьма, да что там, всё графство Беркшир находилось в его единоличном владении. Вытолкнув из себя раскаленный воздух со звуком, схожим с приветствием, Гарри опустился на стул напротив. — Привет, — ответил Драко, чуть приподняв уголки губ и дернув пальцами, словно хотел прикоснуться к нему или пожать руку. Едва заметив это неловкое движение, Гарри опустил глаза, старательней, чем в кабинете Муди, силясь не смотреть в лицо Малфоя. Они молчали. Люди вокруг них, нормальные, не скованные собственной совестью, разговаривали друг с другом: матери что-то втолковывали своим бестолковым сыновьям, девушки, у кого они остались, проливали слезы, или рассказывали о чем-то невероятно важном, отцы в основном молчали, редко разоряясь на наставления, братья и сестры делились впечатлениями, друзья пытались рассмешить, а Гарри злился на Малфоя, не только за то, что он молчал, а за то, что его нельзя было отнести ни к одной из категорий посетителей. Спустя несколько минут Поттер проговорил вопросительно: — У тебя не было проблем? Малфой улыбнулся. — Если не считать за проблему муки совести. — Я серьезно, — оборвал его Поттер, и Драко пришлось ответить без привычной насмешливости: — Всё отлично. Приписали наркоманию, отправили на лечение. Райское местечко. — Я рад. — А ты как? Гарри задумался — крепко так задумался. Они никогда не говорили, что расходятся. Непросто говорить, что расходишься с тем, с кем, вроде как, и не был. Хочешь притвориться, что всё окей? Хрен тебе. — Жизнь пестрит красками, — заговорил Поттер. — Каждый день я, с мочалкой или лопатой в руках, срывая горло, ору псалмы, как Оскар Уайльд когда-то. Сплю в гробу с номерным знаком на двери, но никто не даёт мне сдохнуть, а смертной казни больше нет, так что это замкнутый круг. Неудивительно, что в таком замкнутом месте, где меня заперли, даже время зациклилось. Малфой даже рот приоткрыл от удивления. Собравшись с собой, попытался разрядить обстановку: — Здесь на входе его мемориал. Ты знал? Злобно усмехнувшись, Гарри, стряхнув с себя оторопелость, придвинулся ближе и проговорил, смотря в самую глубь глаз напротив: — За стеной в десять футов, за стеной, за которую я не выйду еще много лет, есть калитка, всегда открытая настежь, символизирующая тем самым свободу, — он облизал пересохшие губы, чеканя: — Конечно, я знаю, что она там есть. — Ладно, я понял, прости, — Малфой провел по лицу ладонью, пряча глаза. Гарри поправил очки, не совсем доверяя увиденному, протянул руку, взяв Драко за подбородок и вынуждая поднять глаза. Одернув пальцы, Поттер, поведя плечами, откинулся на спинку стула, ошарашенно пялясь в пустоту. — Гарри? Он поднял голову, взглядом встречаясь с грозовыми глазами, всё еще влажными от сдерживаемых слез. — Ты прав — я виноват в этом. Я не должен был вмешиваться, не имел права влезать в твою жизнь. — Я хотел этого. — Но ты хотел не этого, — он сделал неопределенный жест рукой, указывая на себя и на Гарри. — Может, терапия пошла мне на пользу, а может ты сумел вправить мне мозги, но я хочу всё исправить. Если только ты дашь мне шанс. Исправить? Что исправить, Драко, черт бы тебя побрал, говори точнее. Потому что не так-то много есть вещей, которые ты в силах исправить, а те, что в силах, больно вспоминать. Скажи, что хочешь начать всё с начала. Скажи, сукин ты сын. — Мы можем остаться друзьями? Ну не настолько же с начала, черт побери. Гарри ошарашенно моргал, чувствуя себя последним трусом, жалким типом. Как сильно одиночество должно овладеть тобой, чтобы ты сам начал умолять его быть просто другом? Насколько явственно должны проступать симптомы, чтобы ты, как брошенный пёс, ждал своего хозяина с глазами, полными слез, принимая подачки, как величайший дар? Достаточно ли сильно ты помешался на Драко Малфое? — Да, конечно. Мы можем остаться друзьями.