Седьмое правило

Стены, стены, стены. Здесь так много стен. Их даже невозможно подсчитать — да и как просчитать бесконечный бетонный лабиринт? Считать линии или считать стены каждой комнаты? Их всё равно слишком много. Слишком, слишком много. А еще они давят. Сжимают в своём кулаке всё, до чего дотянулись, обращая в пыль, в каменную крошку, превращая тебя самого в декорацию этого древнего лабиринта. Но ведь в лабиринте не бывает четвертой стены. Тупики в достатке, но кому нужно возводить еще одну стену? Какой сумасшедший архитектор решил, что это удачная идея? Боже. Стена, у которой стоит кровать, длиннее на полтора шага. На полтора шага и ширину ладони, в то время, как противоположная стена короче на ширину ладони. Кривые стены. Может, такого не было при строительстве, может, допустили ошибку, а может здание повело от старости. В особенности там, где находились тупики с четвертой стеной, или карцеры, если говорить по рединговски. Карцеры для особо провинившихся. Тупики для буйных. Гарри заходил на трехсотый круг, или на две тысячи семьдесят пятый шаг, когда услышал знакомый голос из вентиляции под самым потолком: — Хэй, еще не вскрыл вены без меня? Улыбнувшись, он вскочил на кровать, вглядываясь, за каким-то чертом, в грязные дыры решетки, отвечая: — Праздную свободу от твоей болтовни. — А почему меня не позвали? — Это было бы нелогично. — Логично, — рассмеялся Джерри. — Колина перевели в строгач. — Не делай вид, что сожалеешь об этом, — отрезал Гарри, опускаясь на кровать и прижимая ноги к груди. Из решетки послышалось: — Мне не за чем его жалеть — он заслужил. — Но я жалею. Ты вынудил меня! — эхом отражается от стен. — Тихо, — он замолчал и Гарри подобрался, словно мимо него сейчас проходил охранник. Спустя несколько минут Джерри подал голос: — Если не будешь буянить, я тебе почитаю. Поттер, скрестив руки на груди, пробурчал негромко: — Не буду, — затем громче: — Как ты нашёл меня? — Здесь над кустом грозовая туча нависла, видимо питаемая испарениями твоего отчаяния… — Боже, заткнись уже и прочти мне чертову книгу! — Ну, не книгу, но заинтригую тебя парой абзацев… — Читай уже. Гарри не слышал шелест — он его представил. Закрыв глаза, вообразил Джерри, сидящего под чахлым кустом с книгой в руках, зачитывающим строки с той громкостью, что позволяли охранники, находящиеся на территории: — Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы. Первые сорок дней с ним был мальчик. Но день за днем не приносил улова, и родители сказали мальчику, что старик теперь уже явно salao, то есть «самый что ни на есть невезучий», и велели ходить в море на другой лодке, которая действительно привезла три хорошие рыбы в первую же неделю. Мальчику тяжело было смотреть, как старик каждый день возвращается ни с чем, и он выходил на берег, чтобы помочь ему отнести домой снасти или багор, гарпун и обернутый вокруг мачты парус. Парус был весь в заплатах из мешковины и, свернутый, напоминал знамя наголову разбитого полка. Старик был худ и изможден, затылок его прорезали глубокие морщины, а щеки были покрыты коричневыми пятнами неопасного кожного рака, который вызывают солнечные лучи, отраженные гладью тропического моря. Пятна спускались по щекам до самой шеи, на руках виднелись глубокие шрамы, прорезанные бечевой, когда он вытаскивал крупную рыбу. Однако свежих шрамов не было. Они были стары, как трещины в давно уже безводной пустыне. Все у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается. Поттер не стал говорить, что уже прочёл книгу, а недавно и вовсе перечитал, благо позволяла работа дежурного в библиотеке. Но он слушал с благодарностью, которую только и может испытывать человек в тупике с четвертой стеной, зацикленный во времени, запертый в своём одиночестве. Ему теперь уже больше не снились ни бури, ни женщины, ни великие события, ни огромные рыбы, ни драки, ни состязания в силе, ни жена. Ему снились только далекие страны и львята, выходящие на берег. Словно котята, они резвились в сумеречной мгле, и он любил их так же, как любил мальчика. Но мальчик ему никогда не снился. * * * — Нам когда-нибудь придется об этом поговорить, — шептал Джерри, склонившись к столу так низко, что едва не лежал на нём. Тюремные будни сливались в один долгий, нестерпимо долгий день, и Гарри не помнил, как в нём возник Джерри. Он прибился, словно щенок, напуганный и такой же игривый, когда первый страх отступил. Джерри Ортега был невысок и худощав, темноволос, заметно подслеповат на правый глаз — во время чтения или в попытках что-то разглядеть, он его закрывал, пытаясь рассмотреть здоровым глазом, что не всегда у него получалось, но очков не носил. Когда Гарри, привыкнув к компании, решился узнать, за что Джерри оказался в Рединге, он лишь ответил, что сделал то, чего не стоило делать. Это могло означать как кражу, так и тройное убийство, но Поттеру было глубоко фиолетово — впервые за долгое время он с кем-то разговаривал и не чувствовал себя при этом психом. Сейчас он переживал, что перестал быть психом только по одной причине — Джерри еще более двинутый. Он везде видел тайные заговоры, весь мир был для него загадкой, которую он намеривался разгадать. Так и теперь, найденная в одной из книг карта не давала ему покоя, он рассматривал её, изучал, запоминал, Гарри казалось, что попроси он нарисовать её, Джерри бы смог это сделать с закрытыми глазами. Ортега уверился, что это карта тюрьмы, с одним недостатком — это было не так. День за днём Поттер увиливал от разговора, потому что знал, каково это — услышать от близкого человека, что ты псих. Что ты двинулся, зациклился и что, вероятно, у тебя какой-нибудь синдром. Поттер молчал и делал вид, что обижен. Не объяснял, правда, на что, но этого было явно недостаточно — день за днём Ортега всё сильнее и навязчивей наседал на друга со своими разговорами о побеге. — Слушай, можно пройти по северному коридору до приёмной Луизы — у неё приливы, понимаешь? Гарри, уныло пережевывая вялый салат, вскинул брови. — Климакс у неё. А-а, не важно, — отмахнулся он, придвигаясь еще ближе. — Она открывает окно. Не окно, конечно, там дверь металлическая из трех секций — для габаритных грузов и не очень, так вот, третью секцию она отпирает, чтобы проветрить помещение. И если мы… — Я не соглашался на это, — отрезал Поттер, поднимаясь. — Я готов терпеть твой треп об этом, но не думай, что я пойду за тобой. Он встал, направляясь к урнам и сбрасывая в них остатки еды с подноса. Положив его на верх стопки, Гарри, обернувшись, не увидел Джерри за их столом. * * * Он улыбнулся, входя в тускло освещенную комнату для посещений, в которой кроме Паркинсон никого не было. Адвокат не ответила на улыбку, только окинула его с ног до головы изучающим взглядом и вынула из портфеля коробку шоколадных кексов. — За какие заслуги? — С днем рождения, — процедила она, выжидающе смотря на охранника, выходящего за дверь. — Спасибо, — Гарри потянулся к коробке, распечатанной, что свидетельствовало об отсутствии заточки в кексах. Паркинсон хлестко ударила его по руке. — Ты же мне их принесла. — Я купила их до того, как получила это, — она положила перед Поттером листок. Окинув его взглядом, продравшись сквозь официальность текста, Гарри изрёк: — Они подозревают, что со мной что-то не так. — Нет, — отрезала Панси. — Они знают, что с тобой что-то не так. Они не интересуются, направляли ли тебя на лечение, а угрожают подать иск за сокрытие документов. — И что? — Они подают в суд на мою фирму, Гарри! — Это блеф. — Ты знаешь, что это не так. Паркинсон поджала губы, мотая головой и складывая документы в портфель. — Я не привыкла сдаваться, но в этом случае обстоятельства против меня… — Ты знаешь, что никто не возьмётся за это дело, — процедил Гарри, откидываясь на стул и складывая руки на груди. — Ты обещала помочь. — Обещала, с условием, что ты будешь держать себя в руках. — Да я эталон разумности, Панси! Я никогда не был спокойнее. — Тебя поместили в карцер на две недели. Не похоже, чтобы ты вёл себя нормально. — Это не скаутский лагерь, понимаешь? Здесь такое происходит постоянно. — Но никто не вкладывает оружие в руку соперника. Гарри молчал, напряженно стискивая пальцы. — Да, я знаю, — мягко сказала Панси. — Я говорила с Колином. — И ты поверила ему? — Ну не ему же ставили все эти диагнозы. — Они ошибаются, — голос осип. — Увы, нет. Ты болен. Я буду настоятельно рекомендовать поместить тебя в лечебницу, — она уже встала, когда до Поттера дошел смысл его слов. — Что? Нет! Ты не можешь сделать этого! Паркинсон, дважды ударив ладонью в закрытую дверь, обронила: — Уже сделала. — Какая же ты сука, — протянул Поттер. — Мне, правда, очень жаль. — Гребаная сука. Засунь извинения себе в задницу. — Прощай, Гарри, — покидая комнату. В закрывающуюся дверь Гарри метнул коробку, закричав: — И кексы свои запихни туда же! Тварь! Двуличная тварь. Заговорила зубы, вынудила, нет, приказала вести себя спокойно и Гарри вел, даже не писал Драко, потому что в письмах этих полно бессвязного бреда, который некому было больше высказывать. Он наматывал по камере круги, отжимался, считал вдохи и выдохи и только потом выходил на люди, разговаривал, спокойно и медленно, почти не ввязывался в драки, не прислушивался к шепотам, не пытался подловить на слове. Уговорил надзирателя отправить его в библиотеку, в которой почти не бывали заключенные, а если и бывали, то молчали, погруженные в чтение. Им плевать было на Поттера, у которого тряслись руки, дергались веки, не получалось моргать обоими глазами сразу или выговорить хоть слово, не закричав. И он пришел в себя, привык так жить, без таблеток и поддержки обретя некоторое спокойствие, не имея затяжных депрессий или таких же затяжных истерик по одной причине — он всегда пребывал в депрессии, но здесь никто этого не замечал. В этом главное преимущество тюрьмы. Здесь хреново всем. * * * Если я вдруг исчезну — никто не заметит. Возможно, когда в моём почтовом ящике скопится слишком много корреспонденции, тогда, возможно, кто-нибудь обратит внимание на моё исчезновение. Может, стоит набрать кредитов и не оплачивать счета, тогда меня навестят коллекторы. Хотя, возможно, они просто обведут взглядом комнату и, не заметив меня, уйдут. Я слился со стенами. Лицом как кафель, в бумажной одежде. Здесь всё так блекло. Иногда я борюсь с желанием пробить себе руку скоросшивателем, лишь бы как-то окрасить этот бело-серый мир. Будто кто-то дал мне кисти, бесцветное полотно и банку грунтовки, но, пожалуй, даже я бы не смог создать нечто более бледное. Я ведь еще здесь? Я ведь не умер, правда? У меня уже закончились аргументы, говорящие об обратном. — Это самое печальное письмо из всех, что мне доводилось читать. — Заткнись. Джерри действительно замолчал, будучи немного удивленным равнодушием друга. — Нет, серьёзно: что ты ему ответил? — Ничего я ему не ответил. Это стрит-флэш? — Чувак, — протянул Джерри, — это называется мат. Гарри уставился на шахматную доску. — Я запутался. — Ты ответишь? — На что? — На письмо, болван, — Джерри воздел руки к небу, вопрошая, за что Бог послал ему этого идиота. Идиот же, готовый спорить со своим положением, с унылым видом взирал в стену, воскрешая в памяти момент, когда решил рассказывать Джерри только правду. В памяти ничего не всплыло, и Поттер промолчал. Он отвечал на письма. Только не отсылал. Когда договор с адвокатом еще имел силу, он не лез на рожон, не выпячивал свою неадекватность, укрывшись в кустах благоразумия и спокойствия. Письма его были зеркальным отражением кристально-чистого рассудка, который Гарри демонстрировал изо всех сил. Ты думал о том, что яблоня, или другое похожее дерево, вырастая, окрепнув, даёт плоды, которые, в свою очередь, дают жизнь другим яблоням? Но что происходит между падением яблока и рождением дерева? Яблоко, измяв бока, ударяется о землю, гниёт, насыщая почву, и в этой теплой, влажной среде косточки разбухают, вгрызаются в землю и некоторое время спустя появляется яблоня. Что, если и у людей так? Что если мы, будучи детьми, постепенно гниём, наши детские косточки разбухают, становясь всё больше, до момента, пока мы не станем теми, кто может плодоносить? Может, в этом заключается взросление? Нужно хорошенько прогнить? — Это ведь метафора? Под гниением ты подразумеваешь его рак? — Что? — Гарри резко вскинул взгляд. — О чем ты? — О его нытье про бумажную одежду и кафельные стены, про рецидив, Поттер, про его рак. — Я не понимаю… — О, серьезно? — Джерри вдруг поднялся, наступая на Гарри, поспешно вскакивающего со стула и делающего несколько шагов назад. — И не понимаешь, откуда у него огромный шрам от яремной впадины до пупка? — Откуда ты знаешь? — Гарри ошалело искал выход из тупика, но за ним и по обе стороны от него были высокие стеллажи книг, и чтобы выбраться, ему придется идти напролом. — Откуда шрам, Поттер?! — заорал Джерри, брызжа слюной. Гарри прикрыл на секунду глаза, пытаясь понять, как нашел кого-то более сумасшедшего, чем он сам, и ответил: — Его пырнули в Брутусе. Пытались убить. — Но зачем врачам было разрезать его пополам? — Я не знаю! — Гарри, отступая, наткнулся на книжный шкаф лопатками. Место закончилась, воздух закончился, никто не появлялся — ни охрана, ни заключенные. — Не знаешь, откуда у него шрам или не знаешь, что у него рак? — Это просто бред какой-то, — пробормотал Поттер, но Джерри вдруг толкнул его в грудь. Ударившись спиной, Гарри зашипел, отходя в сторону в попытке обойти психованного друга, пока тот вопрошал: — Так что, Гарри, ничего не приходит на ум? — Господи, чего ты взбеленился? — Почему ты забыл? — О чём? Про рак? — Поттер ухмыльнулся, делая еще один шаг в сторону и смотря в налитые кровью глаза напротив. — Это просто смешно. Я не виноват, что тебе плохо, друг, но не нужно выводить меня. Хочешь подраться — мы найдём кого-нибудь, и тебе станет лучше. Поверь, я знаю. — Нет, не станет! Мне становится только хуже! Я всё потерял! У меня больше ничего нет! Я никогда не выберусь отсюда! Джерри толкнул его назад и на этот раз книжные шкафы оказались почему-то намного дальше. Гарри упал, крепко приложившись головой о полку, тело сковала судорога, в глазах потемнело. Темнота длилась меньше времени, чем необходимо на смаргивание жгучих слез в уголках глаз. Джерри не мог знать всего этого. Он ему не рассказывал. Не рассказывал, что у Драко есть шрам, не рассказывал о его словах, он даже писем ему не показывал. В отличие от тебя, мне никогда не говорили, что я болен, но мне так плохо. Я умираю в одиночестве. Мне так плохо. Я умираю в одиночестве. «Умираю в одиночестве», — не было метафорой. Я сошел с ума, сошел с ума, сошел с ума. Двинулся головой — окончательно. Черт. Черт. Черт. Это не может быть правдой. Не бывает выборочной амнезии. У тебя не амнезия. У тебя что-то намного хуже. «Ведь я люблю тебя!» — звенит в голове, но ответ не кажется больше форменным равнодушием. Ответ остался тем же, но стал иным. «Знаю. Мне жаль». Мне жаль, что ты влюбился в меня. Мне жаль, что я умираю. Всё стало другим. Всё. Как такое вообще возможно? Неужели такого, как он, не должны были запереть, спрятать подальше от нормальных людей, не страдающих выборочной амнезией. Хотя, они так и сделали. И что теперь? Как..? У него сорвался даже внутренний голос. Как теперь смотреть Драко в глаза? — Эй! — закричал он. — Есть здесь кто-нибудь? — тишина такая, что в ушах гудело от крови, текущей по венам. — Хоть кто-нибудь? — Я здесь, — услышал он голос Джерри из угла. Его не могло быть здесь — в лечебнице, потому что именно там оказался Поттер, перескочив из Рединга в психушку, где помимо решетки в качестве сдерживающей силы были еще и ремни, опоясывающие грудь. Как он оказался здесь? И здесь ли он? Чему удивляться, если ты забыл о Драко, просто выкинул половину его слов из памяти, проигнорировав его страдания? Не отвечал на письма, оправдываясь сумасшествием, пока он там умирал в одиночестве в тупике с четвертой стеной, только за этой стеной было нечто худшее, была коробка намного меньшего размера. Бог мой. Гарри дернулся, еще и еще. Тугие ремни давили на грудь, словно налившись свинцом, но Поттер дергался, снова и снова, пытаясь выбраться. Он ведь умирает, пока я здесь. — Кто-нибудь! Пожалуйста, кто-нибудь! — Не понимаю, кого ты зовешь? — поинтересовался Джерри, выдвинувшись из темноты угла вперёд, так, что неяркий свет, пробивающийся из окна, осветил половину его лица. — И зачем? Тебя не выпустят, ты заключенный, к тому же, псих. — Как ты узнал? И почему не рассказал раньше? — А что это изменило бы? Он, скорей всего, уже несколько месяцев как мёртв. Отвернувшись, Поттер уставился в стену, шепча сквозь стиснутые зубы: — Это всё не по-настоящему, — закрывая глаза. — Этого не может быть. — Хватит уже! От этого никому не легче! — Джерри дернул его за левое плечо, так сильно, что оно заныло. — Всё это реально! Драко не писал тебе уже несколько месяцев, и ты заплатил Криви — даже сам сделал заточку, которой он должен был тебя убить, и знаешь, что? Хочешь сделать что-то хорошо, делай это сам. — Это не по-настоящему. — Посмотри на меня! — сильно, до скрежета в суставах выворачивая плечо, вынуждая смотреть в лицо, искривленное гневом. — Посмотри! Чертов слабак! Почему ты каждый раз выбираешь самый легкий путь?! Ты всё только портишь, скатываясь на самое дно! Трус! Гарри, дьявольски усмехнувшись, хоть и криво от сумасшедшей боли в плече и груди, обронил: — Это не так. Слышишь, дерьма кусок? Это не так! Я боролся! — Отлично же у тебя получалось! Ты сбежал! Боялся смотреть, как он проживёт свою жизнь с кем-то другим! Боялся этого даже больше, чем его неминуемой смерти! Проклятый эгоист. — Бред, — прохрипел Поттер, скривившись — боль в руке стала невыносимой. — Ты мог сделать всё правильно, но нет, — это ведь слишком сложно, не так ли? Лучше продавать наркотики, лучше скрываться от единственного человека, считающего тебя нормальным, пока он не сдохнет, задушенный опухолью. В этом заключался твой план? — Нет! Это неправда! Тебя здесь нет! — его швырнуло вперед, словно невидимые челюсти лабиринта разжались, выбрасывая пыльного, измученного Гарри вперёд, прямо на вишневый ковер с высоким ворсом. — Три, — дрожащим голосом закончила психотерапевт, подхватывая Гарри под грудь и силясь усадить его обратно в кресло. — Патил! Черт бы побрал эту девчонку, — она, разжав пальцы и неуверенно следя за Поттером, будто он через секунду кулём повалится на пол, быстро подошла к столу, нажимая кнопку на телефонном аппарате и приказывая: — Вызывай доктора Снейпа и пусть захватит аптечку. — Но он… — Немедленно! — и тут же оборвала связь, потому что Гарри, с мертвенно-бледным лицом, всё же завалился на бок, прижав к губам кулак и безмолвно рыдая. Все люди по-разному воспринимают одно и то же. Минерве МакГонаггал, психотерапевту Бетлемской королевской больницы казалось, что у Гарри Поттера в процессе погружения в гипноз произошел сердечный приступ. Это влекло множество проблем и меньшее их количество доставалось пациенту, вне зависимости от исхода приступа. Гарри Поттеру не казалось, что у него приступ или что у него есть какие-либо проблемы, или что какие-либо проблемы вообще существовали в его жизни. Он не замечал собственных слёз, горьких сердечных капель, залитых в глотку. Ничего не слышал и, в общем-то, не мог. Кулак сомкнулся. Мир рассыпался пеплом.